LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 9
(всего 15)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

но и тайна.
128
Приняв, таким образом, что наше окружение, а следовательно, и наше бытовое мировидение в
значительной части слагаются из функциональных симулякров, следует задаться вопросом о том,
в каких верованиях этот дефицит понятий находит себе продолжение и компенсацию. В чем зак-
лючается эта функциональная тайна вещей? — в смутной, но стойкой обсессии мира-машины,
мировой механики. Машина и «штуковина» взаимно исключают друг друга. Дело не в том, что
машина — совершенная форма, а «штуковина» — форма вырожденная; это просто
разнопорядковые величины. Машина — это реальный операторный предмет, «штуковина» же —
воображаемый. Машиной обозначается и структурируется тот или иной комплекс практической
реальности, «штуковиной» же — лишь чисто формальная операция, зато операция над миром в
целом. «Штуковина» бессильна в плане реальности1, зато всесильна в плане воображаемого.
Какая-нибудь электрическая машинка для извлечения косточек из фруктов или же новейшая
пылесосная щетка, чтобы чистить крыши шкафов, по сути, быть может, не очень-то практичны,
зато удовлетворяют нашей вере, что для каждой потребности имеется возможность механизации,
что любая практическая (и даже психологическая) трудность может быть предусмотрена, предуп-
реждена и заранее разрешена с помощью некоторого технического устройства, рационального и
абсолютно приспособленного; к чему именно приспособленного — неважно. Главное, чтобы мир
изначально выступал как объект «оперирования». Таким образом, фактически означаемым
«штуковины» является не косточка сливы и не крыша шкафа, но вся природа в целом, открытая
вновь согласно техническому принципу реальности; это целостный симулякр природы-автомата.
Вот в чем ее миф и ее тайна. Как и во всякой мифологии, здесь есть две стороны: мистифицируя
человека, погружая его в грезу о функциональности, эта мифология одновременно мистифицирует
и вещь, погружая
1
Но некоторый минимум реально-практической применимости все-таки требуется, как алиби для проекции
воображаемого.
129
ее в сферу действия иррациональных факторов человеческой психики. Человеческое, слишком
человеческое и Функциональное, слишком функциональное действуют в тесном сообщничестве:
когда мир людей оказывается проникнут технической целесообразностью, то при этом и сама
техника обязательно оказывается проникнута целесообразностью человеческой — на благо и во
зло. Мы более восприимчивы к нарушению человеческих отношений из-за абсурдно-тотали-
тарного вторжения в них техники, зато менее восприимчивы к нарушению технической эволюции
из-за абсурдно-тоталитарного вторжения в нее человеческих факторов. Между тем именно в силу
иррациональных фантазмов человека за каждой машиной вырастает «штуковина», иначе говоря за
любой конкретно-функциональной практикой появляется фантазм функциональности.
По-настоящему функциональной «штуковина» оказывается в области бессознательного; этим она
нас и привораживает. Она абсолютно функциональна, абсолютно приспособлена — но к чему? А
дело в том, что приспособлена она к некоему иному, непрактическому императиву. Миф о вол-
шебной функциональности мира соотносится с фантазмом волшебной функциональности тела.
Образ технической сделанности мира связан с образом сексуальной завершенности субъекта; в
этом смысле «штуковина» как высшая форма орудия по сути представляет собой замену фаллоса
как высшей формы операторного средства. Вообще, любая вещь — в какой-то мере «штуковина»;
в той мере в какой скрадывается ее практическая инструментальность, она может быть наполнена
инструментальностью либидинозной. Так происходит уже с игрушкой у ребенка, с каким-нибудь
камнем или деревяшкой у «первобытного» человека, с простейшей шариковой ручкой, которая
становится фетишем в глазах «нецивилизованного» дикаря, но также и с любой ни для чего не
служащей механикой или же старинной вещью у человека «цивилизованного».
В любой вещи принцип реальности всегда может быть вынесен за скобки. Стоит вещи утратить свое
конкретно-практическое применение, как она переносится в сферу nсu-
130
хической практики. То есть, проще говоря, за каждой реальной вещью стоит вещь как предмет
грезы.
Мы уже видели это в связи со старинными вещами. Но их преодоление, психическое
абстрагирование были связаны скорее с их материалом и формой, с инволютивным комплексом
рождения, тогда как в вещах псевдофункциональных, «штуковинах», происходит абстрактное
самопреодоление функционирования, и тем самым они связаны с проективно-фаллическим
комплексом могущества. Еще раз повторяем, что это чисто аналитическое разграничение, потому
что вещи лишь в реальности обладают обычно одной четкой функцией, в психике же нашей их
функциональность безгранична, в них могут найти себе место любые фантазмы. Однако в
связанном с ними воображаемом намечается некая эволюция — переход от анимической к
энергетической структуре. Традиционные вещи были по преимуществу свидетелями нашего
присутствия, статичными символами наших телесных органов. Фасцинация технических предме-
тов — иного рода, они отсылают к некоторой виртуальной энергии, и в этом смысле не столько
содержат в себе наше присутствие, сколько несут в себе наш динамический образ. Впрочем, и
здесь требуется учитывать различные нюансы, так как в современной технике сама энергетика ста-
новится скрытой, а форма изделий — обтекаемо-эллиптичной. В мире коммуникаций и
информации энергия редко выставляет себя напоказ. Миниатюризация вещей и сокращение
жестов делают менее наглядной символику1. Но это не беда: если вещи порой и ускользают от
практического контроля со стороны человека, то от его воображаемого им не уйти никогда.
Характер воображаемого следует за характером технической эволюции, и в будущем новый
характер технической действенности также вызовет к жизни новый тип воображаемого. Его облик
пока еще нелегко разглядеть, но возможно, что на смену анимистским и энергетическим
структурам воображаемого придет новый объект изучения
1
В таком мире миниатюрных, бесшумных, неопосредованных и безупречных устройств большой, наглядно зримой
вещью остается автомобиль, в котором живо ощущается присутствие двигателя и процесс вождения.
131
— кибернетические структуры воображаемого, где центральным мифом будет не миф об
абсолютной органичности или абсолютной функциональности, а миф об абсолютной соот-
носительности мира. Сегодня наша бытовая обстановка еще разделена, в неравных пропорциях, на
эти три сектора. Старинный буфет, автомобиль и магнитофон уживаются вместе в быту одной и
той же семьи; а между тем они радикально различаются по своему способу воображаемого
существования, равно как и по способу существования технического.
В любом случае, как бы ни функционировала вещь, мы переживаем это как свое
функционирование. Как бы она ни действовала, мы проецируем себя в эту действенность, пусть
даже она и абсурдна, как в случае «штуковины». И даже особенно — если она абсурдна. На этот
счет имеется знаменитая, магическая и комическая одновременно, формула: «это всегда может
пригодиться»; хотя вещь иногда и служит для чего-то определенного, еще чаще она глубинным
образом служит ни для чего и для всего сразу — именно для того, чтобы она «всегда могла
пригодиться».

МЕТАФУНКЦИОНАЛЬНОСТЬ: РОБОТ
Предельным случаем такого воображаемого проецирования являются предметы-грезы научной
фантастики, где царствует «штуковина» в чистом виде. Не следует думать, будто здесь мы
выходим за пределы повседневной жизни; в своей вольной сюжетной игре фантастика всего лишь
экстраполирует иррациональные тенденции этой жизни. Не обладая никакой пророческой
ценностью, она зато составляет ценнейшее свидетельство о нашей цивилизации, подчеркивая не-
которые свойственные ей аспекты вещей. Она практически ничего общего не имеет с реальным
будущим технической эволюции: по отношению к нему она составляет, так сказать, лишь
«предбудущее», питаясь волшебными архаизмами из репертуара уже имеющихся форм и
функций. В ней мало структурной изобретательности, зато неисчерпаемо много воображаемых
решений для удовлетворения стереотипных по-
132
требностей и функций, зачастую маргинальных и невразумительных. По сути, это апофеоз вещей-
самоделок. Но при всей своей реально-познавательной скудости она представляет собой
богатейший источник данных о том, что касается бессознательного.
В частности, в ней иллюстрируется уже рассмотренный нами глубочайший и в то же время, быть
может, иррациональнейший императив современной вещи — автоматика. Собственно, фантастика
изобрела одну-единственную сверхвещь — робота. Человеку больше нет нужды даже косить по
воскресеньям траву у себя на лужайке: косилка сама собой придет в движение и сама остановится.
Быть может, иной судьбы вещам и не дано? Предначертанный им здесь путь неуклонного
совершенствования своей функции вплоть до полной автоматизации (и даже — кто знает —
вплоть до вполне «спонтанного» самозарождения по образцу живых существ, когда кофемолки
будут, как в детском воображении, производить маленькие кофемолки)1 не столько связан с
будущей техникой человека, сколько обусловлен его современной психологией. Таким образом,
миф о роботе вбирает в себя все пути бессознательного в сфере вещей. Это символический
микрокосм человека и мира, подменяющий собой как человека, так и мир. Это синтез абсолютной
функциональности и абсолютного антропоморфизма. Его предтечу уже являет собой кухонный
комбайн («робот-Мари»). В силу этого робот по сути представляет собой мифологическое
завершение наивной фазы воображаемого, когда осуществляется проецирование непрерывной
функциональности. Действительно, подмена должна быть наглядной. Своим металлическим
корпусом, резко-отрывистыми,
1
Здесь проходит рубеж: машина, способная изготовить идентичную себе машину, технологически немыслима. То был
бы, разумеется, верх автономии, а ее дискурс всегда заканчивается тавтологией. Но наше воображаемое не может до
этого дойти, разве что ценой магически-инфантильной регрессии до стадии автоматического удвоения (вегетативного
размножения). Кроме того, подобная машина была бы и верхом абсурда: ее единственной функцией было бы
самовоспроизводство — как же ей при этом еще и горох лущить? Для человека размножение именно что не составляет
единственную функцию. Наше воображаемое не безумно — оно все время поддерживает дистанцию между человеком и
его двойником.
133
нечеловеческими движениями робот ясно показывает, что он представляет собой механический
протез, но этим лишь вернее нас фасцинирует. Если бы его двойничество с человеком доходило до
плавности жестов, он вызывал бы страх. Его дело — служить символом всецело
функционализированного и одновременно персонализированного мира, то есть символом во всех
отношениях ободряющим, в предельной мере воплощающим абстрактную силу человека, но не
впадающим при этом в тождество с ним1.
Для бессознательного робот представляет собой идеальный предмет, вбирающий в себя все
прочие, — но не просто потому, что это симулякр человека в его функциональной действенности,
а потому, что, уподобляясь человеку, он уподобляется ему не настолько совершенно, чтобы стать
его двойником; он хотя и человек, но при этом явно остается вещью, то есть рабом. В глубине
своей робот — всегда раб. Он может обладать любыми достоинствами, кроме одного, со-
ставляющего суверенную принадлежность человека, — пола. Именно в этих пределах обретает он
свою фасцинирующую силу и символическую значимость. Своей многофункциональностью он
свидетельствует о фаллическом всевластии человека над миром, но одновременно, будучи
контролируемым, подвластным, управляемым и бесполым, свидетельствует и о том, что фаллос
здесь порабощен, что сексуальность приручена и не вызывает более страха; от нее осталась лишь
послушная функциональность, воплощенная (если можно так выразиться) в похожей на меня
вещи, покоряющей весь мир, но покорной мне; наложив заклятие на эту угрожающую часть себя
самого, я теперь могу ею гордиться, как всемогущим рабом, созданным по моему образу.
1
Напомним еще раз притчу об автомате XVIII века (см. выше, глава «Абстракция могущества»): когда иллюзионист, в
качестве высшей уловки, делает механическими свои собственные жесты и чуть разлаженной свою собственную
внешность, то это опять-таки нужно для того, чтобы возвратить спектаклю его смысл — удовольствие от различия
между автоматом и человеком. Зрителям было бы слишком не по себе теряться в догадках, который из двух
«настоящий». А иллюзионист знал, что совершенство автомата важно, но еще важнее разница между ним и человеком,
так что лучше уж пускай машину принимают за человека, а человека за машину.
134
Теперь понятно, откуда берется тенденция совершенствовать каждую вещь до стадии робота.
Именно на этой стадии вещь вполне осуществляет свою бессознательную психологическую
функцию. На этой же стадии она и обретает свой конец. Ибо для робота уже невозможна
дальнейшая эволюция: он застыл в своей человекообразности и в своей функциональной
абстрактности, достигаемой любой ценой. Одновременно это и конец активной генитальной
сексуальности, ибо сексуальность, спроецированная на робота, оказывается в нем нейтрализована,
обезврежена, заклята; фиксируя эту вещь, она и сама в ней фиксируется. Такова нарциссическая
абстракция: мир научной фантастики — это мир бесполый.
Робот интересен еще и в ряде других отношений. Поскольку это мифологический предел вещи, то
в нем скапливаются все фантазмы, которыми наполнены наши глубинные отношения с
окружающей средой.
Робот — это раб, но мотив раба всегда, начиная еще с легенды об ученике чародея, связывался с
мотивом бунта. В научно-фантастических произведениях нередко происходит, в той или иной
форме, восстание роботов; имплицитно же оно подразумевается в них всегда. Робот подобен рабу,
он и очень добр и очень коварен; он очень добр, пока его сила в оковах, и очень зол, будучи
способен их порвать. А потому человек с полным основанием опасается возрождения той силы,
которую он заковал, заключил в свой образ. Сила эта — его собственная сексуальность,
обращающаяся против него самого и тем пугающая. Освобожденная, раскованная, мятежная
сексуальность становится смертельным врагом человека; это и проявляется в том, что роботы
нередко и непредсказуемо начинают вести себя «не так», превращаясь в разрушительную силу,
или же просто в том, что мы постоянно испытываем тревогу из-за такого всегда возможного
превращения. При этом человек оказывается во власти глубинных сил своей собственной психики,
сталкивается со своим двойником, наделенным его же собственной энергией, а из преданий мы
знаем, что появление двойника означает смерть. В бунте роботов происходит восстание
порабощенной фаллической энергии, и в этом и состоит смысл их механического
135
коварства (а равно и в нарушении функциональности окружающей нас среды). Здесь возможны
два сюжетных исхода: либо человеку удается обуздать «дурные» силы, и все возвращается в
рамки «добропорядочности», либо воплощенные в роботе силы разрушают сами себя, доводя свой
автоматизм до самоубийства. Мотив разладившегося робота и его саморазрушения также
распространен в научной фантастике, логически вытекая из мотива его бунта. Читательский
интерес питается здесь скрытой в вещах, в Вещи как таковой апокалиптичностью. Соблазнительно
даже связать подобный сюжетный поворот с моральным осуждением науки как люциферовского
непокорства: техника губит сама себя, и человек возвращается к благостной природе. Такой
моральный мотив, безусловно, активно присутствует в фантастических произведениях, но он
слишком наивен и одновременно слишком рационален. Мораль никогда никого не фасцинировала,
тогда как долгожданный самораспад робота доставляет нам странное удовлетворение. Устойчивая
повторяемость такого фантазма ритуального расчленения, где торжествующая функциональность
вещи достигает своего предела, обусловлена не столько моральным императивом, сколько
некоторым фундаментальным желанием. Мы смакуем здесь зрелище смерти, и если признать, что
робот символизирует порабощенную сексуальность, то приходится также признать, что его распад
доставляет человеку символическое зрелище распада его собственной сексуальности, которую он
уничтожает, предварительно подчинив своему образу. Если следовать Фрейду вплоть до
последних выводов, то можно даже предположить, что человек в этих образах взбесившейся
техники торжествует грядущее событие своей собственной смерти или, быть может, отрекается от
сексуальности, чтобы освободиться от тревоги.
К этому великому сюжету научной фантастики — «самоубийству» или же убийству вещи —
подводит нас и такое модное представление, как «хэппенинг» («Событие»), которое можно
охарактеризовать как оргиастический сеанс разрушения и унижения вещей, как ритуальное
всесожжение, где вся пресыщенная цивилизация празднует свой полный упадок и
136
гибель. В США мода на «хэппенинг» привела к его коммерциализации: там продаются красивые
сложные механизмы с зубчатыми колесами, рычагами, передачами и т.д. — настоящие чудеса
никчемной функциональности, обладающие свойством после нескольких часов действия внезапно
и бесповоротно разваливаться. Люди дарят друг другу такие вещи, и их распад, уничтожение,
смерть празднуется дружеским пиром.
Но даже если не заходить столь далеко, в некоторых современных вещах явно воплощен какой-то
фатум. Особую роль опять-таки играет здесь автомобиль. В него человек вкладывает всю свою
душу — и хорошее и дурное. Он пользуется его услугами, но одновременно принимает и, быть
может, даже ожидает от него некую роковую участь, ритуальным воплощением которой стал,
например, кинематографический мотив смерти в автомобильной аварии.

АВАТАРЫ ТЕХНИКИ
Итак, порождаемые техникой функциональные мифологии прослеживаются вплоть до уровня
своеобразного фатума, где эта техника, призванная подчинять себе мир, кристаллизуется в своей
противоположной, опасной направленности. Достигнув этого пункта, мы должны:
1 ) По-новому поставить проблему нестойкости вещей, их распада: изначально представая нам как
фактор надежности жизни, фактор равновесия, хотя бы невротического, они одновременно
постоянно являются и фактором разочарования.
2) Заново рассмотреть имплицитно заложенное в нашем обществе представление о
рациональности целей и средств в строе производства и в самом техническом проекте как таковом.
Оба эти аспекта — социоэкономическая система производства и психологическая система
проекции — способствуют дисфункциональности, противо-целесообразности вещей. Необходимо
выяснить взаимную обусловленность этих двух систем, их взаимодействие.
Техническое общество живет стойким мифом о непрерывном развитии техники и о нравственном
«отставании» от нее людей. Оба аспекта взаимосвязаны: благодаря «стагнации»
137
нравов технический прогресс получает новый облик, предстает как единственная надежная
ценность, как высшая инстанция нашего общества; тем самым получает оправдание и весь строй
производства. Под прикрытием морального противоречия уходят, таким образом, от противоречия
реального, состоящего в том, что современная система производства, работая для реального
технологического развития, сама же ему и противится (а тем самым противится и перестройке со-
циальных отношений). Миф об идеальной конвергенции техники, производства и потребления
прикрывает собой всевозможные противо-целесообразности в политике и экономике. Да и
вообще, как может система технических средств и вещей гармонически развиваться, в то время
как система отношений между производящими их людьми переживает стагнацию или регресс?
Люди и техника, потребности и вещи взаимно структурируют друг друга — к лучшему или к
худшему. В ареале той или иной данной цивилизации структуры индивида и общества связаны с
технико-функциональными особенностями едва ли не универсальным законом. Он действует и в
нашей технической цивилизации: техника и вещи страдают от той же порабощенности, что и
люди, — процесс их конкретного структурирования, то есть объективный технический прогресс,
страдает от тех же задержек, отклонений и отступлений назад, что и процесс конкретной
социализации человеческих отношений, то есть объективный социальный прогресс.
Вещи как бы болеют раком: безудержное размножение в них внеструктурных элементов,
сообщающее вещи ее самоуверенность, — это ведь своего рода опухоль. А между тем именно на
таких внеструктурных элементах (автоматике, аксессуарах, несущественных отличиях) зиждется
вся система моды и управляемого потребления1. Именно к ним, как к своему завершению,
стремится техническая эволюция. В них вещь, изначально перенасыщенная, внешне пышущая
здоровьем в своих метаморфозах, истощается в судорожно-броских изменениях формы. По словам
Льюиса Мамфорда («Техника и цивилизация», с. 341 ), «с точки зрения техники перемены в форме
и стиле суть признаки незрелости.
1
См. ниже, «Модели и серии».
138
Они знаменуют собой переходный период. Капитализм же1 сделал этот переходный период
постоянным». В качестве примера он приводит тот факт, что в Соединенных Штатах после герои-
ческой эпохи 1910-1940 годов, когда появились на свет автомобиль, самолет, холодильник,
телевизор и т.д., новые изобретения практически прекратились. Вещи улучшались, совершен-
ствовались, по-новому оформлялись — делались привлекательнее, но без структурных
нововведений. «Главное препятствие к дальнейшему, более полному развитию машины, —
продолжает Мамфорд, — состоит в том, что вкус и мода связываются с расточительством и
коммерческой выгодой» (с. 303). Действительно, с одной стороны, второстепенные усовершен-
ствования вещей, их усложнение и введение новых систем (систем безопасности, престижа)
поддерживают в обществе иллюзию «прогресса», скрадывая необходимость более глубоких пре-
образований (это, так сказать, «реформизм» вещей). С другой стороны, мода, беспорядочно
приумножая вторичные системы, является царством случая и вместе с тем бесконечного повторе-
ния форм, где, следовательно, и концентрируется максимум коммерческих поисков. Между
вертикалью техники и горизонталью прибыли, между непрестанным процессом превосходящих
друг друга технических изобретений и замкнутой системой вещей и форм, повторяющихся в
интересах производства, существует фундаментальная противопоставленность.
Здесь-то и сказывается то, что вещи призваны служить заменой человеческих отношений. В своей
конкретной функции вещь — это разрешение некоей практической проблемы. В несущественных
же своих аспектах это разрешение некоего социального или психологического конфликта.
Именно такова современная «философия» вещи у Эрнста Дихтера, пророка исследований
мотивации: она сводится к убеждению, что любое напряжение, любой индивидуальный или
коллективный конфликт разрешимы посредством некоторой вещи («Стратегия желания», с. 81).
Как на каждый день в году есть свой святой — так и для каждой проблемы есть своя вещь;
1
Безусловно, для целого исторического периода влияние капитализма было здесь решающим. Но с достижением
известного уровня технической эволюции и доступности изделий и благ все становится не столь ясно.
139
главное — в нужный момент изготовить ее и выбросить на рынок. Если Дихтер видит в этом
идеальное решение проблем, то Л.Мамфорд с большим основанием усматривает здесь решение
вынужденное и критически рассматривает всю нашу цивилизацию через подобную концепцию
вещи и техники как подмены человеческих конфликтов: «Механическая организация зачастую
представляет собой временную и дорогостоящую замену настоящей социальной организации или
же здоровой биологической адаптации» (с. 244). «В некотором смысле машины санкционируют
собой неэффективность общества» (с. 245). «В нашей цивилизации машина отнюдь не является
знаком могущества социального строя, но знаменует нередко его бессилие и паралич» (с. 366).
Нелегко определить, во что обходится обществу в целом такое отвлекающее действие техники
(рабски зависимой от моды и форсированного потребления) по отношению к реальным
конфликтам и потребностям. Эти потери колоссальны. Если обратиться к примеру автомобиля, то
сегодня трудно даже представить себе, каким он мог бы стать потрясающим орудием перестройки
человеческих отношений, обеспечивая покорение пространства и стимулируя структурное
преобразование целого ряда технических процессов; однако он очень скоро оказался отягощен
паразитарными функциями престижа, комфорта, бессознательной проекции и т. д., которые
затормозили, а затем и вовсе заблокировали развитие его функции человеческого синтеза. Сегодня
эта вещь находится в полной стагнации. Все более абстрагируясь от своей социальной функции
транспортного средства, все более замыкая эту функцию в рамках архаических пережитков,
автомобиль переделывается, перестраивается и преображается в безумном темпе, но в
непреодолимых пределах раз навсегда данной структуры. На стадии автомобиля способна ос-
тановиться в своем развитии и целая цивилизация.
Следует разграничивать три уровня, на которых параллельно происходит эволюция:
— техническое структурирование вещи (конвергенция функций, их интеграция, конкретизация,
экономия),
— параллельное структурирование мира и природы (победа над пространством, контроль над
энергией, моби-
140
лизация материи; все большая информированность, взаимосоотносительность мира),
— структурирование человеческой практики, индивидуальной и коллективной, в сторону все
большей «относительности» и мобильности, открытая интеграция и «экономия» общества
аналогично тому, что происходит в передовых технических изделиях. В таком случае приходится
констатировать, что при всей несогласованности, связанной с собственной динамикой каждого из
этих трех уровней, их развитие по сути синхронно замедляется или же замирает. Техническое
изделие, достигнув требуемого результата и застыв на этом уровне (в случае автомобиля это
частичная победа над пространством во втором аспекте), в дальнейшем лишь коннотирует эту не-
подвижную структуру, все более захлестываемую всякого рода субъективными мотивациями
(регресс в третьем аспекте). И тогда автомобиль, например, утрачивая свою динамику как тех-
нического изделия (регресс в первом аспекте), начинает не-подвижно-взаимодополнительно
соотноситься с домом: дом и машина составляют замкнутую систему, психически нагруженную
условными человеческими значениями, так что машина, вместо того чтобы служить фактором
отношений и обмена между людьми, всецело превращается в предмет чистого потребления. «Не
только старые технические формы тормозили собой развитие неотехнической экономики, но и но-
вейшие изобретения нередко содействовали тому, чтобы поддерживать, подновлять и
стабилизировать структуру устаревшего строя» (Мамфорд, с. 236). Автомобиль уже не устраняет
преграды между людьми — напротив, люди делают эти самые преграды его нагрузкой.
Побежденное пространство разделяет их еще более непроходимо, чем непобежденное1.
1
В этом смысле понятно, что и кино и телевидение прошли или проходят мимо своих грандиозных возможностей
«переменить жизнь». Как пишет Эдгар Морен («Кино и человек воображаемый», с. 15), «никого не удивляет, что
кинематограф с самого своего рождения круто отошел от своих очевидных научно-технических задач, вступил в стихию
зрелищ и превратился в «кино»... Бурный подъем «кино» обернулся атрофией таких его потенций, которые могли бы
показаться вполне естественными». И далее он показывает, каким образом медлительность технических нововведений в
кинематографе (освоение звука, цвета, объемности) связана с его эксплуатацией как потребительского «кино».
141

ТЕХНИКА И СИСТЕМА БЕССОЗНАТЕЛЬНОГО
Следует, однако, задуматься о том, не обусловлена ли изначально эта относительная стагнация
форм и технических средств (а в дальнейшем, в главе «Модели и серии», мы убедимся, что такой
систематический дефицит чрезвычайно эффективен в плане социальной интеграции) еще и чем-то
иным, кроме своекорыстного диктата определенного строя производства, кроме абсолютной
инстанции социального отчуждения. Иначе говоря, представляет ли собой недоразвитость вещей
«несчастную случайность социальной жизни», по выражению Л. Мамфорда? (Если бы люди были
здесь «ни при чем» и в неполноценности нашей техники был бы повинен один лишь строй
производства, то это была бы в самом деле несчастная случайность, некое необъяснимое
противоречие, равно как и в обратной ситуации — в буржуазной легенде об «опережающем»
развитии техники и «отставании» человеческой морали.) Фактически же никакой случайности
здесь нет, и хотя очень большую роль действительно играет здесь систематическая эксплуатация,
осуществляемая определенным строем производства (структурно связанным с определенным
социальным строем) по отношению к целому обществу с помощью особой системы вещей, — в то
же время система эта столь прочна и стабильна, что невозможно не заподозрить некую
согласованность между коллективным строем производства и индивидуальным (пусть и
бессознательным) строем потребностей; согласованность как тесные отношения негативного
сообщничества, как взаимообусловленность между дисфункциональностью социоэкономической
системы и глубинным воздействием системы бессознательного, о чем мы уже начали говорить в
нашем анализе робота.
Коннотация и персонализация, мода и автоматика сходятся вместе во внеструктурных элементах,
которые вовлекаются в систему производства, систематизируясь в своих иррациональных
мотивациях; быть может, это оттого, что у человека просто нет ясной воли и возможности
преодолеть свои собственные архаические структуры проекции; по крайней мере, в нем есть некое
глубинное сопротивление, не да-
142
ющее поступиться своими субъективно-проективными возможностями и их бесконечной
повторяемостью ради какой-то конкретно-структурной эволюции (одновременно технической и
социальной); проще говоря, имеется глубинное сопротивление, не дающее поставить
рациональный порядок на место случайной целенаправленности наших потребностей. Очевидно,
здесь в способе существования вещей, да и самого общества, происходит роковой поворот.
Начиная с известного уровня технической эволюции, по мере удовлетворения первичных
потребностей у нас, видимо, появляется новая, не менее, а то и более сильная потребность —
важна не столько настоящая функциональность вещей, сколько их фантазматическая,
аллегорическая, подсознательная «усвояемость». Почему автомобили не получают иных форм (на-
пример, с кабиной спереди и обтекаемыми контурами, позволяющими человеку эффективно
переживать покрываемое им пространство, чтобы машина не подменяла для него дом или же
самого субъекта, одержимого желанием стать метательным снарядом)? Возможно, потому, что
нынешняя форма, создаваемая по абсолютно-недосягаемому образцу гоночных машин с их
непомерно длинным капотом, дает возможность спроецировать на себя нечто более существенное
и более важное, чем любые достижения в искусстве пространственного перемещения?
Человек, видимо, нуждается в том, чтобы мир был наполнен еще и таким бессознательным
дискурсом, а тем самым остановлен в своей эволюции. В этом направлении можно зайти очень
далеко. Если внеструктурные элементы, в которых явно кристаллизуются самые стойкие желания
человека, представляют собой не просто параллельные функции, усложняющие и дополняющие
структуру, но именно нарушения, прорывы функциональной цепи, отклонения от объективно-
структурного порядка; если целая цивилизация, как мы видим, отходит тем самым от реального
преобразования своих структур и если все это не случайно — позволительно задаться вопросом,
не склоняется ли человек, по ту сторону мифа о функциональной расточительности («персо-
нализированном изобилии»), фактически скрывающего собою обсессивную озабоченность
собственным образом, не склоняется ли он скорее к дисфункциональности, нежели
143
ко все большей функциональности мира. Быть может, человек сам играет в эту игру
дисфункциональных нарушений, в результате которой нас обступают вещи, застывшие в своем

<< Пред. стр.

страница 9
(всего 15)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign