LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 8
(всего 15)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

связана с ее перверсивным модусом. Хотя наиболее четко, в наиболее кристаллизованной своей
форме перверсия по отношению к вещам проявляется в фетишизме, мы вполне можем разглядеть,
что и во всех частях системы, организуясь согласно одним и тем же целям и модусам,
обладание/страсть к вещам представляет собой, так сказать, смягченный модус сексуальной
перверсии. Действительно, подобно тому как в обладании разыгрываются дискретность серии
(реальной или виртуальной) и выбор одного привилегированного элемента, так же и сексуальная
перверсия состоит в том, что другой человек как объект желания не может быть понят в своей
целостно-личностной единичности, а лишь как нечто дискретное; он превращается в парадигму
различных эро-
1
Разочарование как внутреннюю движущую силу регрессивной системы и серийности не следует путать с нехваткой, о
которой говорилось выше, — то был, напротив, фактор выхода за рамки системы. При разочаровании субъект
продолжает инволюцию внутри системы, при нехватке осуществляет эволюцию (относительную) к миру.
112
тических частей своего тела, одна из которых оказывается объектным кристаллизатором желания.
Эта женщина — уже не женщина, а лоно, грудь, живот, бедра, голос или лицо, что-то одно в
особенности1. Тем самым она становится «предметом», образуя серию, элементы которой
перебираются желанием, а означаемым серии реально является уже вовсе не любимый человек как
личность, а сам же субъект в своей нарциссической субъективности, коллекционирующий-
эротизирующий сам себя и делающий из любовных отношений самонаправленный дискурс.
Это неплохо иллюстрирует собой вступительная сцена фильма Ж.-Л.Годара «Презрение», где на
фоне кадров «обнаженной натуры» происходит следующий диалог:
— Ты любишь мои ступни? — спрашивает она. (Заметим, что на протяжении всей сцены она
разглядывает себя в зеркале, и это немаловажно: через свое отражение она сама себя расценивает
как зрелище, то есть нечто уже обладающее пространственной дискретностью.)
— Да, люблю.
— Ты любишь мои ноги?
— Да.
— А мои бедра?
— Да, — говорит он опять, — я их люблю. (И так далее снизу вверх, вплоть до волос.)
— Значит, ты любишь меня целиком.
— Да, я люблю тебя целиком.
— Я тоже, Поль, — говорит она, резюмируя всю ситуацию.
Возможно, авторы фильма усматривали в этом здоровую алгебраичность демистифицированной
любви. Однако такое абсурдное воссоздание желания по частям есть нечто в высшей степени
чуждое человеку. Распадаясь на серию своих телесных частей и превращаясь в чистый предмет,
женщина далее и сама включается в серию всех прочих женщин-
1
В пределе это могут быть волосы, ступни ног, а если регрессия зайдет еще дальше, то и фетишистская кристаллизация
детализации и безличности предельно далеко от живого человека, в подвязке или бюстгальтере; перед нами вновь
материальная вещь, для обладания которой характерна полная устраненность чужого присутствия.
113
предметов, по отношению к которой она лишь один элемент из многих. Согласно логике такой
системы возможна лишь одна деятельность — игра подстановок. Именно это мы и и отмечали как
источник коллекционерского удовольствия.
При любовных отношениях такое раздробление предмета на детали в аутоэротической системе
перверсии тормозится живой целостностью другого человека1. Зато в отношении материальных
вещей оно является правилом, особенно когда речь идет о достаточно сложных механизмах,
поддающихся мысленной разборке. Например, об автомобиле можно сказать «мои тормоза», «мое
крыло», «мой руль». Говорят «я торможу», «я сворачиваю», «я трогаюсь». В плане обладания все
органы, все функции вещи могут быть по отдельности соотнесены с нашей личностью. Здесь
имеет место не персонализация на социальном уровне, а процесс проективного характера — то,
что характеризуется глаголом «быть», а не «иметь». Применительно к лошади такое смешение
было бы невозможно, хоть она и явилась для человека необычайно мощным средством превзойти
себя. Дело в том, что лошадь не собрана из отдельных деталей, а главное, она обладает полом.
Можно сказать «моя лошадь» или «моя жена», но на этом именование такого рода собственности
прекращается. Все, что обладает полом, противится проективному раздроблению, а стало быть, и
тому способу освоения, который мы охарактеризовали как аутоэротическую страсть и, в
предельном случае, как перверсию2. По отношению к живому существу еще можно сказать мое, но
уже нельзя сказать я, как это говорят об автомашине, символически присваивая себе ее функции и
органы. Регрессия здесь не безгранична. Лошадь может получать очень сильную психическую
нагрузку (такими мотивами, как скачка по-
' Потому-то в подобном случае страсть и обращается на фетиш, где живой сексуальный объект радикально упрощен до
некоторой вещи, эквивалентной пенису и осмысляемой как таковая.
2
В этом смысле собственническое самоотождествление с живым существом срабатывает постольку, поскольку
последнее воспринимается как бесполое — например, маленький ребенок. «Что, «у нас» головка болит?» — говорят
младенцу. Или даже так: «Ах, «у меня» головка болит!» По отношению к существу, обладающему полом, такое
отождествляющее смешение блокируется страхом кастрации.
114
левого сношения или мудрость Кентавра: его лицо — пугающий фантазм, связанный с образом
отца, а в его спокойствии — также и ограждающая сила Хирона-воспитателя) — но эта нагрузка
никогда не бывает упрощенно-нарциссической, не принимает форму обедненно-
инфантилизированной самопроекции в ту или иную структурную деталь автомобиля (по аналогии
и едва ли не по смешению с разъятыми составными частями и функциями человеческого тела).
Лошадь обладает символической динамикой лишь постольку, поскольку невозможно
отождествить себя с ее частными функциями и органами, а значит и исчерпать отношения с нею в
аутоэротическом «дискурсе», имеющем дело с разрозненными членами.
Подобная фрагментация и регрессия предполагают и особую технику, технику автономизации
частичного объекта. Так, женщина, распавшись на синтагму различных эрогенных зон, обречена
на чистую функциональность наслаждения, которой и соответствует некоторая эротическая
техника. Это объективирующе-ритуализирующая техника, маскирующая страх личностного
отношения, а также дающая субъекту реальное (жестуальное, действенное) алиби и внутри самой
фантазматической системы перверсии. Действительно, всякая психическая система нуждается в
каком-то «обеспечении», в какой-то связи с реальностью, в каком-то техническом «обосновании»,
то есть алиби. В этом смысле акселератор в выражении «я даю газ», или же фара в выражении
«моя фара», или же весь автомобиль в выражении «моя машина» служат реально-технической
опорой для нарциссического обращения вспять психических импульсов, которым не дают дойти
до реальности. То же самое происходит и в эротической технике, которая признает себя таковой:
благодаря ей мы из генитальной сферы, где возникает реальность и удовольствие, попадаем на
уровень регрессивно-анальной серийной систематики, для которой эротическая жестуальность
представляет собой лишь алиби.
Как мы видим, техника отнюдь не всегда бывает «объективной». Она объективна тогда, когда она
социализирована, включена в технологию и формирует новые структуры. Напротив, в бытовой
сфере она всякий раз оказывается удобным полем для регрессивных фантазмов, потому что в ней
всегда заложена некоторая возможность деструктурации. Будучи
115
собраны и смонтированы вместе, детали технического предмета обладают связной логикой. Но в
нашем сознании такая структура страдает нестойкостью: своей функцией она связана с внешним
миром, и для нашей души она формальна. Структурно иерархизированные элементы могут в
любой момент распасться и сделаться эквивалентными друг другу в парадигматической системе,
где субъект развертывает сам себя. Вещь изначально дискретна и легко дисконтинуализируется
мыслью — тем более легко, что вещь (особенно техническое изделие) уже не связана, как прежде,
с человеческой жестуальностью и энергией. Автомобиль потому и представляет собой, в
сравнении с лошадью, такой прекрасный предмет нарциссической манипуляции, что для
управления лошадью необходимы мускульные движения, жестуальность равновесия, — тогда как
управление машиной, напротив, является упрощенным, функциональным и абстрактным.

ОТ СЕРИЙНОЙ МОТИВАЦИИ К МОТИВАЦИИ РЕАЛЬНОЙ
На протяжении всего нашего анализа мы пренебрегали самой природой коллекционируемых
вещей; занимаясь их систематикой, мы не принимали во внимание их тематику. Между тем
очевидно, что картины мастеров коллекционируются иначе, чем сигарные кольца. Прежде всего,
коллекционирование (от colligere — выбирать и собирать) — это не просто накопительство.
Низшую стадию образует накопление субстанций: старых бумаг, продуктов, — лежащее на
полпути между оральной интроекцией и анальной задержкой; далее идет серийное накопление
одинаковых предметов. Коллекция находится уже в области культуры; она ориентирована на
предметы дифференцированные, зачастую обладающие меновой стоимостью и составляющие
«предмет» хранения, торговли, социального ритуала, демонстрации, — бывает, даже источник
дохода. В них объект сопровождается проектом. Не переставая отсылать друг к другу, они
вовлекают в эту игру внешнюю социальную действительность, человеческие отношения.
Однако даже и там, где сильна внешняя мотивация, коллекция всегда остается подвластна
внутренней систематике, обра-
116
зуя в лучшем случае компромисс между той и другой; даже если дискурс коллекции обращается к
людям, прежде всего он все-таки обращен к самому субъекту. В нем везде четко прослеживается
серийная мотивация. Как показывают социологические опросы, покупатели книжных серий
(«10/18», «Что я знаю?»), однажды втянувшись в собирание данной серии, продолжают покупать
даже те ее тома, которые им неинтересны: внутреннее различие в рамках серии уже само по себе
создает достаточный формальный интерес, заменяя интерес реальный. Мотивация покупки
происходит по чисто ассоциативному правилу. Сходным образом ведет себя и тот читатель,
которому чтение доставляет удовольствие лишь тогда, когда вокруг расставлены все его книги;
при этом неповторимость данной конкретной книги стремится к исчезновению. Собственно,
значимой становится уже не столько сама книга, сколько момент ее помещения в общий ряд на
библиотечной полке. И обратно, покупателю той или иной книжной серии, однажды «отставши»
от нее, очень трудно включиться снова — он уже не покупает даже те тома, что представляют для
него реальный интерес. Этих наблюдений достаточно для четкого разграничения двух разных
мотиваций, взаимно исключающих друг друга и уживающихся вместе лишь в порядке
компромисса, причем серийная мотивация по инерции явно имеет тенденцию преобладать над
диалектической мотивацией интереса1.
Но и чистое коллекционерство может иметь выход на реальные интересы. Человек, поначалу
покупавший систематически все выпуски серии «Что я знаю?», в дальнейшем
1
Такое разграничение серийного удовлетворения и собственно удовольствия очень существенно. Во втором случае
перед нами как бы удовольствие от удовольствия, где удовлетворение превосходит само себя и утверждается как
отношение к чему-то или кому-то. В серийном же удовлетворении это «что-то» или «кто-то», второй член, благодаря
которому удовольствие и обретает свое качество, — исчезает, отсутствует, не получает удовлетворения; в результате
удовлетворение отбрасывается в серийную череду, проецируя вширь необретенную целостность и компенсируя ее
повторением одного и того же. Вот почему люди, однажды перестав читать покупаемые ими книги, покупают их все
больше и больше. И потому же многократное повторение полового акта или же смена партнеров бесконечно
компенсируют собой исчерпанность любовных открытий. Удовольствие от удовольствия ушло — остается
удовлетворение. Одно исключает другое.
l17
часто начинает ориентировать свое собрание на какую-то определенную тематику — скажем,
музыку или социологию. На известном количественном уровне накопления становится возможной
избирательность. Однако здесь нет какого-то абсолютного правила. С одной стороны, можно с
одинаковым регрессивным фанатизмом коллекционировать картины мастеров и этикетки от
камамбера, а с другой стороны, у детей коллекции марок постоянно служат источником обмена.
Таким образом, из тематической сложности той или иной коллекции никогда не следует с
необходимостью ее открытость в реальный мир. Самое большее, такая сложность может служить
ее признаком или приметой.
Коллекция вырывается из рамок чистого накопительства либо в силу своей культурной
сложности, либо в силу своей неполноты, незавершенности. Действительно, всякая нехватка
содержит в себе определенный императив — императив найти тот или иной недостающий
предмет. И такой императив, будучи осмыслен как поиски, страстное стремление, послание к
другим людям1, сам по себе уже разрушает смертельные чары коллекции, где субъект гибнет в
чистой фасцинации. Неплохой иллюстрацией может служить телепередача, где каждый
коллекционер, представляя публике свое собрание, упоминал при этом некую вполне оп-
ределенную «вещь», которой ему недостает, тем самым приглашая всех помочь ее добыть. Вещь,
стало быть, способна дать начало социальному дискурсу. Но одновременно следует и признать
очевидное: это способна сделать не столько наличествующая, сколько отсутствующая вещь.

САМОНАПРАВЛЕННЫЙ ДИСКУРС
Итак, для коллекции все же характерен, в тот или иной момент, разрыв с инволютивной системой
и обращение к некоторому проекту или императиву (престижному, культурному, коммерческому
— неважно, главное, вещь рано или по-
1
Однако даже и в этом случае другие люди нужны коллекционеру лишь как свидетели его коллекции, и в уже
сложившиеся отношения между субъектом и объектом они включаются лишь на правах третьего.
l18
здно ставит человека лицом к лицу с другим человеком, то есть становится посланием). И все же
сколь бы открытой ни была коллекция, в ней всегда есть некая неистребимая несоотнесенность с
миром. Чувствуя себя отчужденным, как бы рассеянным в социальном дискурсе, чьи правила ему
неподвластны, коллекционер пытается сам воссоздать такой дискурс, который был бы для него
прозрачен, чтобы он сам владел его означающими и сам же в конечном счете являлся его
означаемым. Но его проект обречен на неудачу: пытаясь преодолеть дискурс, он не видит, что
просто-напросто транспонирует открытую дискретность вещей в закрытую дискретность
субъекта, где теряет всеобщую значимость даже используемый им язык. Таким образом, попытка
обрести целостность через вещи всегда отмечена одиночеством; она не связана с коммуникацией,
и именно коммуникации в ней не хватает. Возникает, впрочем, вопрос: а способны ли вообще
вещи образовать какой-то иной язык? Может ли человек через их посредство утвердить какую-то
иную речь, кроме самонаправленного дискурса?
Коллекционер никогда не бывает безнадежным маньяком — именно потому, что собирает он
вещи, так или иначе всегда препятствующие ему дойти в своей регрессии до полной абстракции
бреда; но по той же самой причине дискурс, производимый им с помощью этих вещей, никогда не
может преодолеть некоторой своей скудости и инфантильности. Коллекционирование — всегда
процесс, ограниченный своей повторяемостью; самый его материал — вещи — слишком
конкретен и дисконтинуален, чтобы сложиться в реальную диалектическую структуру1. Если «тот,
кто ничего не собирает, — кретин», то и в собирателе тоже всегда есть что-то убогое и
нечеловеческое.
1
Иное дело, например, наука или память, которые также представляют собой коллекцию, но коллекцию фактов, знаний.
С. МЕТА- И ДИСФУНКЦИОНАЛЬНАЯ СИСТЕМА:
ГАДЖЕТЫ И РОБОТЫ
Проанализировав вещи в их объективной (расстановка и «среда») и субъективной (коллекция)
систематизации, следует теперь рассмотреть поле их коннотаций, то есть их идеологического
значения.

«ТЕХНИЧЕСКАЯ» КОННОТАЦИЯ: АВТОМАТИКА
Если формальная коннотация может быть резюмирована понятием моды1, то коннотация
«техническая» может быть сформулирована одним словом автоматика — в нем заключено
основное понятие торжествующего механицизма и мифологический идеал современной вещи.
Автоматика означает, что вещь в своей частной функции приобретает коннотацию абсолюта2.
Поэтому автоматика всюду выдвигается и воспринимается как модель всей техники.
То, как через психическую схему автоматики мы невольно приходим к «технической»
коннотации, можно проиллюстрировать примером из книги Ж.Симондона (цит. соч., с. 26). С
устранением необходимости заводить автомобильный мотор с помощью рукоятки механическое
функционирование машины делается, со строго технологической точ-
1
В данном пункте отсылаем к нашему анализу риторики форм («Смысловые элементы «среды»: формы»), а в плане
социологическом — к главе «Модели и серии».
2
Так, в плане форм «крыло» автомобиля через наглядность своей формы коннотирует абсолют скорости.
121
ки зрения, менее простым, ставится в зависимость от применения электроэнергии, черпаемой из
внешнего по отношению к системе аккумулятора; то есть технически здесь имеет место
усложнение, абстрагирование, но представляется оно как прогресс и знак современности.
Автомобили с заводной рукояткой старомодны, автомобили без рукоятки — современны,
поскольку они обладают коннотацией автоматики, фактически маскирующей их структурную сла-
бость. Разумеется, можно сказать, что устранение заводной рукоятки имеет своей не менее
реальной функцией удовлетворить стремлению к автоматике. Тогда и утяжеляющие машину
хромированные украшения и гигантские крылья имеют своей целью удовлетворить императиву
престижа. Ясно, однако, что такие вторичные функции осуществляются за счет конкретной
структуры технического изделия. В то время как и в двигателе и в очертаниях автомобиля
сохраняется множество внеструктурных элементов, его конструкторы выставляют как признак
технического совершенства избыточное применение автоматики в разного рода аксессуарах или
же систематическое использование сервоприводов (основной эффект которых заключается в том,
что мотор становится менее надежным, более дорогим, быстрее изнашивается и требует замены).

«ФУНКЦИОНАЛЬНАЯ» ТРАНСЦЕНДЕНТНОСТЬ
Итак, степень совершенства той или иной машины постоянно выставляется как прямо
пропорциональная степени ее автоматизации. Но, чтобы автоматизировать машину, приходится
отказываться от многих ее рабочих возможностей. Чтобы практическая вещь стала
автоматической, приходится делать ее стереотипной по функции и менее надежной. Автоматика
сама по себе отнюдь не означает высокой техничности — наоборот, в ней всегда кроется риск
технологического застоя; ведь в той мере, в какой вещь не автоматизирована, она поддается
переделке, включению в более широкий функциональный комплекс. Как только она
122
станет автоматической, ее функция обретет совершенство, но и закрытость, несовместимость ни с
какой другой. Таким образом, автоматизация — это определенная замкнутость, функциональное
излишество, выталкивающее человека в положение безответственного зрителя. Перед нами —
мечта о всецело покоренном мире, о формально безупречной технике, обслуживающей инертно-
мечтательное человечество.
Современная технологическая мысль опровергает такую тенденцию: подлинное совершенство
машин, повышающее степень их техничности, то есть их подлинная «функциональность», связаны
не с повышенным автоматизмом, а с наличием некоторого зазора неопределенности, что делает
машину восприимчивой к информации извне. Высокотехничная машина — это открытая
структура, и, взятые как целое, такие открытые машины предполагают наличие человека, своего
живого организатора и интерпретатора. Но если на уровне высокой технологии указанная
тенденция опровергается, то на практике именно она по-прежнему ориентирует вещи в сторону
опасной абстрактности. Автоматика здесь безраздельно господствует, и ее фасцинация так сильна
именно потому, что не носит рационально-технического характера: в ней мы переживаем как бы
некоторое бессознательное желание, как бы воображаемую суть предмета, по сравнению с кото-
рой его структура и конкретная функция нам достаточно безразличны. Ведь наше
фундаментальное, постоянное пожелание — в том, чтобы все «работало само собой», чтобы
каждая вещь, наделенная волшебным совершенством, выполняла предназначенную ей функцию
при минимальных усилиях с нашей стороны. Пользование автоматическим изделием сулит
сладостную возможность как бы по волшебству отсутствовать в его работе, видеть его, не будучи
видимым самому; это удовольствие эзотеризма, обретаемое прямо в повседневном быту. Тем, что
каждая автоматизированная вещь навязывает нам, и порой необратимо, стереотипное поведение,
никак не подрывается ее непосредственный императив — изначальное стремление
123
к автоматике. Это желание предшествует объективной практике и имеет настолько глубокие
корни, что связанный с ним миф формального совершенства создает почти материальную
преграду на пути открытого структурирования наших технических средств и потребностей, — а
все потому, что коренится оно в самих вещах как наш собственный образ1.
Поскольку автоматизированная вещь «работает сама собой», то она внушает нам аналогию с
самодеятельным человеческим индивидом, и эта фасцинация непреодолимо сильна. Мы вновь
встречаемся здесь с антропоморфизмом. Раньше на орудиях труда, на мебели, на самом доме, на
их устройстве и применении лежал четкий отпечаток человеческого образа и присутствия2. На
уровне сложного технического изделия такая тесная связь расторгается, но на ее место приходит
новая символика — символика уже не первичных, а сверхструктурных функций; на
автоматизированные изделия проецируются уже не жесты, энергия, потребности, телесный образ
человека, но самостоятельность его сознания, его способность контроля, его индивидуальность,
его понятие о себе.
Автоматика, в сущности, выступает как вещественный эквивалент такой сверхфункциональности
сознания. Она тоже представляет себя как пес plus ultra вещи, как нечто запредельное ее функции,
как нечто превосходящее человеческую личность.
В ней тоже формальной абстракцией маскируются структурные слабости, механизмы самозащиты,
влияние внешних факторов. Таким образом, вещи тоже одержимы главной
1
Конечно, это наталкивается и на известное психологическое сопротивление: так, «героически» персонализированное
вождение машины не может примириться с автоматическим переключением скоростей. Но подобный «личностный»
героизм обречен волей-неволей исчезнуть.
2
Это еще касается даже и механических вещей: так, автомобиль, в своей функции транспортного средства, по-прежнему
сохраняет в себе образ человека. В выборе своих очертаний, форм, внутреннего устройства, способа движения и
горючего он уже не раз отвергал те или иные структурные возможности, повинуясь морфологическим, поведенческим и
психологическим императивам человека.
124
мечтой человеческой субъективности — о том, чтобы сделаться совершенно-автономной монадой.
Сегодня, избавившись от всякого наивного анимизма и от всяких слишком человеческих
значений, вещь черпает элементы своей новой мифологии в своем собственном техническом
существовании (на техническое изделие проецируется абсолютная формальная автономия
индивидуального сознания); и один из путей, по которым она идет, — путь автоматизации — по-
прежнему связан с коннотативным обозначением человека, его формальной сущности и его
бессознательных желаний, чем неизменно, а то и непоправимо подрывается ее конкретно-
структурная целесообразность, ее способность «изменять жизнь».
В свою очередь, человек, делая автоматизированными и многофункциональными свои вещи,
вместо того чтобы стремиться к гибкому и открытому структурированию своей деятельности,
невольно демонстрирует тем самым, какое значение получает он сам в техническом обществе —
значение универсальной чудо-вещи, образцового орудия.
В этом смысле автоматика и персонализация вещей отнюдь не противоречат друг другу.
Автоматика — это просто мечта о персонализации, осуществленная на уровне вещи. Эта высшая,
совершенная форма той несущественности, той маргинальной дифференциации, через посредство
которых функционирует персонализированное отношение человека к своим вещам1.

ФУНКЦИОНАЛЬНОЕ ОТКЛОНЕНИЕ: ГАДЖЕТ
Автоматика сама по себе есть лишь отклонение в развитии техники, но через нее открывается
целый мир функционалистского бреда — иными словами, огромное поле изделий, в которых
господствуют иррациональная услож-
1
О персонализации см. ниже, в главе «Модели и серии». Помимо прочего, автоматизация во многом обусловлена еще и
мотивациями моды и расчетами производителей: достаточно даже самой мелкой дополнительной автоматизации какой-
нибудь вещи, чтобы сразу сделать устаревшими целые классы других изделий.
125
ненность, обсессивная тяга к деталям, технический эксцентризм и бесцельный формализм. В такой
поли-, пара-, гипер-и метафункциональной зоне вещь далеко отходит от своей объективной
обусловленности и всецело поглощается сферой воображаемого. В автоматике иррационально
проецировался образ человеческого сознания, тогда как в этом «шизофункциональном» мире
запечатлеваются одни лишь обсессии. По этому поводу можно было бы написать целую
«патафизику» вещи — науку о воображаемых технических решениях.
Рассмотрим окружающие нас вещи с точки зрения того, что в них структурно, а что неструктурно.
Что в них — техническое устройство, а что — аксессуар, техническая игрушка, чисто формальный
признак? Окажется, что неотехническая среда, в которой мы живем, в высшей степени насыщена
риторикой и аллегорией. И не случайно именно барокко, с его пристрастием к аллегории, с его
новым дискурсивным индивидуализмом (избыточность форм и поддельные материалы), с его
демиургическим формализмом, — именно барокко открывает собой современную эпоху, в
художественном плане сочетая в себе все мотивы и мифы технической эры, в том числе и
доведенный до предела формализм детали и движения.
На этом уровне техническое равновесие вещи нарушается: в ней развивается слишком много
вспомогательных функций, где вещь подчиняется уже одной лишь необходимости функци-
онировать как таковой; это предрассудок функциональности: для любого действия есть или
должна быть какая-то вещь — если ее нет, ее надо выдумать. Отсюда конкурсы самоделок Лепина,
когда без всяких нововведений, одним лишь комбинированием технических стереотипов
создаются вещи с чрезвычайно специфическими и абсолютно бесполезными функциями.
Функция, на которую они нацелены, настолько узка, что превращается в условный предлог:
фактически эти вещи субъективно функциональны, то есть обсессиональны. К тому же приводит
и обратный, «эстетический» жест, когда красота чистой механики превозносится помимо всякой
функции. Действительно, для участников конкурсов Лепина очистка яиц
126
от скорлупы с помощью солнечной энергии или какая-нибудь другая столь же нелепая задача
представляют собой лишь алиби для обсессиональных манипуляций и созерцаний. Эта обсессия,
как, впрочем, и всякая иная, может обрести свое поэтическое достоинство, которое более или
менее ощущается нами в машинах Пикабиа, механизмах Тенгли, даже в зубчатых колесиках
обыкновенных старых часов или же в вещах, чье назначение забылось, оставив по себе лишь
волнующе-фасцинирующий эффект механизма. То, что ни для чего не годится, всегда может
пригодиться нам.

ПСЕВДОФУНКЦИОНАЛЬНОСТЬ: «ШТУКОВИНА»
Такой функционализм на холостом ходу описывается словом «штуковина». Всякая «штуковина»
обладает способностью что-то делать. Но если машина (machine) открыто заявляет о своей
функции, то «штуковина» (machin) остается неопределенным членом функциональной парадигмы,
да еще и с пренебрежительным оттенком «безымянности» и «неудобоназываемости» (аморальна
та вещь, которая неизвестно для чего служит). И тем не менее она функционирует. «Штуковина»
— это зыбкий пробел в функциональном мире, вещь, оторванная от своей функции, в ней
подразумевается размытая, ничем не ограниченная функциональность, то есть скорее психический
образ воображаемой функциональности.
Невозможно как-то упорядочить все поле этой обсессивной многофункциональности: оно
простирается от «вистамбуара» Марселя Эме, о котором никто ничего не знает, кроме того, что он
точно для чего-то там служит, до игры в «вещь» на «Радио-Люксембург», когда тысячи
слушателей бесчисленными вопросами подыскивают имя для какого-нибудь ничтожного предмета
(«нержавеющая пластинка из специального сплава, установленная внутри тромбона без вентилей
и служащая для того, чтобы...», и т.д.), от домашних поделок по выходным дням до супергаджета
а-ля Джеймс Бонд; здесь перед нами развертывается целый музей волшебных принадлежностей,
который в итоге выливается в грандиоз-
127
ные промышленные мощности для производства вещей и «гаджетов», бытовых «штуковин», по
своей маниакальной специализации ничем не уступающих доброй старой фантазии домашних
умельцев. Действительно, что такое машина для мытья посуды с помощью ультразвука,
удаляющего грязь без соприкосновения с ней, или же тостер, допускающий девять разных
степеней обжаренности хлеба, или же механическая ложка для сбивания коктейлей? Что прежде
было лишь милой причудой и индивидуальным неврозом, ныне, на серийно-индустриальной
стадии, становится непрестанной деструктурацией бытового сознания, смятенного или же
взвинченного обилием деталей.
Задумавшись о том, что именно может быть обозначено как «штуковина», впору устрашиться, как
много вещей подпадают под это пустое понятие. Можно заметить, что чем больше становится
этих бытовых мелочей, тем огромнее делается и наш дефицит понятий; наш язык далеко отстает
от обновляющихся структур и сочленений тех функциональных вещей, которыми мы столь
привычно пользуемся. В нашей цивилизации все больше и больше вещей и все меньше и меньше
терминов для их обозначения. В то время как «машина», включившись в сферу общественного
труда, сделалась точным родовым термином (каковым она была не всегда — еще в конце XVIII
века это слово имело современный смысл «штуковины»), «штуковина» покрывает собой все то,
что в силу крайней специализации, не отвечая никакому коллективному императиву, не поддается
и наименованию, проваливаясь в сферу мифа. «Машина» относится к системе функционального
«языка-кода», «штуковина» же — к субъективной области «речи». Излишне объяснять, что в
цивилизации, где становится все больше безымянных вещей (или же именуемых с трудом,
посредством неологизмов и перифраз), люди гораздо менее устойчивы против мифологии, чем в
такой цивилизации, где все вещи знакомы и наименованы вплоть до своих деталей. По словам Ж.
Фридмана, мы живем в мире «воскресных водителей» — людей, которые никогда не заглядывали
в мотор своей машины и для которых в функционировании вещи заключена ее не просто функция,

<< Пред. стр.

страница 8
(всего 15)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign