LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 4
(всего 15)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

наслаждаясь прелестью каждого сезона и не отказываясь от комфорта современного интерьера, —
такая новейшая версия земного рая бывает лишь в домах со стеклянными стенами».
«Стеклянные кирпичи и плитки, уложенные на бетон, позволяют строить прозрачные стены,
перегородки, своды, перекрытия, по прочности не уступающие камню. Такие «стеклостены»
пропускают солнечный свет, и он свободно циркулирует по всему дому. В то же время сквозь них не
видно четких фигур, и каждая комната остается интимно огражденной». Вековая символика
«стеклянного дома» явно продолжает жить, только в современной цивилизации становится несколько
приземленной. Обаяние трансцендентности уступает место обаянию «среды» (то же самое
произошло и с зеркалом). Стекло дает возможность ускорить сообщение между внутренним и внешним
пространством, но одновременно и возводит между ними незримую материальную перегородку, не
позволяющую этой сообщаемости превратиться в реальную открытость миру. Действительно,
современ-
49
ные «стеклянные дома» вовсе не открыты во внешнее пространство — напротив, сам внешний мир
(природа, пейзаж) благодаря стеклу и его абстрактности просвечивает в интимно-частном пространстве
дома, «вольно играя» в нем как элемент «среды». Весь мир вводится в рамки домашнего мирка как
зрелище1.

ЧЕЛОВЕК ОТНОШЕНИЙ И СРЕДЫ
Анализ красок и материалов уже подводит нас к некоторым выводам. Систематическим чередованием
теплого и холодного, по сути, определяется само понятие «среды», в котором всегда присутствуют
одновременно тепло и дистанция.
Подобный интерьер призван создавать между людьми такое же чередование тепла-нетепла,
интимности-дистантности, как и между составляющими его предметами. Человек здесь обязательно
должен находиться в некотором отноше-
1
Двойственный характер стекла с полной ясностью выступает, если от устройства дома обратиться к потребительским
товарам и их упаковке, где его применение растет с каждым днем. Здесь у стекла также все достоинства: оно защищает
продукт от загрязнения, пропуская к нему лишь взгляд. «Надежно облекает и позволяет рассмотреть» — такова, можно
сказать, идеальная дефиниция упаковки. Отливаясь в любые формы, стекло открывает неограниченные возможности для
технической эстетики. Скоро в него станут «одевать» ранние овощи, чтобы они сохраняли под ним свежесть утренней
росы. Своей прозрачностью оно станет облекать насущный наш бифштекс. Невидимое и вездесущее, оно может
соответствовать определению более красивой и более ясной жизни. Кроме того, как бы с ним ни поступали, оно никогда
не станет мусором, так как не имеет запаха. Это «благородный» материал. И однако же, от потребителя требуют выбра-
сывать его по употреблении — «упаковка не возвращается». Стекло украшает покупку обаянием своей нерушимости, но
затем должно быть немедленно разрушено. Противоречие? Нет: стекло здесь опять-таки играет роль элемента «среды»,
только эта «среда» принимает точный экономический смысл упаковки. Стекло помогает продать продукт, оно
функционально, но и само должно быть потреблено, и как можно скорее. Психологическая функциональность стекла
(его прозрачность, чистота) полностью захватывается и поглощается его экономической функциональностью. Его вели-
колепие работает как мотивация покупки.
50
нии — друга или родственника, члена семьи или клиента, — но отношение это должно оставаться
подвижно-функциональным; то есть быть в любой момент возможным, но субъективно
нефиксированным, разные типы отношений должны обладать свободой взаимного обмена.
Именно таковы функциональные отношения, в которых отсутствует (теоретически) желание, —
его потенциал разряжается в пользу «среды»1. Здесь-то и начинается двойственность2.

Мягкая мебель
О такой двойственности свидетельствуют предметы, лучше всего выражающие собой отношения
«среды», — мягкая мебель, которая, как мы видели, в системе современной обстановки постоянно
чередуется с корпусными блоками. Эти два члена в своей противопоставленности конкретизируют
главную оппозицию расстановки и «среды» (хотя и не являются ее единственным проявлением).
Усаживать людей — это явно не главная функция тех бесчисленных кресел и стульев, которые
заполняют собой журналы по меблировке и декорации. Мы садимся, чтобы отдохнуть, садимся за
стол, чтобы поесть. Но стулья уже больше не тяготеют к столу. Современная мягкая мебель
обретает свой самостоятельный смысл, а уже ему подчиняются низкие столики; и смысл этот
связан не с положением тела, а со взаимным размещением собеседников. Расстановка кресел и
стульев и сложная пересадка — например, гостей во время приема — сама по себе уже образует
целый дискурс. Все современные сиденья, от пуфа до канапе, от банкетки до глубокого кресла,
делают акцент на общительности, на участии в беседе; в сидячей позе как
1
Такому типу отношений подчиняется даже сексуальность в ее современном понимании: в отличие от жарко-
инстинктивной чувственности, она бывает теплой или холодной. В результате она оказывается уже не страстью, а
просто-напросто элементом жизненной «среды». И по той же причине она уже не теряется в излияниях, но становится
дискурсом.
2
В системе вещей, как и во всякой переживаемой системе, главные структурные оппозиции на самом деле всегда
другие: что на уровне системы является структурной оппозицией, реально может лишь рационализировать, делать
связным некоторый конфликт.
51
бы подчеркивается не конфронтация, а широкая открытость современного социального индивида.
Нет больше кроватей, на которых лежат, нет больше стульев, на которых сидят1, есть лишь
«функциональные» сиденья, вольно синтезирующие всевозможные позы (а тем самым и все-
возможные отношения между людьми). В них исключается всякий морализм: вы больше не сидите
лицом ни к кому. Сидя на таком сиденье, невозможно сердиться, спорить, убеждать кого-либо.
Ими предопределяется гибко-нетребовательная общительность, с широкой, но лишь игровой
открытостью. Сидя в таком кресле, вам уже не приходится выдерживать чужой взгляд или самому
всматриваться в другого человека: они устроены так, что взгляд может, не стесняясь, свободно
блуждать по лицам, так как из-за их глубины и угла наклона он «естественно» оказывается где-то
на среднем уровне, на некоей неопределенной высоте, где произносятся также и слова. По-
видимому, фундаментальная забота, которой отвечают такие кресла, состоит в том, чтобы никогда
не оставаться одному, но и не оказываться ни с кем лицом к лицу. В них расслабляется тело, но
еще более того отдыхает взгляд — самое опасное, что есть в теле. В современном обществе, где
люди в значительной мере избавлены от тесного соприкосновения друг с другом в своих
первичных функциях, подчеркивается зато такое соприкосновение в функциях вторичных,
соприкосновение взглядов и все, что в них есть трагического. И подобно тому как первичные
требования жизни скрадываются, из нашего общения всячески исключается любая резкость,
противоречивость, то есть в сущности непристойность, которая может содержаться в прямом
взгляде, где агрессивно проступает желание. Итак, в двучлене корпусная/мягкая мебель нам
явлена система во всей своей полноте: через посредство корпусных блоков современный человек
осуществляет свой организационный дискурс, из
1
Стулья с прямой спинкой сохраняются лишь у обеденного стола, коннотируя при этом «деревенскость»; но это уже
рефлективный культурный процесс.
52
глубины своих кресел он изрекает дискурс реляционный1. Таким образом, «человек перестановки»
всякий раз дублируется «человеком отношений и среды» — а все вместе это создает
«функционального» человека.

Окультуренность и цензура
Не только к креслам, но и ко всем предметам обстановки ныне предъявляется обязательное
требование культурности, равно как и комбинаторной исчислимости. В былые времена мебель не
скрывала своих функций. Фундаментальная роль дома-кормильца прочитывалась без обиняков в
его столах и буфетах — тяжеловесно-пузатых, несущих на себе дополнительные значения
материнства. Если их функция была табуирована, то они вообще скрывались, как, например,
кровать в алькове. Если же кровать ставилась посередине спальни, то она наглядно
демонстрировала собой буржуазное супружество (но, разумеется, не сексуальность). Ныне
кровати больше нет — она превратилась в кресло, диван, канапе, банкетку или же утапливается в
стене (в силу
1
Или же просто пассивный: не будем забывать, что в мебельной рекламе активный императив расстановки гораздо
слабее, чем пассивные внушения расслабленности. Домашняя «среда» и здесь двойственна — это понятие вместе и
активное и пассивное. Функциональный человек — изначально утомленный. И миллионы кресел из кожи или же
«данлопилло», одно другого глубже, через посредство которых современные понятия «среды» и релаксации проникают
на страницы дорогих журналов, как бы приглашают его от имени всей цивилизации будущего расслабиться от
всяческих напряжений и погрузиться в безмятежную эйфорию седьмого дня. Вся идеология такой цивилизации,
отдаленно, но неминуемо знаменуемой вещами-моделями, заключается в подобных образах — не менее идилличных,
чем старинные пасторали, — где обитатель современного жилища созерцает окружающую его «среду», сидя в глубоком
и мягком кресле. Разрядив свои страсти, функции, противоречия и оставив одни лишь отношения — систему
отношений, структура которой явлена ему в системе вещей, — «сотворив» вокруг себя целое пространство, допускаю-
щее многообразные возможности интеграции элементов в ансамбль комнаты и интеграции человека в социальное
единство, воссоздав тем самым целый мир, избавленный от предосудительных влечений и первичных функций, но зато
наполненный социальными коннотациями комбинаторики и престижа, наш современный домовладелец, утомившись от
всех этих усилий, благостно скучает в кресле, сочетающемся с формами его тела.
53
не морального запрета, а логической абстракции)1. Стол становится низким, отступает из центра
комнаты, теряет свою тяжеловесность. Кухня в целом утрачивает свою кулинарную функцию и
превращается в функциональную лабораторию. И это — прогресс, так как традиционная
обстановка при всей прямоте своих смыслов зиждилась в то же время на обсессивной моральности
и на материальной трудности быта. В современных интерьерах мы свободнее. Но это со-
провождается новым, более тонким формализмом и новыми моральными ограничениями: во всех
предметах выражается закономерный переход от еды, сна, продолжения рода к таким занятиям,
как курение, питье, прием гостей, беседа, смотрение телевизора или чтение. Первично-телесные
функции отступают на второй план перед функциями окультуренными. В традиционном буфете
хранилось белье, посуда, продукты, в функциональных же блоках — книги, безделушки, бутылки
или даже просто пустота. Такое требование культуры с полной ясностью резюмируется в понятии
«утонченности», которое наряду с «функциональностью» служит одним из ударных терминов в
руководствах по домашнему обустройству. Вместо символов семьи комнаты наполняются знаками
социальных отношений. Они служат обстановкой уже не для торжества родственной любви, а для
столь же ритуального гостеприимства. Вчитываясь в современные вещи и предметы обстановки,
замечаешь, что они уже прекрасно беседуют между собой, не дожидаясь прихода гостей, свободно
сходятся и расходятся не хуже них, — то есть, чтобы жить, нет необходимости трудиться.
Разумеется, культура всегда играла такую умиротворяющую идеологическую роль —
сублимировала напряжения, связанные с господством функций, способствовала самооформлению
и самоосознанию человека по ту сторону материальной действительности и конфликтов реального
мира. Подобная оформленность, которая наперекор и
1
Впрочем, она может и вторично включаться в современный интерьер, и культурная коннотация ее при этом столь
сильна, что делает ее не столь непристойной; например, старинная испанская кровать XVIII века посреди комнаты. (Об
этом см. ниже, в разделе «Старинная вещь».)
54
вопреки всему свидетельствует о некоторой конечной цели и несет в себе живую память о кашей
первичной оболочке, очевидно, еще более настоятельно необходима в технической цивилизации.
Но только сегодня сама форма тоже систематизируется, подобно реальности, которую она
отражает и одновременно отрицает: системной техничности соответствует системная
культурность. Именно такую системную культурность на уровне вещей мы и называем «средой».

СМЫСЛОВЫЕ ЭЛЕМЕНТЫ СРЕДЫ: ЖЕСТУАЛЬНОСТЬ И ЕЕ
ФОРМЫ
Продолжая наш анализ смысловых элементов «среды», мы приступаем теперь к изучению
«функциональных» (или, что тоже самое, «профилированных», «динамичных» и т.д.) форм; как
сразу же выясняется, их «стилизация» та же самая, что и в связанных с ними человеческих жестах.
В ней всякий раз обозначается устранение труда и мускульной энергии. Устраняются первичные
функции ради вторичных — функций отношения и исчисления, устраняются влечения ради
окультуренности, и в исторической практике все эти процессы опосредуются на уровне вещей
принципиальным исключением жестов усилия, переходом от универсальной жестуальности
труда к универсальной жестуальности контроля. Именно здесь — в абстрагировании вещей от
источников энергии — приходит конец их тысячелетнему антропоморфному статусу.

Традиционная жестуальность усилия
Пока наполняющая предмет энергия остается мускульной, то есть непосредственной и случайно-
внешней, орудие все еще вовлечено в отношения в человеком, символически насыщенные, но не
очень структурно связные, хоть и формализованные в определенной жестуальности.
Использование силы животных не производит качественной перемены — для многих цивилизаций
энергия человека и энергия животных равнозначны. Такая энергетическая стабильность влечет за
собой и стагнацию орудий труда. Статус орудия, приспособления для
55
ручной работы почти не меняется на протяжении веков. Причем такая глубинная соотнесенность
человека с вещами через жесты, резюмирующая собой его интегрированность в мире и в
социальных структурах, может обладать высокой степенью полноты, которую мы обнаруживаем в
их обоюдной красоте, в их «стиле». Тем не менее эта соотнесенность действует сковывающе и
параллельно со сковывающим воздействием социальных структур мешает настоящей
производительности. Старинные орудия — сложные комплексы жестов и сил, символов и
функций, оформляемых и стилизуемых энергией человека; мы любуемся этими косами,
корзинами, кувшинами и плугами, плотно прилегающими к формам человеческого тела, его
усилий и преображаемого материала; но при всем своем великолепии такая соотнесенность
зиждется на единообразии, оставаясь реляционно скованной. Человек не свободен от своих вещей,
вещи не свободны от человека. Только после революционных перемен в источниках энергии,
когда энергию, ставшую мобильной, стало возможно применять на расстоянии, запасать и
исчислять, — человек и вещь вступают в новый объективный спор, в новую конфликтную
диалектику, которая не содержалась в их взаимной целесообразности и сковывающей
взаимосоотнесенности. Тем самым человек приходит к объективной социальной эволюции, и
одновременно сама вещь приближается к собственной истинной сути, то есть к приумножению
функций через раскрепощение энергии.
Функциональная вещь — это вещь реальная. В результате революционных перемен в энергетике
на место энергетического симбиоза и символической согласованности человека с вещами
приходит связность технологии и связность (относительная) строя производства. Одновременно
отношения человека с вещами включаются в новую диалектику — диалектику производительных
сил. Нас здесь, однако, интересуют последствия этого переворота в сфере повседневного быта.

Функциональная жестуальность контроля
В своем практическом опыте мы ощущаем, как истончается жестуальная опосредованность
человека и вещей. В бытовой технике, автомобилях, «гаджетах», системах
56
отопления, освещения, информации, транспорта от человека требуется лишь минимум
вмешательства, минимум затрат энергии. Зачастую он должен лишь контролировать их рукой или
глазами; ему никогда не бывает нужна ловкость — самое большее быстрота реакции. Мир быта,
почти в такой же степени как и мир труда, регулируется ныне систематическими жестами команд
или же телекоманд. Перед нами — просто кнопка, тумблер, рукоятка, педаль, порой даже и вовсе
ничего (в кабину фотоавтомата достаточно просто войти); тогда как прежде надо было что-то
давить, дробить, заколачивать, поддерживать равновесие, соизмерять и распределять усилия,
делать размашистые движения (теперь они должны быть скорее проворными). На место
схватывания вещей, в котором участвовало все тело, приходит контакт (рукой или ногой) и
контроль (зрительный, иногда слуховой). Одним словом, в функциональном быту активно
задействованы одни лишь «конечности» человека.
Итак, раскрепощающая абстрактность источников энергии выливается в такую же абстрактность
практических действий человека с вещами. Требуется уже не столько нейро-мускульная
деятельность, сколько система церебросенсорного слежения (Навиль). Однако же не только она
одна: чтобы смягчить абсолютную абстрактность дистанционного действия, остается еще то, что
мы назвали жестуальностью контроля (ручного, зрительного и т.д.)1. В известном смысле такой
минимум жестуальности необходим, без нее вся наша абстракция могущества лишилась бы
смысла. Мо-
1
Точнее будет сказать, что жестуальность усилия не просто истончилась до жестуальности контроля — она распалась
на жестуальность контроля и жестуальность игры. Забытое в современной практике и вместе с тем освобожденное от
своих оков, тело находит реальную возможность самовыражения — во всяком случае, компенсаторного расхода энергии
— в спорте и других физических упражнениях на досуге. (Действительно, еще неизвестно, утверждается ли в таком
раздвоении жестуальности усилий реальная свобода тела или же просто создается двучленная система, где второй член
— в данном случае игра и спорт — служит именно компенсацией первого. Аналогичный процесс — раздвоение времени
на активное время и время досуга.)
57
гущество человека должно обеспечиваться его хотя бы формальным участием. В таком смысле
можно утверждать, что жестуальность контроля сохраняет важнейшую роль в нормальном
функционировании уже не техники (техника будущего могла бы обойтись и без нее — и скорее
всего действительно обойдется), но системы нашего сознания.

Новое оперативное поле
Поскольку энергия вещей стала абстрактной, их функциональность становится безграничной: как
чуть ли не все материалы обзавелись пластмассовыми заменителями, так и все жесты обрели себе
технические эквиваленты. Простейший механизм эллиптически замещает собой целую сумму жес-
тов, концентрирует в себе их эффективность и становится независимым от оператора и от
обрабатываемого материала. Меняются все факторы — форма и применение орудий, материал,
рабочая энергия. Материал бесконечно дифференцируется, порой оказываясь чем-то неуловимым
(для радиоприемника это информация). Энергия, преобразуясь сама, преобразовывает и
материалы и функции: теперь техника уже не просто вбирает в себя ранее известные жесты, но и
изобретает новые операции, а главное — разбивает оперативное поле на совершенно новые
функции и группы функций. Таким образом, абстрагированность человека перед лицом своих
вещей (технических), его «очевидная отчужденность» происходит не столько от того, что его
жесты заменяются машинами, сколько от абстрактности самого разделения функций и от
невозможности интуитивно уловить это разделение по аналогии с прежней системой жестов1. К
новым техничес-
1
Возьмем для примера огонь. Очаг как источник огня первоначально соединял в себе три функции — отопления,
приготовления пищи и освещения. Именно в таком качестве он и наполнился своей сложной символикой. Позднее фун-
кции отопления и приготовления пиши соединила в себе кухонная плита — уже техническое устройство, но еще
обладающее известным символическим «присутствием». Далее все эти функции аналитически разделяются, расходятся
по специализированным устройствам, синтезом которых является уже не конкретный «очаг», а питающая их
абстрактная энергия (газ или электричество). Символическое измерение такой новой «среды», основанной на
принципиально ином разделении функций, равно нулю.
58
ким структурам способно адаптироваться только абстрактное, а не непосредственное мышление;
при этом человек должен привыкать все более и более исключительно пользоваться одними лишь
высшими исчислительными функциями своего ума. Это вызывает глубокое психологическое
сопротивление, и в результате человек окончательно отстает от своих вещей, уступает им в
связности. Вещи как бы идут впереди него в организации его среды, а тем самым влекут за собой
и те или иные его поступки. Возьмем стиральную машину: своей формой и способом действия она
не связана непосредственно с бельем, то есть вся операция стирки утратила свою про-
странственно-временную специфичность. Человеческое вмешательство минимально, весь процесс
рассчитан по минутам, и даже сама вода выступает лишь как абстрактный проводник химических
моющих средств. Таким образом, функционально стиральная машина вступает в совсем иное поле
отношений, нежели старинная стиральная доска или лохань; наряду с другими вещами-
операторами, такими как холодильник, телевизор, расстановочные блоки мебели и автомобиль,
она размешается в дискретном поле функциональной ассоциации, тогда как традиционные орудия
располагались в поле практического опосредования между преобразуемым материалом и
преобразующим его человеком. Вместо вертикального поля, ориентированного вглубь, мы
попадаем в поле горизонтальное, развернутое вширь.
Подобно тому как структурируются различные части механизма той или иной вещи —
аналогичным образом самоорганизуются, независимо от человека, и различные технические
предметы, отсылая друг к другу в своем упрощенно-единообразном применении и образуя тем
самым строго расчлененный строй вещей, идущий по пути своей собственной технологической
эволюции, где ответственность человека ограничена лишь осуществлением механического
контроля, да и тот в предельном случае должна взять на себя сама машина.

Миниатюризация
Вместо сплошного, но ограниченного пространства, которое создается вокруг традиционных
вещей жестами приме-
59
няющего их человека, технические предметы образуют дискретную и неограниченную
протяженность. Эта новая протяженность, новое функциональное измерение регулируется тре-
бованием максимальной организации, оптимальной сообщаемости частей. Этим и объясняется
наблюдаемая нами в ходе технического прогресса все большая миниатюризация изделий.
Освобожденные от соотнесенности с человеком, от своей, так сказать, «естественной величины»,
предназначенные для работы со все более сложными сообщениями, механизмы, следуя примеру
человеческого мозга, идут по пути все большей концентрации структур, к квинтэссенции
микрокосма1. После периода прометеевской экспансии, когда техника стремилась заполнить собой
все пространство мира, мы вступаем в эру новой техники, внедряющейся в глубь мира.
Электроника и кибернетика — то есть действенность, вышедшая за рамки жестуального
пространства, — позволяют ныне достигать сверхплотной насыщенности на минимуме
протяженности, которой соответствует максимум регулируемого поля и которая несоразмерна
нашему чувственному опыту2.
1
Отсюда магическое обаяние, которым обладает миниатюрный предмет — часы, транзистор, фотоаппарат и т.д.
2
Такая тенденция к миниатюризации может показаться парадоксальной в цивилизации протяженности, экспансии,
пространственного расширения. На деле же здесь сказывается одновременно и идеальный предел такой технической
цивилизации, и ее противоречивость — ибо она является также и цивилизацией скученных городов и дефицита
пространства и, в силу непреложной бытовой (а не только структурной) необходимости, все больше и больше
становится цивилизацией «компактности». Имеется несомненное соотношение между лазером, микрокалькулятором и
вообще всякой микротехникой, с одной стороны, и маленьким автомобилем, многофункциональным «гаджетом»,
«экономичной» квартирой и транзистором, с другой; правда, это соотношение не обязательно имеет логическую
структуру. Принцип максимальной организации, ведущий к приемам миниатюризации, имеет своей параллельной
функцией служить паллиативом (но не разрешением) для проблемы хронического дефицита пространства в
повседневной жизни. Структурно одно с другим не связано, они лишь вытекают одно из другого в рамках общей
системы. В результате предмет бытовой техники, зажатый между этими двумя императивами, сам не знает, которым из
них он обусловлен — то ли техническим прогрессом (миниатюризация), то ли деградацией системы социальной
практики (дефицит пространства). Антагонизм между структурно-технической эволюцией и дефицитными
ограничениями в системе повседневного быта рассматривается нами в другом месте — в «Аватарах техники».
60

СТИЛИЗАЦИЯ -СПОДРУЧНОСТЬ - УПАКОВКА
Такой все возрастающей автономности функционального мира и оптимальной организации
протяженности всецело соответствует и стилизация форм. Формы тоже становятся автономнее,
все дальше отходя от морфологии человеческого тела и усилия, — хотя они всегда так или иначе
на них намекают. Они свободно самоорганизуются, а их утраченная было соотнесенность с
первичными функциями всякий раз сохраняется в абстрактной форме знака — это их коннотация.
Рассмотрим руку — мы уже видели, сколь велико ее значение в жестуальности контроля. Все
современные вещи стремятся обязательно быть «сподручными» (это почти что эквивалент их
«функциональности»). Но что же это за рука, в зависимости от которой обрисовываются их
формы? Это уже не хватательный орган, где окончательно реализует себя усилие, теперь это всего
лишь абстрактный знак сподручности, и таким достоинством тем легче обладают кнопки,
рукоятки и т.п., что сама операция как таковая больше не требует ручного труда и осуществляется
в другом месте. Перед нами вновь, на уровне морфологии, тот самый миф о природности, о
котором уже говорилось выше; человеческое тело теперь наделяет вещи лишь знаками своего
присутствия, а в остальном они функционируют автономно. Представителями тела служат
«конечности». А вещи, со своей стороны, «профилируются» в зависимости от этого абстрактно-
морфологического значения. Складывается система взаимной согласованности форм, где человек
упоминается лишь намеком1. Именно так форма вещи «сочетается» с рукой. Именно так кресло
«Эрборн» «сочетается» с формами вашего тела — одна форма сочетается с другой. Традиционная
вещь-орудие вовсе не «сочеталась» с формами человека — она сочеталась с формами усилия и
жеста, да и вообще человеческое тело диктовало
1
Точно так же в домашней «среде» остается лишь намек на природу.
61
свою волю вещам ввиду того или иного материального труда. Ныне тело человека сохраняется
лишь как абстрактная причина завершенных форм функциональной вещи. Итак,
функциональность вещи — это не запечатленностъ в ней какого-то реального труда, а
приспособленность одной формы к другой (формы рукоятки — к форме руки), в кото-рои
устраняются, опускаются реальные трудовые процессы. Освободившись таким образом от
практических функций и от человеческой жестуальности, формы начинают соотноситься друг с
другом и с пространством, где они создают «ритм». Именно так понимается сегодня «стиль»
вещей: его механизм остается виртуально-подразумеваемым (потенциально на него намекают кое-
какие нехитрые жесты, но не обнаруживая его, — действенное тело вещи по-прежнему остается
неосознанным), и налицо одна лишь форма, окутывающая его своим совершенством,
«облекающая» и скрадывающая своей «линией» некую абстрактно-кристаллизованную энергию.
Как при развитии некоторых видов животных, вещь обрастает формой, словно панцирем.
Подвижная, транзитивная, облекающая, она сглаживает внешний облик вещи, превозмогая
тревожно-дискретное многообразие механизмов связностью некоего целого. В такой
функциональной среде замкнутостью непрерывных линий (а также и материалов — хрома, эмали,
пластика) восстанавливается единство мира, который прежде поддерживался в глубинном
равновесии благодаря человеческому жесту. Мы идем, стало быть, к абсолютной власти формы —
только она оказывается нужной, только она осознается, и на глубинном уровне «стиль» вещей
определяется функциональностью форм.

Конец символического измерения
В такой завершенности форм на самом деле кроется один существенный недостаток:
универсальной транзитивностью форм наша техническая цивилизация пытается компенсировать
исчезновение символических отношений, связанных с традиционной трудовой жестуальнос-
62
тью, компенсировать ирреальность, символическую пустоту нашей технической мощи1.
Действительно, жестуальное опосредование обладает не только практическим измерением, и
энергия, вложенная в трудовое усилие, имеет природу не только мышечно-нервную. В жесте и
усилии развертывается богатая фаллическая символика, выраженная в схемах проникновения, со-
противления, оформления, трения и т.д. Моделью всех ритмических жестов служит ритмика
сексуальная, и всякая технологическая практика в конечном счете определяется именно ею
(отсылаем к исследованиям Г.Башляра и Ж.Дюрана — «Антропологические структуры
воображаемого», с. 46 и др.). Традиционные вещи и орудия, мобилизуя все наше тело для усилия и
его завершения, отчасти вбирают в себя глубинное либидинозное содержание сексуального
обмена (как это по-своему происходит и в танце и обрядах)2. В техническом же предмете все это
подавляется и демобилизуется. То, что в трудовой жестуальности сублимировалось (а значит,
символически реализовывалось), сегодня просто вытесняется. В современных технических
системах ничего не осталось от анархично-зрелищного самопроизрастания старинных вещей,
которые могли стареть, которые наглядно демонстрировали свою работу. Заступ или кувшин, эти
жи-
1
Речь не о том, чтобы поэтизировать жестуальность традиционных трудовых усилий; действительно, ведь на
протяжении долгих веков человек собственной силой возмещал несовершенство своих орудий, ведь даже после эпохи
рабства и крепостничества в руках у крестьян и ремесленников по-прежнему оставались орудия, прямо восходящие к
каменному веку; так что можно лишь приветствовать нынешнюю абстрактность источников энергии и отказ от старой
жестуальности, которая по сути была лишь жестуальностью рабства. Нынешняя «бездушная автоматика» (хотя бы даже
в электрической машинке для приготовления овощных пюре) наконец-то позволяет выйти за пределы строгой
эквивалентности продукта жесту, изо дня в день поглощавшей человеческие силы, и создать добавочный по отношению
к жесту продукт. Однако не менее глубокие последствия это влечет за собой и в ином плане.
2
Можно также сказать, что через жестуальность вещи вбирают в себя, по выражению Пиаже, «аффективные схемы»
отцовства и материнства, то есть отношения ребенка к людям, составляющим его первичную среду: отец и мать сами по
себе предстают ребенку как некие орудия, окруженные орудиями вторичными.
63
вые воплощения мужского и женского полового органа, своей «непристойностью» делают
символически внятной динамику человеческих влечений1. Непристойна и вся трудовая
жестуальность, которая ныне миниатюризирована и абстрагирована в жестуальности контроля.

<< Пред. стр.

страница 4
(всего 15)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign