LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 2
(всего 15)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

уровне коннотации. Но есть и принципиальная разница: если комбинаторные варианты остаются внешними и безразлич-
ными по отношению к семиологическому плану денотации, то маргинальные различия именно что никогда не
«маргинальны». Действительно, технология, в отличие от системы языка в лингвистике, составляет здесь не устойчивую
методологичскую абстракцию, воздействующую на реальный мир через изменчивость коннотации, но развивающуюся
структурную схему, которая под действием коннотации (несущественных различий) становится фиксированной,
стереотипной и регрессивной. Структурная динамика техники застывает на уровне вещей, в дифференциальной субъек-
тивности системы культуры, а та в свою очередь оказывает обратное действие и на уровне техники.
* Ср.: Р.Барт. Основы семиологии. — В кн.: Структурализм: «за» и «против». М., 1975, с. 154-155. — Прим. перев.


А. ФУНКЦИОНАЛЬНАЯ СИСТЕМА, ИЛИ ДИСКУРС
ОБЪЕКТА
l8

I. Структуры расстановки
ТРАДИЦИОННАЯ ОБСТАНОВКА
В расположении мебели точно отражаются семейные и социальные структуры эпохи. Типичный
буржуазный интерьер носит патриархальный характер — это столовая плюс спальня. Вся мебель
здесь, различная по своим функциям, но жестко включенная в систему, тяготеет к двум
центральным предметам — буфету или кровати. Действует тенденция занять, загромоздить все
пространство, сделать его замкнутым. Всем вещам свойственна монофункциональность,
несменяемость, внушительность присутствия и иерархический этикет. У каждого предмета строго
одно назначение, соответствующее той или иной функции семьи как ячейки общества, а в более
отдаленной перспективе это отсылает к представлению о личности как об уравновешенном наборе
отличных друг от друга способностей. Предметы переглядываются между собой, сковывают друг
друга, образуя скорее моральное, чем пространственное единство. Все они располагаются на
одной оси, обеспечивающей регулярную последовательность поступков и символизирующей
постоянную явленность семьи самой себе. В свою очередь, и каждый предмет в таком приватном
пространстве усваивает себе свою функцию и получает от нее символическое достоинство; на
уровне дома в целом межличностные отношения окончательно включаются в полузамкнутую
систему семейства.
Все вместе это образует особый организм, построенный на патриархальных отношениях традиции
и авторитета, в сердце же его — сложная аффективная соотнесенность
19
его членов. Семейный дом — специфическое пространство, мало зависящее от объективной
расстановки вещей, ибо в нем главная функция мебели и прочих вещей — воплощать в себе
отношения между людьми, заселять пространство, где они живут, то есть быть одушевленными1.
Реальная перспектива, в которой они живут, порабощена моральной перспективой, которую они
призваны обозначать. В своем пространстве они столь же мало автономны, как и члены семьи в
обществе. Вообще, люди и вещи тесно связаны между собой, и в такой согласованности вещи
обретают внутреннюю плотность и аффективную ценность, которую принято называть их
«присутствием». Очевидно, именно из-за этой сложной структуры внутреннего пространства, где
вещи очерчивают у нас перед глазами символические контуры фигуры, именуемой жилищем, —
очевидно, именно из-за нее у нас в памяти столь глубоко запечатлевается образ родного дома.
Разделенность внутреннего и внешнего пространства, их формальная противопоставленность в
социальном плане собственности и в психологическом плане имманентности семьи превращают
такое традиционное пространство в нечто замкнуто-трансцендентное. Вещи, словно антропо-
морфные боги-лары, воплощающие в пространстве аффективные связи внутри семейной группы и
ее устойчивость, становятся исподволь бессмертными, до тех пор пока новое поколение не
разрознит их, не уберет с глаз долой или же, в некоторых случаях, не восстановит их в правах нос-
тальгически актуальных «старинных» вещей. Как нередко бывает и с богами, предметы
обстановки порой обретают второе рождение, из наивного обихода перемещаясь в категорию
культурных причуд.
Эта система «столовая — спальня», структура движимой собственности, соответствующая дому
как структуре недвижимости, все еще пропагандируется рекламой в широких кругах публики.
Такие магазины, как «Левитан» или «Галери Барбес», по-прежнему внушают общественному
вкусу нормы «декоративной» обстановки, пусть даже линии
1
Кроме того, в них может быть — но может и не быть — вкус и стиль.
20
ее «стилизованы», а все убранство в целом уже не столь нас умиляет. Подобная мебель находит
покупателя не потому, что стоит дешевле, а потому, что ею как бы официально санкционируется
буржуазная семейная группа. Таким образом, подобным вещам-монументам (кроватям, буфетам,
шифоньерам) и их взаимной соотнесенности соответствует стойкость традиционных семейных
структур в весьма широких слоях современного общества.

СОВРЕМЕННАЯ ВЕЩЬ, СВОБОДНАЯ В СВОЕЙ ФУНКЦИИ
Одновременно с переменой во взаимоотношениях индивида с семьей и обществом меняется и
стиль домашней обстановки. Традиционные гарнитуры уступают место угловым диванам,
задвинутым в угол кроватям, низким столикам, стеллажам, блочной мебели. Меняется и вся орга-
низация обстановки: кровать скрадывается, превращаясь в диван-кровать, буфеты и шифоньеры —
в скрытые стенные шкафы. Вещи складываются и раскладываются, то исчезая, то вновь появляясь
в нужный момент. Разумеется, подобные новинки не имеют ничего общего с вольной
импровизацией — в большинстве случаев такая повышенная подвижность мебели, ее
многофункциональность и способность до времени исчезать из виду происходят просто от
вынужденного приспособления к недостатку жилой площади; это ухищрения от бедности.
Поэтому если прежде столовый гарнитур нес на себе тяжелую нагрузку моральных условностей,
то тонко продуманные современные интерьеры часто производят впечатление чисто функцио-
нальных решений. Им «не хватает стиля» просто потому, что не хватает места, их максимальная
функциональность возникает от нужды, когда жилище, не утрачивая внутренней замкнутости,
утрачивает свою внутреннюю организованность. Таким образом, деструктурирование простран-
ства и «присутствия» вещей, не сопровождаемое их преобразованием, — это прежде всего
обеднение.
21
Итак, современный серийный гарнитур предстает деструктурированным, но не
реструктурированным вновь; ничто не компенсирует в нем выразительную силу прежнего
символического строя. Однако в этом есть и прогресс — более либеральные отношения между
индивидом и такого рода вещами, не осуществляющими и не символизирующими более
морального принуждения; через такие вещи индивид уже не так жестко соотносится с семьей1.
Благодаря их подвижности и многофункциональности он становится свободнее в организации
пространства, что отражает и его более широкие возможности в социальных отношениях. Но
подобное освобождение — сугубо неполное. Среди серийных вещей, при отсутствии новой
структурированности пространства, такая «функциональная» эволюция оказывается, пользуясь
терминологией Маркса, лишь эмансипацией, а не освобождением, означая освобождение функции
вещи, но не самой вещи. Такие предметы, как легкий, разборный, нейтрального стиля стол или
кровать без ножек, занавесей и балдахина — так сказать, нулевая ступень кровати, — такие
предметы с «чистыми» очертаниями, как бы даже непохожие на самих себя, сводятся к
наипростейшей конструктивной схеме и окончательно секуляризуются: в них стала свободной и
тем самым освободила нечто в человеке их функция (или же человек, освобождая себя, освободил
ее в вещах). Эта функция более не затемняется моральной театральностью старинной мебели, она
не осложнена более ритуалом, этикетом — всей этой идеологией, превращавшей обстановку в
непрозрачное зеркало овеществленной структуры человека. Нынешние вещи наконец стали
кристально прозрачны в своем функциональном назначении. Таким образом, они свободны в
качестве объекта той или иной функции, то есть обладают свободой
1
Вопрос, однако, в том, не оказывается ли он через их посредство связанным со всем обществом в целом; см. на этот счет
раздел «Модели и серии».
22
функционировать и (в случае серийных вещей) практически не имеют никакой иной свободы1.
Но пока вещь освобождена лишь в своей функции, человек тоже освобожден лишь в качестве
пользователя этой вещи. Следует повторить: это прогресс, но все-таки не решительный шаг.
Кровать есть кровать, стул есть стул — между ними нет никаких отношений, пока они служат
лишь по своему прямому назначению. А без их соотнесенности нет и пространства, так как
пространство существует лишь будучи открыто, призвано к жизни, наделено ритмом и широтой в
силу взаимной соотнесенности вещей — новой структуры, превосходящей их функции.
Пространство — это как бы действительная свобода вещи, тогда как функция — ее формальная
свобода. Буржуазная столовая обладала структурностью, но то была замкнутая структура.
Функциональная обстановка более открыта, более свободна, зато лишена структурности,
раздроблена на различные свои функции. Между этими двумя полюсами — интегрированным
психологическим и раздробленным функциональным пространством — и располагаются
серийные вещи, соприкасаясь и с тем и с другим, порой даже в рамках одного и того же интерьера.

ИНТЕРЬЕР-МОДЕЛЬ

Корпусные блоки
Подобное небывалое прежде пространство, где нет уже ни внешней принужденности, ни
внутренней укромности, подобная свобода и «стильность», каких не найти в серийных вещах,
порабощенных своею функцией, — все это на-
1
Сходным образом буржуазно-промышленная революция постепенно избавляет индивида от повязанности
религиозными, моральными, семейными структурами, он обретает свободу де-юре в качестве человека, но де-факто —
лишь в качестве рабочей силы, то есть свободу продавать себя как рабочую силу. Это не случайное совпадение, но
глубокое соответствие: «функциональный» серийный предмет, равно как и социальный индивид, освобождается в своей
«функциональной» объективированности, но не в своей особенности и целостности, как вещь или как личность.
23
личествует зато в интерьерах-моделях. В них обнаруживается некая новая структура и некая
значимая эволюция1.
Перелистывая роскошные журналы — «Мэзон франсез», «Мобилье э декорасьон» и другие2,
можно заметить в них две чередующихся темы. С одной стороны, это великолепные, из ряда вон
выходящие дома, старинные здания XVIII века, чудесно оборудованные виллы, итальянские сады
с инфракрасным отоплением, обставленные этрусскими статуэтками, - одним словом, мир
уникального, который следует лишь созерцать, не питая никаких (по крайней мере, соци-
ологически оправданных) надежд его обрести. Все эти модели аристократического жилища своей
абсолютной ценностью поддерживают вторую тему — тему современного интерьера.
Предлагаемые здесь вещи и предметы обстановки, хотя и относятся к высокому уровню
«стэндинга», все же допускают социальную реализацию, это уже не просто воображаемые,
внекоммерческие творения, а именно модели в точном смысле слова. Из области чистого
искусства мы попадаем в сферу, затрагивающую, по крайней мере в потенции, все общество.
Такого рода авангардные модели мебели строятся на фундаментальной оппозиции корпусные
блоки/мягкая мебель и подчиняются практическому императиву расстановки, то есть
синтагматической исчислимости, которому противостоит (так же как мягкая мебель противостоит
корпусной) общее понятие домашней «среды».
«ТЕКМА: составные корпусные блоки, которые можно сочленять, трансформировать и расширять;
гармонически сочетаясь, они образуют безупречно однородную обстановку; они функциональны и
удовлетворяют всем требованиям современ-
1
Таким образом, происходит это на уровне привилегированной части общества. Существует целая проблема —
социологическая и социальная, — состоящая в том, что определенная узкая группа людей обладает конкретной
свободой через посредство своих вещей или домашней обстановки выступать в качестве модели в глазах всего
общества. Эта проблема будет обсуждаться ниже (раздел «Модели и серии»).
2
Невозможно представить себе журнала, посвященного серийной мебели; для этой цели существуют лишь каталоги.
24
ной жизни. Они отвечают на все ваши потребности: в каталоге имеются полки для книг, бар, блок для радио,
платяной шкаф, вешалка, секретер, буфет, комод, шкаф для посуды, полки под стеклом, стеллаж для бумаг,
выдвижной стол.
ТЕКМА изготовляется из смолистого тика или из лакированного красного дерева».
«ОСКАР: создайте своими руками среду своего дома в стиле ОСКАР! Увлекательно и непривычно! ОСКАР
— это мебельный конструктор, комплект деталей для сборки.
Откройте для себя удовольствие своими руками построить уменьшенную красочную модель своей
обстановки! Вы создаете ее у себя дома, не спеша, пробуя разные варианты!
Наконец, найдя окончательное решение, вы заказываете себе гарнитур ОСКАР по оригинальной
персональной модели, и он станет гордостью вашего дома!»
«МОНОПОЛИ: Любой из гарнитуров МОНОПОЛИ станет лучшим другом вашей индивидуальности. Это
высококачественная столярная работа по тику или макоре, четырехсторонние корпусные блоки со
скрытыми сочленениями, допускающие бесконечно многообразную компоновку мебели в полном
соответствии с вашими вкусами, мерками, потребностями.
Корпусные блоки едины по форме и многообразны по комбинациям; остановив на них свой выбор, вы и в
своем доме создадите изысканную атмосферу, о которой мечтаете».
Подобные примеры показывают, как над функциональной вещью надстраивается некий новый
уровень организации быта. Символические и потребительские ценности отступают на второй
план, оттесняемые смысловыми элементами организационного порядка. Субстанция и форма
старой мебели окончательно отбрасываются ради предельно свободной игры функций. Вещи
более не наделяются «душой» и не наделяют нас более своим символическим «присутствием»;
наше отношение к ним делается объективным, сводится к размещению и комбинаторной игре.
Значимость такого отношения
25
-- уже не инстинктивно-психологического, а тактического порядка. Знаками вашей личности
служат те или иные приемы конструктивной игры, а не ваше таинственно-уникальное отношение
к вещам. Устраняется фундаментальная замкнутость домашнего интерьера, и происходит это
параллельно с изменением социальных и межличностных структур.

Стены и свет
Сами комнаты выходят за традиционные рамки стен, делавшие дом укромным пространством-
убежищем. Комнаты распахиваются, всецело сообщаются друг с другом, разбиваются на
подвижные сектора, когда в каждом углу образуется своя особая зона, плавно переходящая в
соседние. Происходит либерализация комнат. Окна — это уже не отверстия для воздуха и света,
который раньше падал на вещи извне и освещал их «как изнутри». По сути, окон больше нет, а
свет, вместо того чтобы проникать извне, стал как бы универсальным атрибутом каждой вещи.
Точно так же и сами предметы утратили лежавшую в их основе субстанцию и замыкавшую их
форму, с помощью которой человек привязывал их к своему воображаемому облику; ныне между
ними свободно играет пространство, становясь универсальной функцией их взаимосвязей и
«эффектов».

Освещение
Многие детали показательны для такого рода эволюции — например, тенденция скрывать
источники света. «В уступе потолка по всему периметру комнаты располагаются неоновые лампы,
скрытно освещающие собой все пространство». «Однородный свет от ламп, скрытых в нескольких
точках: на потолочной кромке вдоль занавесей, над шкафами, под верхними стенными шкафами и
т.д.» Источник света словно рассматривается как лишнее напоминание о том, откуда происходят
вещи. Даже когда свет не падает с потолка на собравшееся за столом семейство, даже будучи
рассеянным, исходящим из многих точек, он все еще остается знаком особо укромной
интимности, накладывает на вещи особую значимость, оттеняет их, очерчивает контуры их
26
присутствия. Понятно, что система, тяготеющая к исчислимости простых и однородных
элементов, стремится устранить даже малейшие признаки такого внутреннего свечения вещей,
символически обволакивающихся взором или желанием.

Зеркала и портреты
Другой симптом — исчезновение больших и малых зеркал. О Зеркале было так много
метафизических рассуждений — пора бы написать и его психосоциологию. Традиционная
крестьянская обстановка не знает зеркал и даже, пожалуй, опасается их: в них есть что-то
колдовское. Напротив того, буржуазный интерьер, постольку поскольку он продолжает жить в
современной серийной мебели, отличается множеством зеркал — на стенах, шкафах,
сервировочных столиках, буфетах, панелях. Как и источник света, зеркало представляет собой
особо отмеченное место в комнате: в богатом доме оно всякий раз играет идеологическую роль
избытка, излишества, отсвета; в этом предмете выражается богатство, и в нем уважающий себя
буржуазный хозяин обретает преимущественное право умножать свой образ и играть со своей
собственностью. В более общей форме можно сказать, что зеркало, как символический объект, не
просто отражает черты индивида, но и в своем развитии сопровождает развитие индивидуального
сознания как такового. Тем самым оно несет в себе залог целого общественного строя; не
случайно век Людовика XIV воплощается в версальской Зеркальной галерее, а в более близкую к
нам эпоху — от Наполеона III до стиля модерн — бурное распространение комнатных зеркал
совпало с распространением торжествующего фарисейства буржуазного сознания. Но с тех пор
многое переменилось. В функциональном гарнитуре более не практикуется отражение ради
отражения. Зеркало остается лишь в ванной, без всякой рамы, обретая там свою прямую функцию.
Получив себе точное назначение в заботе о внешности, которая требуется для социального
общения, оно избавляется от изящных чар субъективно-домашней среды. А тем самым и
остальные вещи освобождаются от него, им боль-
27
ше не грозит соблазн замкнуться в самолюбовании. Действительно, зеркало придает пространству
завершенность, позади него предполагается стена, а само оно отсылает вперед, к центру
помещения; чем больше в комнате зеркал, тем ярче сияет ее интимность, но одновременно и
самозамкнутость. Нынешняя тенденция создавать как можно больше проемов и прозрачных
перегородок идет в прямо противоположном направлении. (К тому же создаваемые зеркалом
оптические эффекты идут вразрез с современным требованием, чтобы каждый материал открыто
заявлял о себе.) Оказался разорванным некий круг, и следует признать за современной
обстановкой реальную логику: в ней последовательно устраняются как центральные, слишком
видные источники света, так и отражавшие их зеркала, то есть одновременно и фокус излучения и
возвратная отсылка к центру, — избавляя пространство от конвергентного страбизма, когда
домашняя обстановка, как и все буржуазное сознание, вечно косилась сама на себя1.
Исчезла и еще одна вещь, составлявшая параллель зеркалу, — семейный портрет: свадебная
фотография в супружеской спальне, ростовой или грудной портрет хозяина дома в гостиной,
развешанные повсюду изображения детей. Все эти предметы, составлявшие как бы
диахроническое зеркало семьи, исчезают вместе с настоящими зеркалами на известной стадии
современной цивилизации (пока еще относительно мало распространившейся). Даже картина —
оригинал или репродукция — находит себе место в таком интерьере уже не как абсолютная
ценность, а как элемент некоторой комбинаторики. То, что в убранстве комнат над картиной стала
преобладать гравюра, объясняется помимо прочего ее меньшей абсолютной значимостью, а стало
быть большей значимостью ассоциативной. Подобно лампе или зеркалу, ни одна вещь не должна
слишком интенсивно фокусировать в себе пространство.
1
В некоторых случаях зеркало вновь вступает в свои права, но уже во вторичной функции, как причудливый элемент
культурного наследия, — например, зеркало «романтическое», «старинное», выпуклое. Назначение его уже совсем иное;
оно будет анализироваться ниже, в ряду «старинных» вещей.
28

Часы и время
В современном интерьере рассеялся и еще один мираж
— мираж времени. Исчез такой важный предмет, как часы
— стенные или настольные. Вспомним, что в крестьянской комнате центром служит огонь в очаге,
но и часы выступают как элемент внушительный и живой. В интерьере буржуазном и
мелкобуржуазном массивные стенные часы чаще всего уже превращаются в небольшие каминные,
а над ними возвышается и зеркало, — все вместе любопытным образом создает краткую
символическую формулу буржуазной домашности. Действительно, часы играют ту же роль во вре-
мени, что и зеркало в пространстве. Подобно тому как соотнесенность вещи с ее зеркальным
отражением делает пространство замкнутым и как бы интроективным, так же и в часах
парадоксально символизируются постоянство и интроективность времени. В крестьянских домах
часы являются одной из самых изысканных вещей: дело в том, что они улавливают в себя время,
делают его уютно-предсказуемым предметом обстановки, играя роль сильнейшей психоло-
гической поддержки. Измерение времени тревожит, поскольку привязывает нас к социальным
обязанностям, но и действует успокоительно, поскольку превращает время в субстанцию и
разделяет его на порции, словно некий предмет потребления. Всякому приходилось чувствовать,
как тиканье больших или маленьких часов придает помещению уют, — причина в том, что при
этом помещение уподобляется внутренности нашего собственного тела. Комнатные часы — это
механическое сердце, заставляющее нас не беспокоиться о нашем собственном сердце. Именно
такой процесс проникновения времени в тело, телесное усвоение его субстанции,
непосредственное переживание временной длительности, — как раз и отвергается (подобно всем
прочим центрам инволюции) в современной обстановке, построенной как нечто сугубо внешнее,
пространственное и объективно-реляционное.
29

НА ПУТИ К СОЦИОЛОГИИ РАССТАНОВКИ?
Исчез, таким образом, весь мир Stimmung'a1, «природного» созвучия, в котором сливались мир
души и присутствие вещей; исчезла интериоризированная атмосфера жилища (атмосфера
современных «интерьеров» экстериоризи-рована). Сегодня жилище ценится не за его удобство и
уют, а за его информативность, насыщенность изобретениями, контролируемость, постоянную
открытость для сообщений, вносимых вещами; ценность сместилась в сторону синтагматической
исчислимости, которая, собственно, и лежит в основе современного «жилищного» дискурса.
Действительно, изменилась вся концепция домашнего убранства. В ней более нет места
традиционному вкусу, создававшему красоту через незримое согласие вещей. То был своего рода
поэтический дискурс, где фигурировали замкнутые в себе и перекликавшиеся между собой
предметы; сегодня предметы уже не перекликаются, а сообщаются между собой; утратив
обособленность своего присутствия, они в лучшем случае обладают связностью в рамках целого, в
основе которой — их упрощенность как элементов кода и исчислимость их отношений. Через их
неограниченную комбинаторику человек и осуществляет свой структурирующий дискурс.
Такой новый тип обстановки повсеместно утверждается рекламой: «Оборудуйте себе удобную и
рациональную квартиру на площади 30 метров!» «Умножьте свою квартиру на четыре!» Вообще,
интерьер и обстановка трактуются рекламой в понятиях «задачи» и «решения». Именно в этом, а
не во «вкусе», заключается ныне умение обставить свой дом — не в создании с помощью вещей
театральной мизансцены или особой атмосферы, а в решении некоторой задачи, в нахождении
наиболее остроумного ответа в сложно переплетенных условиях, в мобилизации пространства.
На уровне серийных вещей возможности такого Функционального дискурса ограниченны. Вещи и
предметы обстановки представляют собой рассеянные элементы,
1
Настроения (нем.). — Прим. перев.
30
для которых не найдено правил синтаксиса: если их расстановка и обладает исчислимостью, то это
исчислимость от нехватки, и вещи предстают здесь скудными в своей абстрактности. Однако
такая абстракция необходима: именно благодаря ей на уровне модели элементы функциональной
игры получают однородность. Человек прежде всего должен перестать вмешиваться в жизнь
вещей, вчитывать в них свой образ, — и тогда, по ту сторону их практического применения, он
сумеет спроецировать в них свою игру, свой расчет, свой дискурс, а эту игру осмыслить как некое
послание другим и себе самому. На такой стадии вещи, образующие «среду», совершенно меняют
свой способ существования, и на смену социологии мебели приходит социология расстановки1.
Об этой эволюции свидетельствует реклама — как ее образы, так и дискурс. В дискурсе субъект
непосредственно фигурирует как актер и манипулятор, в индикативе или императиве; напротив, в
образах его присутствие опускается — действительно, в известном смысле оно было бы анах-
роничным. Субъект есть порядок, который он вносит в вещи, и в этом порядке не должно быть
ничего лишнего, так что человеку остается лишь исчезнуть с рекламной картинки. Его роль
играют окружающие его вещи. В доме он создает не убранство, а пространство, и если традицион-
ная обстановка нормально включала в себя фигуру хозяина, которая яснее всего и
коннотировалась всей обстановкой, то в «функциональном» пространстве для этой подписи
владельца уже нет места.
1
Такую новую фазу Ролан Барт описывает применительно к автомобилю: «...Единообразие моделей приводит к тому,
что сама идея технического превосходства едва ли не похоронена, так что фантазмы могущества и изобретательности
могут теперь прилагаться только к «нормальной» езде. Фантазматическая сила автомобиля переносится на те или иные
практические навыки. Коль скоро самое машину уже нельзя сделать своими руками, то самодельным становится ее
вождение... теперь нам навевают грезы уже не формы и функции автомобиля, а обращение с ним, и, возможно, скоро
нам придется описывать уже не мифологию автомобиля, а мифологию его вождения» («Реалите», № 213, октябрь 1963
г.).
31

ЧЕЛОВЕК РАССТАНОВКИ
Нам ясно теперь, какой новый тип обитателя дома выдвигается в качестве модели: «человек
расстановки» — это уже не собственник и даже не просто пользователь жилища, но активный
устроитель его среды. Пространство дано ему как распределительная структура, и через контроль
над пространством он держит в своих руках все варианты взаимоотношений между вещами, а тем
самым и все множество их возможных ролей. (Он, следовательно, и сам должен быть
«функционален», однороден своему пространству — только тогда он может отправлять и
принимать сообщения от своей обстановки.) Для него самое важное уже не владение и не
пользование вещами, но ответственность — в том точном смысле, что он постоянно заботится о
возможности давать и получать «ответы». Вся его деятельность экстериоризирована. Обитатель
современного дома не «потребляет» свои вещи. (Здесь опять-таки нет места «вкусу» —
двусмысленному слову, подразумевающему замкнутые по форме и «съедобные» по субстанции
предметы, предназначенные для внутреннего усвоения.) Он доминирует над ними, контролирует и
упорядочивает их. Он обретает себя в манипулировании системой, поддерживая ее в тактическом
равновесии.
Разумеется, в такой модели «функционального» домашнего жильца есть доля абстракции. Реклама
пытается убедить нас, что современный человек, по сути, больше уже не нуждается в вещах, а
лишь оперирует ими как опытный специалист по коммуникациям. Однако домашняя обстановка
есть одно из проявлений переживания жизни, а потому большой абстракцией является
приписывать ей модели исчисления и информации, заимствованные из области чистой техники. К
тому же такая чисто объективная игра сопровождается целым рядом двусмысленных выражений:
«на ваш вкус», «по вашей мерке», «персонализация», «эта обстановка станет вашей», и т.д., —
которые по видимости противоречат ей, а фактически составляют ее алиби. Предлагаемая
человеку расстановки игра с вещами всякий раз получает свое место в двойной игре рекламы.
32
Вместе с тем в самой логике этой игры содержится прообраз некой общей стратегии человеческих
отношений, некоторого человеческого проекта, модуса вивенди новой технической эры —
подлинного переворота во всей цивилизации, отдельные проявления которого прослеживаются
даже в повседневном быту.
В традиционном быту вещь переживалась и вплоть до наших дней изображалась во всем западном
искусстве как скромный, пассивный фигурант, раб и наперсник человеческой души, отражая в
себе целостный порядок, связанный с некоторой вполне определенной концепцией убранства и
перспективы, субстанции и формы. Согласно этой концепции, форма предмета есть абсолютный
рубеж между внутренним и внешним. Это неподвижный сосуд, внутри которого — субстанция.
Таким образом, все вещи, и в частности предметы обстановки, помимо своих практических
функций имеют еще и первичную воображаемую функцию «чаши»1. Этому соответствует их
способность вбирать в себя душевный опыт человека. Тем самым они отражают в себе целое
мировоззрение, где каждый человек понимается как «сосуд душевной жизни», а отношения между
людьми — как соотношения, трансцендентные их субстанциям; сам дом становится
символическим эквивалентом человеческого тела, чья мощная органическая система в
дальнейшем обобщается в идеальной схеме его включения в структуры общества. Все вместе дает
целостный образ жизни, чей глубинный строй — строй Природы, первозданной субстанции,
откуда и вытекает всякая ценность. Создавая или изготавливая вещи, придавая им некоторую
форму, которая есть культура, человек преобразует субстанции природы; первозданная схема
творчества зиждется на возникновении одних субстанций из других — от века к веку, от формы к
фор-
1
Однако в этой символической структуре, судя по всему, действует как бы закон размера: любой, даже фаллический по
своему назначению предмет (автомобиль, ракета), превысив некоторый максимальный размер, оказывается
вместилищем, сосудом, маткой, а до некоторого минимального размера относится к разряду предметов-пенисов (даже
если это сосуд или статуэтка).
33
ме; это творчество ab utero1, со всей сопровождающей его поэтико-метафорической символикой2.
Итак, поскольку смысл и ценность возникают из процесса взаимонаследования субстанций под
общей властью формы, то мир переживается как дар (по закону бессознательного и детской
психики), который должно раскрыть и увековечить. Тем самым форма, ограничивающая собой

<< Пред. стр.

страница 2
(всего 15)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign