LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 14
(всего 15)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

П. Мартино далее пишет: «Между категориями покупателей и категориями автомашин,
безусловно, нет простого соотношения. Человек представляет собой сложный комплекс
многообразных мотиваций, способных составлять бесчисленные сочетания. Тем не менее следует
признать, что различные марки и модели помогают людям выразить свою личную
неповторимость». Далее он дает несколько примеров такой «личной неповторимости»:
«Консерватор выбором своей машины стремится создать впечатление достоинства, зрелости,
серьезности... Другого рода машины выбираются людьми не слишком легкомысленными, но и не
слишком аскетичными, следящими за модой, но не обгоняющими ее... В этой гамме личностных
типов находят свое место также и любители новинок, ультрамодернисты и т.д.» Мартино,
конечно, прав: именно так люди определяют себя по отношению к своим вещам. Но этим как раз и
доказывается, что вещи образуют не особый язык, а всего лишь спектр различительных признаков,
более или менее произвольно соотнесенный со спектром стандартных личностных типов.
206
Создается впечатление, что дифференциальная система потребления мощно способствует
процессу смыслового членения:
1) в самом потребителе вычленяются категориальные секторы потребностей, сохраняющие лишь
отдаленную связь с живой целостностью его личности;
2) в обществе вычленяются категориальные секторы или «статусные группы», опознающие себя
через тот или иной набор вещей. При этом иерархизированные гаммы вещей и товаров играют
точно ту же самую роль, которую прежде играли различительные наборы ценностных установок:
на них зиждется групповая мораль.
И в том и в другом плане мир личности или же мир общества, отправляясь от вещей,
категоризируется и принудительно приводится в состояние иерархизированного, лишенного
синтаксиса набора элементов, то есть классификаторного порядка, а не языка. Социальное
членение как бы заменяет собой диалектику; через его посредство утверждается некоторая
упорядоченность, а тем самым, материализуясь в вещах, и некоторая объективная будущность
каждой из групп; короче говоря, происходит разбивка мира на клетки, в рамках которой все
отношения имеют тенденцию к обеднению. Лукаво-эйфорические философы «мотивации» хотели
бы уверить себя и других, что царство вещей все-таки представляет собой кратчайший путь к
свободе. В доказательство они приводят очевидный процесс смешения потребностей и способов
их удовлетворения, избыточное обилие выбора — всю эту ярмарку предложения и спроса, которая
своим бурным кипением способна создать иллюзию культуры. Не будем, однако, заблуждаться:
вещи суть категории вещей, которые самым тираническим образом создают категории
личностей, — они стерегут порядок социального смысла, порождаемые ими значения строго
контролируются. В своей множественности, одновременно произвольной и связной, они оказы-
ваются наилучшей опорой для столь же произвольного и связного социального строя, который
эффективно воплощается в них под знаком изобилия.
Возможности «языка» потребления хорошо видны в ключевом понятии всей рекламы — понятии
«марки».
207
Сегодня все товары, кроме скоропортящихся продуктов, обязательно продаются, будучи
снабжены некоторым знаком; каждый товар, «достойный своего имени», обладает маркой, иногда
даже подменяющей само название вещи («фрижидер» вместо «холодильник»). Функция марки —
обозначать собой товар, вторичная же ее функция — мобилизовывать аффективные коннотации:
«В нашей высококонкурентной экономике немногие товары способны надолго оставаться на
вершине технического совершенства. Приходится давать им некое индивидуализирующее
звучание, наделять их теми или иными ассоциациями и образами, приписывать им
многоуровневую значимость, — только так они будут хорошо продаваться и вызывать к себе
аффективную привязанность, которая выражается в верности покупателя той или иной марке»
(Мартино, цит. соч., с. 75).
Так заново структурируется психология потребителя; операция основана на некотором слове —
«Филипс», «Олида», «Дженерал моторз», — способном покрыть собой множество различных
вещей и одновременно множество расплывчатых значений. Это синтетическое слово, вбирающее
в себя синтетические чувства; в нем осуществляется чудо «психологического ярлыка». В
конечном счете, только на этом языке и разговаривает с нами вещь, только его она и сумела
изобрести. Но этот фундаментальный лексикон, которым испещрены стены наших городов и
закоулки нашего сознания, абсолютно внесинтаксичен: различные марки размещаются
последовательно или параллельно, сменяют друг друга во времени, но между ними не происходит
ни сочленения, ни взаимоперехода; это словарь блуждающих элементов, поглощающих друг друга
и живущих неустанным самоповторением. Этот язык в высшей степени беден: в нем много
значений и нет смысла. Это язык сигналов, и «верность» покупателя той или иной марке всегда
представляет собой лишь условный рефлекс управляемой аффективности.
Но, возражают наши философы, разве не благотворно уже само по себе обращение к глубинным
силам — пусть даже ради включения их в крайне скудную систему товарных знаков?
«Освободитесь от самоцензуры! Переиграйте
208
свое сверх-Я! Не бойтесь желать!» Только действительно ли эти глубинные силы призываются
здесь с тем, чтобы дать им образовать некий язык? Действительно ли такая система значений
позволяет вывести на свет смысла некие доселе скрытые пласты нашей личности — и что это за
смысл? Послушаем еще Мартино: «Разумеется, предпочтительно использовать приемлемые,
стереотипные понятия — в этом ведь и заключается сущность метафоры (!)... Если, спрашивая у
продавца «мягкую» сигарету или «красивую» машину, я и не в состоянии точно определить, что
означают эти качества, то я все же знаю, что они указывают на нечто желанное. Средний
автомобилист не знает, что такое октановое число бензина, но смутно представляет себе, что это
нечто положительное. Поэтому он покупает бензин с высоким октановым числом, то есть на
невнятном ему жаргоне требует предоставить ему это положительное и существенное качество»
(с. 142). Иначе говоря, рекламный дискурс пробуждает желание лишь затем, чтобы свести его к
самым общим и неопределенным понятиям. «Глубинные силы», предельно упрощенные в своем
выражении, оказываются привязаны к институциональному коду коннотаций, так что своим
«выбором» я лишь подкрепляю согласованность этого морального строя со своими собственными
глубинными зачаточными желаниями; в этом и заключается алхимия «психологического
ярлыка»1.
Подобное стереотипное использование «глубинных сил» равнозначно обыкновенной цензуре. Вся
идеология личностного самоосуществления, весь торжествующий алогизм влечений, избавленных
от чувства вины, — на деле лишь грандиозная попытка материализовать наше сверх-Я. В вещи
«персонализируется» в первую очередь цензура. Философы потребления могут сколько угодно
твердить, что «глубинные силы» составляют непосредственные предпосылки на-
1
Впрочем, уподоблять рекламу магии — слишком много для нее чести. Номиналистский словарь алхимиков уже
содержал в себе зачатки настоящего языка, структурируемого практикой исследования и толкования. Номинализм же
«марки» чисто имманентен и жестко привязан к экономическому императиву.
209
шего счастья, — достаточно-де их раскрепостить. На самом деле наше бессознательное всегда
конфликтно, и, мобилизуя его, реклама мобилизует его именно как конфликт. Она не
раскрепощает влечения — прежде всего она мобилизует фантазмы, которые их блокируют.
Отсюда двойственный статус вещи, в которой личность обретает возможность не превзойти себя,
а лишь замкнуться в собственных противоречиях — в своих желаниях и цензурирующих их силах.
Перед нами здесь вновь проанализированная выше универсальная схема одаривания/фрустрации
— давая формальную разрядку нашим напряжениям, маня нас всякий раз обманчивой регрессией,
вещь всякий раз несет в себе возобновление конфликтов. Пожалуй, в этом и состоит специ-
фическая форма отчуждения личности в современную эпоху: в процессе потребления
мобилизуются и отчуждаются сами наши внутренние конфликты, сами «глубинные силы»,
подобно тому как в процессе производства отчуждается рабочая сила.
Ничто не изменилось, разве что одно: личность в своем самоосуществлении оказывается стеснена
уже не репрессивными законами, не нормами послушания; цензура осуществляется в «свободном»
поведении (покупке, выборе, потреблении) через стихийную самозагрузку; она как бы
интериоризируется в самом акте наслаждения.

Универсальный код: стэндинг
Итак, будучи лишена живого синтаксиса, система «вещи/ реклама» образует не столько язык,
сколько систему значений; ей присуща скудость и эффективность условного кода. Она не
структурирует личность, а лишь обозначает и классифицирует ее. Она не структурирует
социальные отношения, а лишь членит их как иерархизированный набор элементов. В
формализованном виде она предстает как универсальная система маркировки социального статуса
людей — как код «стэндинга».
В рамках «общества потребления» понятие статуса как критерия, определяющего достоинство
члена общества, имеет тенденцию все более упрощаться, совпадая с поня-
210
тием «стэндинга». Конечно, «стэндинг» определяется и такими факторами, как власть, авторитет,
ответственное положение, но ведь в конечном счете «нет настоящей ответственности без часов
марки «Лип»! Реклама всякий раз откровенно отсылает к вещи как к некоторому императивному
критерию: «О вас станут судить по тому...», «Элегантная женщина опознается по тому...», и т.д.
Разумеется, вещи всегда составляли систему социальных опознавательных знаков, но лишь
параллельную и вспомогательную по отношению к другим системам (жесты, ритуалы, церемонии,
язык, родовое происхождение, кодекс нравственных ценностей и т.д.). Для нашего же общества
характерно то, что другие системы опознавания все более поглощаются одним-единственным
кодом «стэндинга». Естественно, этот код выступает с большей или меньшей императивностью в
зависимости от социальной среды и уровня экономического развития, но в том и заключается
коллективная функция рекламы, чтобы обращать нас в его религию. Это моральный кодекс,
поскольку он санкционирован социальной группой и всякое его нарушение так или иначе
сопровождается чувством вины. Это тоталитарный кодекс — от него никому не уйти; даже если
мы не поддаемся ему в своей частной жизни, это еще не значит, что мы не соучаствуем каж-
додневно в его коллективной выработке. Можно не верить в него, а всего лишь верить, что в него
верят другие, — и этого уже довольно, чтобы участвовать, пусть иронически, в его игре.
Общество, подчиненное этому кодексу, держит в зависимости от себя даже попытки ему
противиться. Впрочем, в нем есть и свои позитивные стороны:
1 ) Он не более произволен, чем любой другой: ведь наглядным выражением социального
достоинства служат, даже в наших собственных глазах, помимо прочего новая машина, которую
мы покупаем, квартал, где мы живем, многочисленные вещи, которые нас окружают и отличают
от других. Разумеется, не только это — но ведь ценностные коды (в первую очередь моральные) и
всегда были неполными и произвольными.
2) Он обеспечивает социализацию, тотальную секуляризацию опознавательных знаков; тем самым
он связан, по край-
211
ней мере формально, с эмансипацией социальных отношений. Вещи не просто делают более
приемлемой нашу материальную жизнь, приумножаясь как потребительские блага; они делают
более приемлемым и наш взаимный статус по отношению друг к другу, образуя общую систему
опознавательных знаков. Система «стэндинга» обладает уже тем достоинством, что делает
бессильными все кастовые и классовые ритуалы, вообще все прежние (внутренние) критерии
социальной дискриминации.
3) Впервые в истории он образует универсальную систему знаков и их прочтения. Можно сожалеть
о том, что он вытесняет другие системы, но можно рассудить и наоборот: само неуклонное
обессиливание прочих систем (происхождения, класса, должности), расширение конкуренции,
беспримерная социальная мобильность, ускоренная фильтрация общественных групп,
неустойчивость и множественность их языков — все это с необходимостью вело к созданию
ясного, недвусмысленного, универсального опознавательного кода. В мире, где ежедневно
встречаются миллионы незнакомых друг с другом людей, код «стэндинга» удовлетворяет их
жизненную потребность знать, с кем имеешь дело, а тем самым выполняет важнейшую
социальную функцию.
Однако:
1) Такая универсализация и эффективность достигаются ценой крайнего упрощения, обеднения,
когда язык социального достоинства регрессирует чуть ли не до предела: «Человека
характеризуют его вещи». Связность системы достигается благодаря созданию некоторой
комбинаторики, набора условных элементов; то есть этот язык функционален, но символически и
структурно беден.
2) Из того факта, что система прочтения и опознавания знаков действует сегодня для всех, что
знаки достоинства всецело социализировались и объективировались, отнюдь не вытекает еще
реальная «демократизация». Представляется, напротив, что принудительная соотнесенность с
одной системой лишь обостряет желание дискриминации; в рамках самой этой однородной
системы явно развертывается, постоянно обновляясь, навязчивое стремление к иерархичес-
212
ким отличиям. Барьеры морали, этикета и языка рушатся, зато в сфере вещей возникают новые
барьеры, новые исключительные правила; эта новая классовая или кастовая мораль сумела
проникнуть даже в самую бесспорную материальность вещей.
Итак, хотя в наши дни благодаря коду «стэндинга» устанавливается универсальный строй
значений, наглядно читаемый и допускающий интенсивную циркуляцию социальных
представлений на всех ступенях общества, само общество от этого отнюдь не делается
прозрачным. Этот код дает нам лишь иллюзию прозрачности, осознанности социальных связей, за
которой по-прежнему скрываются неосознаваемые подлинные структуры производства и со-
циальных отношений. Общество могло бы стать прозрачным лишь в том случае, если бы строй
значений был в нем столь же познан, как и строй социальных фактов и структур. Этого не
происходит в системе «вещи/реклама», предлагающей нам лишь один код значений — всякий раз
недобросовестный и непрозрачный. Кроме того, вызывая в силу своей связности чувство
формальной защищенности, он еще и служит для общества лучшим средством распространить
свое имманентное и постоянное влияние на всех своих членов.

Заключение: к определению понятия «потребление»
Свой систематический, на разных уровнях, анализ отношений человека с вещами нам хотелось бы
завершить определением самого понятия «потребление», потому что именно в нем сходятся все
элементы современной практики в данной области.
Действительно, потребление можно считать характерной чертой нашей промышленной
цивилизации — но при условии, что мы раз и навсегда освободим это понятие от его привычного
значения «процесс удовлетворения потребностей». Потребление — это не пассивное состояние
погло-
213
щения и присвоения, которое противопоставляют активному состоянию производства, чтобы
уравновесить таким образом две наивных схемы человеческого поведения (и отчуждения).
Следует с самого начала заявить, что потребление есть активный модус отношения — не только к
вещам, но и к коллективу и ко всему миру, — что в нем осуществляется систематическая
деятельность и универсальный отклик на внешние воздействия, что на нем зиждется вся система
нашей культуры.
Следует недвусмысленно заявить, что объект потребления составляют не вещи, не материальные
товары; они образуют лишь объект потребностей и их удовлетворения. Люди во все времена что-
то покупали, чем-то владели, пользовались, совершали траты — но при этом они не «потребляли».
«Первобытные» празднества, расточительство феодального сеньора, буржуазное роскошество XIX
века — все это не потребление. И пользоваться таким термином применительно к нашему
современному обществу мы вправе не потому, что больше и лучше питаемся, получаем больше
образов и сообщений, имеем в своем распоряжении больше технических устройств и «гаджетов».
Ни объем материальных благ, ни удовлетворяемость потребностей сами по себе еще не
достаточны для того, чтобы определить понятие потребления; они образуют лишь его
предварительное условие.
Потребление — это не материальная практика и не феноменология «изобилия», оно не
определяется ни пищей, которую человек ест, ни одеждой, которую носит, ни машиной, в которой
ездит, ни речевым или визуальным содержанием образов или сообщений, но лишь тем, как все это
организуется в знаковую субстанцию: это виртуальная целостность всех вещей и сообщении,
составляющих отныне более или менее связный дискурс. Потребление, в той мере в какой это
слово вообще имеет смысл, есть деятельность систематического манипулирования знаками.
Традиционная вещь-символ (орудия труда, предметы обстановки, сам дом), опосредовавшая собой
некое реальное отношение или житейскую ситуацию, несшая в своей
214
субстанции и форме ясно запечатленную, сознательную или же бессознательную, динамику этого
отношения — а стало быть, лишенная произвольности, — такая вещь, будучи связана, пропитана,
насыщена коннотацией, но оставаясь живой в силу своей внутренней транзитивности, соотнесен-
ности с определенным поступком или жестом человека (коллективным или же индивидуальным),
не может потребляться. Чтобы стать объектом потребления, вещь должна сделаться знаком, то
есть чем-то внеположным тому отношению, которое она отныне лишь обозначает, — а стало
быть, произвольным, не образующим связной системы с данным конкретным отношением, но
обретающим связность, то есть смысл, в своей абстрактно-систематической соотнесенности со
всеми другими вещами-знаками. Именно тогда она начинает «персонализироваться», включаться в
серию и т.д. — то есть потребляться — не в материальности своей, а в своем отличии.
Из такого преображения вещи, получающей систематический статус знака, вытекает и
одновременное изменение человеческих отношений, которые оказываются отношениями
потребления, то есть имеют тенденцию «потребляться» (в обоих смыслах глагола se consommer —
«осуществляться» и «уничтожаться») в вещах и через вещи; последние становятся их
обязательным опосредованием, а очень скоро и заменяющим их знаком — алиби.
Как мы видим, потребляются не сами вещи, а именно отношения — обозначаемые и
отсутствующие, включенные и исключенные одновременно; потребляется идея отношения через
серию вещей, которая ее проявляет.
Отношение более не переживается — оно абстрагируется и отменяется, потребляясь в вещи-знаке.
Подобный статус отношения/вещи организуется на всех уровнях благодаря строю производства.
Реклама постояно внушает нам, что живое, противоречивое отношение не должно нарушать
«рациональный» порядок производства, что оно должно потребляться, как и все остальное. Оно
должно «персонализироваться», дабы интегрироваться в этот строй. Перед нами
проанализированная Марксом формальная логика товара,
215
доведенная до конечных выводов: подобно тому как потребности, чувства, культура, знания — все
присущие человеку силы интегрируются в строй производства в качестве товаров,
материализуются в качестве производительных сил, чтобы пойти на продажу, — так и все
желания, замыслы, императивы, все человеческие страсти и отношения сегодня абстрагируются
(или материализуются) в знаках и вещах, чтобы сделаться предметами покупки и потребления.
Так происходит, например, с семейной парой — ее объективной целью становится потребление
вещей, в том числе и тех вещей, которыми прежде символизировались отношения между людьми1.
Перечитаем первые страницы романа Жоржа Перека «Вещи» (издательство «Летр нувель», 1965):
«Сначала глаз скользнет по серому бобриковому ковру вдоль длинного, высокого и узкого
коридора. Стены будут сплошь в шкафах из светлого дерева с блестящей медной окантовкой. Три
гравюры (...) подведут к кожаной портьере на огромных черного дерева с прожилками кольцах,
которые можно будет сдвинуть одним прикосновением... (Потом) будет гостиная: в длину семь
метров, в ширину три. Налево, в нише, станет широкий потрепанный диван, обитый черной кожей,
его зажмут с двух сторон книжные шкафы из светлой вишни, где книги напиханы как попало. Над
диваном всю стену закроет старинная морская карта. По другую сторону низенького столика, над
которым будет висеть, оттеняя кожаную портьеру, шелковый молитвенный коврик, прибитый к
стене тремя гвоздями с широкими медными шляпками, под прямым углом к первому дивану
станет второй, крытый светло-коричневым бархатом, а за ним темно-красная лакированная горка с
тремя полками для безделушек. (...) Дальше (...) полки углом с вмонтированным в них
проигрывателем, от которого будут видны лишь четыре рычага из гильошированной стали, на
полках — коробки с магнитофонными лентами и пластинки...» (с. 12)2.
1
Так, в Соединенных Штатах супругов призывают ежегодно обновлять обручальные кольца и «отмечать» свои отношения
подарками и «совместными» покупками.
2
См.:Ж.Перек. Веши. — В кн.: Французские повести. М., 1972. С. 201-202. — Прим. перев.
216
Очевидно, что в этом «интерьере», хоть он и насыщен мягкой ностальгичностью, ничто не
обладает символической значимостью. Достаточно сравнить это описание с описанием интерьера
у Бальзака, и станет понятно, что здесь в вещах не запечатлено никакое человеческое отношение,
— здесь одни лишь знаки, чистые знаки. Ничто не наделено «присутствием» или же историей,
зато все богато отсылками — восточными, шотландскими, early American и т.д. Во всех этих
вещах есть только единичность — они абстрактны в своих отличиях (в своем отсылочном
способе существования) и комбинируются именно в силу этой своей абстрактности. Перед нами
— мир потребления1.
В дальнейшем повествовании становится понятной и функция такой системы вещей/знаков: не
символизируя собой какое-либо человеческое отношение, все время пребывая вне его, в
«отсылочности», они тем самым описывают неизбывную пустоту отношений, когда оба партнера
взаимно не существуют друг для друга. Жером и Сильвия не существуют как супружеская чета; их
единственная реальность — это «Жером-и-Сильвия», некое чистое соучастие, которое проступает
сквозь обозначающую его систему вещей. Но нельзя и сказать, чтобы вещи механически
подменяли собой отсутствующие отношения, заполняли пустоту, — нет, они описывают эту
пустоту, то место, где должны были бы быть отношения; подобный жест позволяет, не переживая
отношения, тем не менее постоянно обозначать его (кроме случаев полной регрессии) как
некоторую возможность переживания. Человеческое отношение не увязает в абсолютной
позитивности вещей, а опирается на них как на материальные звенья в цепи значений, — другое
дело, что эта знаковая конфигурация вещей чаще всего оказывается скудно-схематичной,
замкнутой, и в ней лишь бесконечно повторяется идея отношения, которое людям не дано
пережить. Кожаный диван, проигрыватель, безделушки, нефритовые пепельницы — во всех этих
вещах обозначается
1
В «интерьере» Ж. Перека мы имеем дело с вещами, которые уже трансцендентны в силу своей модности, а не с
«серийными» вещами. В этом интерьере царит тотальное культурное принуждение — своего рода культурный
терроризм. Но в самой системе потребления это ничего не меняет.
217
идея отношения, она в них «потребляется», а тем самым и отменяется как реально переживаемое
отношение.
Таким образом, потребление определяется как систематическая тотально идеалистическая
практика, которая далеко выходит за рамки отношений с вещами и межиндивидуальных
отношений, распространяясь на все регистры истории, коммуникации и культуры. То есть
остается живым стремление к культуре — но в роскошных изданиях и литографиях на стенах
столовой потребляется одна лишь ее идея. Остается живым стремление к революции, но, не
актуализируясь на практике, оно потребляется в форме идеи Революции. В качестве идеи
Революция и впрямь оказывается вечной и будет вечно потребляема подобно любой другой идее
— все, даже самые противоречивые идеи могут уживаться друг с другом в качестве знаков в
рамках идеалистической логики потребления. И вот Революция обозначается в комбинаторной
терминологии рядом неопосредованных терминов, где она дана как уже свершившаяся, где она
«потребляется»1.
Точно так же и предметы потребления образуют идеалистический словарь знаков, в которых даже
сам жизненный проект человека обозначается с призрачной материальностью. Об этом тоже
можно прочесть у Перека (с. 15): «Иногда им казалось, что вся их жизнь могла бы гармонически
протечь среди таких стен, уставленных книгами, среди предметов до того обжитых, что, в конце
концов, начнет казаться, будто они были созданы такими прекрасными, простыми, приятными и
послушными специально для них. Но ни в коем случае они не прикуют себя к дому — иногда они
будут пускаться на поиски приключений. И тогда никакая фантазия не покажется им не-
возможной»2. Только все это излагается именно в предположительном наклонении, и вся книга это
опровергает: нет больше никакого проекта, есть только вещи, объекты. Вернее ска-
1
Показательна сама этимология: «все потреблено» (tout est consomme) значит «все свершено», но также, разумеется, и
«все истреблено». Если Революция «потребляется» в форме идеи Революции, то это значит, что тем самым Революция и
совершается (формально) и отменяется; то, что здесь дано как реализованное, отныне оказывается неопосредованно
потребимым.
2
См.: Ж.Перек. Вещи. — Указ. изд. С. 205. — Прим. перев.
218
зать, проект не исчез — просто он довольствуется знаковой реализацией через вещь-объект. То
есть объект потребления — это как раз и есть то самое, в чем «смиряется» проект.
Этим объясняется то, что у потребления нет пределов. Если бы оно было тем, чем его наивно
считают, — поглощением-пожиранием благ, — то рано или поздно наступало бы пресыщение.
Если бы оно относилось к сфере потребностей, то мы должны были бы прийти к удовлетворению.
Однако мы знаем, что это не так: людям хочется потреблять все больше и больше. Такое
нарастающее потребительство обусловлено не какой-то психологической фатальностью (пьяница
будет пить и дальше, и т.п.) и не просто требованием престижа. Потребление именно потому столь
неистребимо, что это тотально идеалистическая практика, которая за известным порогом уже не
имеет более ничего общего с удовлетворением потребностей или же с принципом реальности.
Дело в том, что проект, сообщающий ей динамику, всегда оказывается разочарован подра-
зумевающей его вещью. Получив неопосредованное существование в знаке, он переносит свою
динамику на бесконечное и систематическое обладание все новыми и новыми потребительскими
вещами/знаками. Тогда потребление, чтобы остаться собой, то есть жизненным принципом,
должно либо превзойти себя, либо бесконечно повторяться. А сам жизненный проект, будучи
раздроблен, разочарован и включен в знаковую систему, вновь и вновь возникает и отменяется в
череде вещей. Поэтому мечтать об «умеренном» потреблении или же о создании какой-то
нормализующей его сетки потребностей — наивно-абсурдный морализм.
Бесконечно-систематический процесс потребления проистекает из несбывшегося императива
целостности, лежащего в глубине жизненного проекта. В своей идеальности вещи/знаки
эквивалентны друг другу и могут неограниченно умножаться; они и должны это делать, дабы
ежеминутно восполнять нехватку реальности. Собственно говоря, потребление неистребимо
именно потому, что основывается на некотором дефиците.



СОДЕРЖАНИЕ
С. Зенкин. О ПЕРВОЙ КНИГЕ ЖАНА БОДРИЙЯРА .............. 3
ВВЕДЕНИЕ .................................................... 7
А. ФУНКЦИОНАЛЬНАЯ СИСТЕМА, ИЛИ ДИСКУРС ВЕЩЕЙ
I. Структуры расстановки
ТРАДИЦИОННАЯ ОБСТАНОВКА .............................. 18
СОВРЕМЕННАЯ ВЕЩЬ. СВОБОДНАЯ В СВОЕЙ ФУНКЦИИ .... 20
ИНТЕРЬЕР-МОДЕЛЬ ......................................... 22
Корпусные блоки .......................................... 22
Стены и свет .............................................. 25
Освещение................................................ 25
Зеркала и портреты ........................................ 26
Часы и время .............................................. 28
НА ПУТИ К СОЦИОЛОГИ И РАССТАНОВКИ? .................. 29
ЧЕЛОВЕК РАССТАНОВКИ .................................... 31
II. Структуры среды
СМЫСЛОВЫЕ ЭЛЕМЕНТЫ СРЕДЫ: КРАСКИ .................. 35
Традиционная окраска ..................................... 35
«Природная» окраска ...................................... 36
«Функциональная» окраска................................. 39
Тепло и холод ............................................. 41
СМЫСЛОВЫЕ ЭЛЕМЕНТЫ СРЕДЫ: МАТЕРИАЛЫ ............. 42
Природное и культурное дерево ............................. 42
Логика среды.............................................. 45
Материал-модель: стекло................................... 47
ЧЕЛОВЕК ОТНОШЕНИЙ И СРЕДЫ ........................... 49
Мягкая мебель ............................................ 50
Окультуренность и цензура. ................................ 52
СМЫСЛОВЫЕ ЭЛЕМЕНТЫ СРЕДЫ: ЖЕСТУАЛЬНОСТЬ
И ЕЕ ФОРМЫ ................................................. 54
Традиционная жестуальность усилия ........................ 54
Функциональная жестуальность контроля ................... 55
Новое оперативное поле ................................... 57
Миниатюризация.......................................... 58
СТИЛИЗАЦИЯ - СПОДРУЧНОСТЬ - УПАКОВКА............. 60
Конец символического измерения .......................... 61
Абстракция могущества .................................... 63
Функционалистский миф .................................. 65
Функциональная форма: зажигалка ......................... 66
Формальная коннотация: крыло автомобиля ................. 67
Алиби формы ............................................. 69
III. Заключение: природность и функциональность .................. 72
ПРИЛОЖЕНИЕ: ДОМАШНИЙ МИР И АВТОМОБИЛЬ.......... 74
В. НЕФУНКЦИОНАЛЬНАЯ СИСТЕМА, ИЛИ ДИСКУРС СУБЪЕКТА

<< Пред. стр.

страница 14
(всего 15)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign