LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 10
(всего 15)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

росте из-за своих же внешних наростов, не сбывшиеся сами и разочаровывающие нас тем более,
чем более они близки нашей личности?
Здесь еще сильнее сказывается то, что чуть выше предстало нам как одно из определяющих
качеств вещи, а именно ее способность к подменам; на уровне бессознательных конфликтов, еще с
большим основанием, чем на уровне конфликтов социальных или осознанно психологических (о
которых идет речь у Э. Дихтера и Л. Мамфорда), можно утверждать, что применение техники, а
проще говоря потребление вещей, играет роль отвлекающего средства и воображаемого решения
проблем. Техника может быть действенным опосредованием между людьми и миром; но это путь
наибольшего сопротивления. Путь же наименьшего сопротивления заключается в создании
системы вещей, выступающей как воображаемое разрешение любых противоречий; в ней
происходит, так сказать, короткое замыкание технической системы и системы индивидуальных
потребностей, разряжающее энергию и той и другой. Но тогда и не удивительно, что возникающая
отсюда система вещей отмечена знаком распада: в этом структурном изъяне всего лишь
отражаются те противоречия, формальным разрешением которых является данная система вещей.
Будучи индивидуальным или коллективным алиби для тех или иных конфликтов, система вещей
неизбежно несет на себе печать нежелания знать эти конфликты.
Но что же это за конфликты? И по отношению к чему составляют они алиби? Человек связал все
свое будущее с одновременным осуществлением двух проектов — укрощением внешней
природной и внутренней либидинозной энергии; и та и другая переживаются им как роковая
угроза. Бессознательная экономика системы вещей представляет собой аппарат проецирования и
укрощения (или контроля) либидо с помощью опосредованного воздействия. Достигается двойная
выгода: господство над природой и производство жизненных благ. Беда лишь в том, что такая
замечательная экономика содержит в себе двойную угрозу для строя человеческой жизни:
144
l ) сексуальность оказывается как бы заколдованной, запертой в строе техники, 2) с другой
стороны, этот строй техники искажается в своем развитии под действием конфликтной энергии,
которой он нагружен. Эти два члена вступают, таким образом, в неразрешимое противоречие,
создают хронический дефект: система вещей, как она функционирует сегодня, содержит в себе в
качестве всегда присутствующей возможности согласие на подобную регрессию, на соблазн
положить конец сексуальности, раз навсегда амортизировать ее в вечно повторяющейся и
стремящейся вперед технической эволюции.
На практике строй техники всегда сохраняет некоторую присущую ему динамику,
препятствующую бесконечной повторяемости регрессивной системы, которая в совершенном
своем состоянии была бы не чем иным, как смертью. Тем не менее ее предпосылки имеются в
нашей системе вещей, которая постоянно испытывает соблазн инволюции, все время
уживающийся с шансами на эволюционное движение вперед.
Такой соблазн инволюции — по сути, инволюции в смерть, избавляющей от страха сексуальности,
— в строе техники порой приобретает в высшей степени яркие и резкие формы. Он оказывается
при этом поистине трагическим соблазном сделать так, чтобы сам этот строй техники обратился
против установившего его человека; чтобы вырвалась наружу фатальная сила этого строя,
призванного как раз обуздывать ее; такой процесс однотипен описанному Фрейдом прорыву
вытесненной энергии сквозь вытесняющую инстанцию, который приводит в негодность все
защитные механизмы. В отличие от постепенной инволюции, сулящей нам безопасность,
трагическое связано с головокружительно резким разрешением конфликта между сексуальностью
и «я». Головокружение происходит от вторжения тех энергий, что были скованы в технических
изделиях как символах господства над миром. Такая противоречивая установка — побеждать рок,
одновременно провоцируя его, — отражается и в экономическом строе производства, где непре-
рывно производятся вещи, но лишь вещи искусственно лишенные прочности, частично
нефункциональные, обреченные на скорую гибель, то есть система работает на производство
вещей, но одновременно и на их разрушение.
Следует уточнить: трагична не сама непрочность вещей и не их гибель. Трагичен соблазн этой
непрочности и гибели. Этот
145
соблазн отчасти удовлетворяется тогда, когда вещь перестает нас слушаться, — при том что
одновременно такой отказ создает нам помехи и приводит нас в отчаяние. Здесь происходит то же
лукаво-головокружительное удовлетворение, которое, как мы видели, проецируется в фантазмы
бунта и саморазрушения робота. Вещь мстит за себя. В своем бунте она «персонализируется», но в
данном случае — не на благо, а во зло. Нас шокирует и удивляет это ее враждебное преображение,
но следует признать, что достаточно быстро развивается и чувство покорности этому бунту как
роковому событию, в котором наглядно проявляется приятная нам непрочность вещей. Одиночная
техническая неполадка нас злит, зато целый их каскад может вызвать эйфорию. Нам неприятно,
если кувшин треснет, зато доставляет удовлетворение, если он разобьется вдребезги. Поломка
вещи всегда переживается нами двойственно. Она подрывает надежность нашего положения, но
одновременно и материализует наш постоянный спор с самим собой, который также требует
себе удовлетворения. От зажигалки мы ждем, что она сработает, но одновременно думаем — а то
и желаем этого, — что она может и не сработать (Э. Дихтер, с. 91). Попробуем представить себе
совершенно безотказную вещь — она была бы источником разочарования в плане того спора с
самим собой, о котором идет речь; безотказность в конечном счете неизбежно вызывает тревогу.
Дело в том, что мир безотказных вещей был бы миром, где окончательно поглощена фатальность,
то есть сексуальность. Поэтому малейший знак того, что эта фатальная сила вновь ожила,
вызывает в человеке глубинное удовлетворение: в таком просвете на миг оживает сексуальность,
пусть даже как сила враждебная (а в подобной ситуации она всегда оказывается таковой), пусть
даже ее вторжение знаменует собой неудачу, смерть или разрушение. Заключенное в нас
противоречие и разрешается противоречиво — могло ли быть иначе?1
1
Такова легенда о «пражском студенте», которого преследует материализовавшееся в его двойника отражение в зеркале
(в результате сделки с дьяволом). У него нет больше зеркального образа, зато его преследует этот образ, ставший
двойником. Однажды, улучив момент, когда этот двойник, как и в исходной сцене, оказался между ним и зеркалом, он
стреляет в него и убивает; но убивает он, разумеется, самого себя, поскольку двойник забрал себе его реальность. Перед
смертью, однако, он видит в осколках разбитого зеркала свое реальное отражение,
146
Наша «техническая» цивилизация, в той мере в какой она поддается предвидению на основании
американской модели, — это мир одновременно систематичный и непрочный. Система вещей
иллюстрирует собой эту систематику непрочности, эфемерности, все более частой повторяемости,
все более повторяя систематику удовлетворения и разочарования, ненадежного заклятия реальных
конфликтов, угрожающих индивидуальным и социальным отношениям. Благодаря обществу
потребления мы можем впервые в нашей истории оказаться перед лицом организованной и нео-
братимой попытки всецело интегрировать общество в раз навсегда данную систему вещей,
которая всегда и во всем будет подменять собой открытое взаимодействие природных сил,
человеческих потребностей и технических средств; ее движущей силой становится официально
предписанная и организованная смертность вещей — грандиозный коллективный «хэппенинг»,
где в эйфории разрушительства, в ритуальном истреблении вещей и жестов социальная группа
торжествует свою собственную смерть1. Еще раз повторим: можно считать, что это всего лишь
детская болезнь технического общества, относя все эти нарушения роста исключительно на счет
дисфункциональности нынешних социальных структур (капиталистического строя производства).
В таком случае в дальней перспективе остается шанс превзойти всю эту систему в целом. Но если
здесь присутствует нечто иное, чем анархическая целевая установка производства, служащего
орудием социальной эксплуатации, если здесь сказываются некоторые глубинные конфликты —
сугубо индивидуальные, но отзывающиеся мощным резонансом на коллективном уровне, — тогда
надежда на социальную прозрачность потеряна навсегда. Так что же это — трудности роста,
переживаемые обществом, которому все-таки суждено жить в лучшем из миров, или
организованная регрессия перед лицом неразрешимых конфликтов? Анархия производства или же
инстинкт смерти? Что именно вносит расстройство в цивилизацию? — этот вопрос остается
открытым.
1
Это может быть названо потребительским нигилизмом (Э. Морен).
D. СОЦИОИДЕОЛОГИЧЕСКАЯ СИСТЕМА ВЕЩЕЙ И
ПОТРЕБЛЕНИЯ
I. Модели и серии
ДОИНДУСТРИАЛЬНАЯ ВЕЩЬ И ИНДУСТРИАЛЬНАЯ МОДЕЛЬ
В статусе современной вещи важнейшую роль играет оппозиция модель/серия. В известной мере
так было и всегда. В обществе всегда имелось привилегированное меньшинство, служившее
экспериментальным полигоном для сменявших друг друга стилей, а уже в дальнейшем эти сти-
левые решения, методы и ухищрения повсеместно тиражировались ремесленниками. Тем не менее
до наступления индустриальной эпохи невозможно говорить в точном смысле слова ни о
«модели», ни о «серии». С одной стороны, в до-индустриальном обществе между всеми вещами
имеется больше однородности, поскольку способ их производства — всякий раз ручная работа,
поскольку они не столь специализированы по своим функциям и разброс культурных форм не
столь широк (они очень мало соотносятся с культурами прошлого и чужих стран); с другой
стороны, между разрядом вещей, претендующих на «стиль», и ремесленной продукцией,
обладающей всего лишь потребительной стоимостью, пролегает более резкий раздел. Сегодня
крестьянский стол обладает культурной значимостью, а еще тридцать лет назад он годился лишь
для практического применения. В XVIII веке стол «Людовика XV» никак не соотносился с
крестьянским столом — эти два разряда вещей, равно как и два социальных класса, с которыми
они связаны, разделяла непроходимая пропасть. Они не интег-
149
рировались ни в одну общую систему1. Однако и нельзя сказать, чтобы стол Людовика XV являлся
моделью, а бесчисленные столы и стулья, имитировавшие его впоследствии, образовывали
серию2. При ограниченном тиражировании ремесленных приемов здесь не происходит тиражи-
рования смыслов: «модель» остается абсолютом, который связан с чем-то трансцендентным. Она
не порождает никакой «серии» в современном нашем понимании слова. Свой статус вещь
получает от общественного строя: она бывает либо благородной, либо нет, и благородная вещь не
составляет особо отмеченного элемента социальной серии, благородство изливается на нее
подобно благодати, абсолютно выделяя из всяких рядов. Эквивалентом такого трансцендентного
понимания вещей может быть то, что мы называем «стильностью».
Очень важно это различие между доиндустриальными «стильными» вещами и современными
вещами-моделями. Оно единственно может позволить нам точнее понять, по ту сторону их
формальной противопоставленности, реальные отношения между моделью и серией в нашей
современной системе.
В самом деле, наблюдая, как широкие слои современного общества обходятся серийными вещами,
формально и психологически отсылающими к моделям, которыми пользуется меньшинство, — мы
ощущаем сильный соблазн упростить проблему, противопоставив друг другу эти два типа вещей,
а затем приписав лишь одному из двух полюсов достоинство реальности; иначе говоря, отделить
модель от серий и связать что-то одно с реальным, а другое — с воображае-
1
Впрочем, различие между классами вещей, видимо, никогда не бывает таким же четким, как между классами
общества. Абсолютность различия и иерархического порядка в системе общественных групп сглаживается в системе
вещей благодаря практическому применению: на всех ступенях социальной лестницы стол имеет одну и ту же
первичную функцию.
2
Если в гораздо более близкие к нам времена сделался предметом серийной обстановки буфет в стиле Генриха II, то это
произошло совсем другим, окольным путем, через запуск в промышленное производство «культурных» вещей.
150
мым. На самом деле, однако, серийные бытовые вещи не являются ирреальными по сравнению с
миром моделей как миром якобы истинных ценностей, но и сфера моделей, относясь лишь к
ничтожному меньшинству и тем самым как будто бы выходя за рамки социальной реальности, не
является тем не менее воображаемой. В наши дни, благодаря распространению моделей
средствами массовой информации и коммуникации, сложился, наряду с оборотом вещей, также и
«психологический» оборот, и в этом глубокое отличие индустриальной эпохи от эпохи
доиндустриальной, когда существовало трансцендентное достоинство «стиля». Человек,
купивший себе ореховый спальный гарнитур от «Дюбонбуа» или же серийную бытовую
электроаппаратуру, осуществивший тем самым некоторую мечту о социальном возвышении, тем
не менее знает, благодаря прессе, кино и телевидению, что на рынке бывают еще и
«гармонизированные», «функционализированные» гарнитуры. Он, безусловно, переживает их как
особый, роскошно-престижный мир, от которого он отрезан практически непреодолимым
барьером денег, но никакой классово-юридический статус, никакая правовая трансцендентность
его от них в наши дни более не отделяет. Психологически это чрезвычайно важно, поскольку в
силу этого пользование серийными вещами всегда имплицитно или эксплицитно сопровождается
утверждением модели, несмотря на фрустрацию и полную материальную невозможность такую
модель заполучить.
С другой стороны, и сами модели уже не замыкаются более в жизни определенной касты1, но
включаются в процесс промышленного производства и тем самым раскрываются для серийного
тиражирования. Они теперь тоже предстают как «функциональные» (что было всегда чуждо
«стильной» мебели) и де-юре доступные всем. В результате каждый, через посредство даже самой
скромной вещи, оказывается причастен де-юре и к ее модели. Кроме того, теперь все реже и реже
встречаются чистые модели и чистые серийные вещи. Между двумя полюсами все больше и
больше бесконечно
1
Хотя и отнюдь не теряют при этом своего классового статуса (см. ниже).
151
дифференцирующихся промежуточных звеньев. Подобно производству, вещь проходит через все
цвета социальной призмы. И такого рода промежуточные звенья повседневно переживаются нами
как доступность или же как фрустрация: тот, кто имеет дело с серией, носит в себе модель, а тот,
кто причастен модели, тем самым обозначает, отрицает, преодолевает, противоречиво переживает
серию. Такая циркуляция, пронизывая собой все общество, возводя серию к модели и постоянно
тиражируя модель в серию, в своей непрерывной динамике есть не что иное, как идеология на-
шего общества.

«ПЕРСОНАЛИЗИРОВАННАЯ» ВЕЩЬ
Отметим, что дистрибутивная схема «модель/серия» не ко всем категориям вещей применима в
равной мере. Она ясна, когда речь идет об одежде («платье от Фата»/«конфекция») или об
автомобиле («фасель-вега»/«2 CV»). Она становится менее очевидной, по мере того как мы
обращаемся к категориям вещей, более специализированных по своей функции: между
холодильником «Фрижидер» компании «Дженерал моторз» и холодильником «Фрижико», между
тем или другим телевизором различия становятся размытыми. На уровне же мелких
приспособлений — кофемолок и т.д. — понятие «модели» тяготеет к слиянию с понятием «типа»,
когда функция вещи в значительной степени вбирает в себя различия статуса, а те в конце концов
сводятся к паре «роскошная модель»/«серийная модель» (такой оппозицией обозначается точка
наименьшего сопротивления в понятии модели). Если же, наоборот, рассмотреть вещи коллек-
тивного пользования, то есть машины, то мы увидим, что и здесь уже нельзя найти роскошного
экземпляра чистой машины: прокатный стан, будь он даже уникален во всем мире, все равно с
самого своего появления является серийным. Одна машина может быть «современнее» другой, но
это не делает ее «моделью», по отношению к которой другие, не столь совершенные машины
образовывали бы серию. Чтобы добиться тех же технических характеристик, надо стро-
152
ить другие машины того же типа, то есть, начиная уже с первого элемента, получается чистая
серия. Здесь нет места для гаммы исчислимых отличий, на которых основывалась бы
психологическая динамика. На уровне чистой функции, поскольку нет комбинаторики
переменных величин, не может быть и моделей1.
Психосоциологическая динамика модели и серии действует, стало быть, не на уровне первичной
функции вещей, а на уровне некоей вторичной функции, свойственной вещам «персона-
лизированным» — то есть одновременно подчиненным императиву индивидуальности и
заключенным в рамки системы отличий, которая, собственно, и есть система культуры.

Выбор
Ни одна вещь не предлагается потребителю в виде одного-единственного типа. Вам может быть
отказано в материальной возможности ее купить, но в нашем индустриальном обществе вам
«априори» дается право выбора как некая коллективная благодать и как знак вашей формальной
свободы. На такой негативной свободе зиждется «персонализация» вещей2. Поскольку
покупателю предлагается широкий набор возможностей, то человек не просто покупает нечто
необходимое, но личностно вовлекается в нечто трансцендентное вещи. У нас, собственно,
больше нет возможности не делать выбора, покупать вещь просто ради ее применения — сегодня
больше нет вещей, которые предлагались бы покупателю на таком «нулевом уровне». Наша
свобода выбора заставляет нас волей-неволей вступать в сис-
1
Произведение искусства также не связано ни с моделью, ни с серией. Здесь действует столь же категорическая
альтернатива, что и в случае машины: машина выполняет или не выполняет свою функцию, произведение искусства
бывает подлинным или поддельным. Здесь нет никаких маргинальных отличий. Динамика модели-серии может
действовать только на уровне персонализированного предмета частной собственности, а не на уровне произведения как
такового.
2
Там, где вещь существует лишь в одном варианте (например, один тип автомобиля в Восточной Германии), это знак
дефицита, исторически предшествующего обществу потребления как таковому. Для нашего общества такая стадия
может рассматриваться только как временная.
153
тему культуры. Таким образом, выбор лишь кажущийся: мы переживаем его как свободу, но
гораздо меньше ощущаем, что он нам навязывается, а через его посредство и целое общество
навязывает нам свою власть. Выбирая ту, а не другую автомашину, вы, быть может, и утверждаете
свою личность, но главное — самим фактом своего выбора вы связываете свою судьбу с
экономическим строем в целом. «Самый факт выбора той или иной вещи, с тем чтобы отделить
себя от других, уже служит целям общества» (Стюарт Милль). Приумножая число вещей,
общество на них переносит способность выбора и тем самым нейтрализует опасность, которую
всегда представляет для него этот личностный императив. Отсюда явствует, что понятие
«персонализации» — нечто большее, чем прием рекламного внушения; это фундаментальное
идеологическое понятие нашего общества, которое через «персонализацию» вещей и
представлений стремится достичь еще большей интеграции личностей1.

Маргинальное отличие
Из того факта, что каждая вещь является нам под знаком некоторого выбора, вытекает как
следствие, что по сути вещь никогда не предлагается нам в качестве серийной, но всякий раз — в
качестве модели. Любой, самый мелкий предмет отличается от других в тех или иных чертах —
окраске, аксессуарах, деталях. Такое отличие всегда представляется как его специфика:
«Эта мусорная корзина абсолютно оригинальна. Ее украсила
для вас цветами фирма «Жилак декор».
«Этот холодильник — революционное новшество: в нем имеется морозильная камера нового типа и
разогреватель для масла».
«Эта электробритва — новейшее достижение прогресса: она
восьмиугольной формы и антимагнетична».
Фактически такие отличия являются, пользуясь термином Рисмена, маргинальными отличиями
или, точнее, отличиями несущественными. И действительно, в рамках индустри-
1
В дальнейшем мы еще вернемся к этой системе.
154
ального производства, где все технологически взаимосвязанно, императив персонализации может
быть удовлетворен лишь в несущественном. Чтобы персонализировать автомобиль, производитель
может сделать только одно: взять серийное шасси и серийный двигатель и модифицировать лишь
кое-какие внешние черты, или же добавить кое-какие аксессуары. Сам по себе автомобиль как
предмет, обладающий технической сущностью, персонализироваться не может, это возможно
лишь в отношении его несущностных аспектов.
Разумеется, чем больше вещь должна соответствовать требованию персонализации, тем более ее
существенные характеристики попадают в зависимость от внешних по отношению к ним задач.
Кузов автомобиля утяжеляется аксессуарами, его формы противоречат техническим нормам обте-
каемости и подвижности транспортного средства. Таким образом, «маргинальное» отличие не
просто маргинально, оно идет наперекор самой сущности технического устройства. Функция
персонализации — фактор не просто добавочный, но паразитарный. Технологически в
индустриальной системе невозможно представить, чтобы персонализированный предмет тем
самым не утрачивал свою техническую оптимальность. А главной причиной здесь является сам
строй производства, который безудержно стимулирует потребление с помощью несущественных
различий.
Так, чтобы дать вам возможность выбрать вашу «ариадну», вам предлагается сорок две
комбинации цветов, простая или двухцветная окраска, и, кроме самих автомашин, у торговца есть
в продаже еще и ультраспециальные колпаки на колеса. Действительно, само собой разумеется,
что именно такие «специфические» отличия проще всего усваиваются и, в свою очередь,
запускаются в серию в промышленном производстве. Подобная вторичная серийность образует
моду. В итоге все вещи оказываются моделями, и моделей больше не остается. А в глубине этих
сменяющих друг друга малых серий происходит дискретный переход к сериям еще более малым,
характеризующимся еще более мелкими, еще более специфическими различиями. Не остается
более аб-
155
солютных моделей, которым резко противопоставлялись бы лишенные ценности серийные вещи.
Ведь в таком случае не осталось бы и психологической основы для выбора, а значит, и для
системы культуры. По крайней мере, невозможна была бы такая система культуры, которая могла
бы интегрировать современное индустриальное общество в целом.

ИДЕАЛЬНОСТЬ МОДЕЛИ
Каким образом эта система персонализации и интеграции приходит в движение? Через посредство
того факта, что в «специфических» отличиях реальная серийность вещи непрестанно отрицается,
отвергается во имя модели. Объективно, как мы видели, такое отличие несущественно. Зачастую в
нем скрывается даже технический дефект1. Фактически это отличие «по недостатку». Однако
переживается оно всякий раз как положительное отличие, как признак ценности, как отличие «по
избытку». Поэтому нет необходимости, чтобы для каждой категории вещей существовали
конкретные модели: некоторые вещи модели не имеют; достаточно ничтожных, но всякий раз
позитивно переживаемых отличий, чтобы вещи словно серийным эхом отзывались друг в друге,
чтобы в них создавалась ориентация на модель — быть может, лишь подразумеваемую.
Маргинальные отличия служат двигателем серии и питают собой механизм интеграции.
Не следует мыслить себе серию и модель как два члена систематической оппозиции — в том
смысле, что модель составляет как бы сущность, которая, разделяясь и размножаясь в понятии
массовости, в конечном итоге превращается в серию. При таком понимании модель представляла
бы собой более конкретное, более плотное состояние вещи, в дальнейшем размениваемое и
тиражируемое в созданной по его образу серии. Оппозиция «модели/серии» очень часто
подразумевает некий энтропический процесс, гомологич-
1
См. главу «Гаджеты и роботы», а также в данной главе, ниже, об упадке технического качества в серийных вещах.
156
ный процессу деградации высших форм энергии и их превращения в тепло. Подобной
дедуктивной концепцией серии, выводящей ее из модели, скрадывается реально переживаемый
факт — ибо движение постоянно идет в прямо противоположном направлении, по индуктивному
пути создания модели из серии; это не деградация (в которой было бы и невозможно жить), а
стремление ввысь.
В самом деле, мы видим, что модель повсеместно присутствует в серии, в самом ничтожном
«специфическом» различии, отделяющем одну вещь от другой. Тот же самый процесс мы
отмечали в коллекционировании, когда каждый элемент собрания несет в себе относительное
отличие, которое на какой-то миг делает его привилегированным, образцовым элементом, но при
этом все эти относительные отличия отсылают друг к другу и резюмируются в различии
абсолютном, а фактически лишь в идее абсолютного различия, которая и есть Модель. Модель
одновременно и существует и нет. «Фасель-вега» существует вполне реально, но всевозможные
различия в окраске и в объеме цилиндров в конечном счете отсылают лишь к идее «фасель-веги».
Это главное: модель должна быть лишь идеей модели. Именно это позволяет ей присутствовать в
любом относительном отличии и тем самым вбирать в себя всю серию. Реальным своим
присутствием «фасель-вега» полностью разрушила бы «персонализированное» удовлетворение от
любой другой машины. Если же мыслить ее лишь идеально, то тем самым, напротив, создается
алиби — движущая сила персонализации для тех вещей, которые как раз не являются «фасель-
вегой». Модель не бедна и не богата: это родовой образ, созданный воображаемым усвоением всех
относительных отличий, и его фасцинация порождается самим процессом самоотрицания серии
через последовательные отличия, процессом интенсивной циркуляции, многократно повторяемой
отсылки к чему-то иному, бесконечной подстановки; это формальная идеализация процесса
превосхождения. В модели интегрируется и концентрируется весь заряд эволютивного процесса
серии.
С другой стороны, именно потому, что модель — это лишь идея, и становится возможным сам
процесс персонализа-
157
ции. Наше сознание не могло бы персонализироваться в отдельной вещи, это абсурдно, — оно
персонализируется в отличии, поскольку отличие, отсылая к некоторой идее абсолютной
единичности (к «Модели»), делает возможной одновременную отсылку и к реальному
означаемому, то есть к абсолютной единичности пользователя и покупателя или же, как мы
видели выше, коллекционера. Итак, парадоксальным образом через посредство смутной и общей
для всех идеи каждый начинает чувствовать себя абсолютно уникальным. И обратно, непрерывно
подчеркивая свою уникальность через репертуар серийных отличий, мы поддерживаем тот
воображаемый консенсус, который и является идеей модели. Персонализация и интеграция идут
строго рука об руку. В этом и заключается волшебство системы.

ОТ МОДЕЛИ К СЕРИИ

Технический дефицит
Проанализировав формальную игру отличий, посредством которой серийная вещь предстает и
переживается как модель, пора теперь подвергнуть анализу и то, чем реально отличается модель
от серии. Действительно, система восходящего движения, основанная на ценностном осмыслении
отличий, отсылающих к идеальной модели, конечно же маскирует собой реальный обратный
процесс — массовую деструктурацию и качественный упадок серийных вещей по сравнению с
моделью реальной.
Из всех факторов неполноценности, которой страдает серийная вещь, наиболее бросаются в глаза
ее недолговечность и низкое техническое качество. Задачи персонализации вкупе с задачами
производства ведут к умножению аксессуаров за счет собственно потребительной стоимости
предмета. Игра модных нововведений прежде всего непременно делает вещь менее прочной и
более эфемерной. Такая тактика специально подчеркнута у Паккарда (цит. соч., с. 63): «Можно
преднамеренно ограничить срок службы той или иной вещи или сделать ее негодной для
пользования;
158
для этого можно воздействовать либо на ее функцию (с появлением новой, технологически более
совершенной вещи она оказывается морально устаревшей — но это является прогрессом), либо на
ее качество (по истечении некоторого срока, как правило весьма краткого, вещь ломается или из-
нашивается), либо на ее образ (вещь преднамеренно выводится из моды, теряя привлекательность,
хотя и по-прежнему сохраняя свои функциональные качества)...»
Два последних аспекта этой системы взаимосвязаны: ускоренное обновление моделей уже само по
себе влияет на качество вещей — чулки выпускаются всевозможных расцветок, зато худшими по
качеству (или урезаются средства на технологические разработки, чтобы зато финансировать рек-
ламную кампанию). Если же управляемых флуктуации моды окажется недостаточно для
обновления покупательского спроса, то прибегают к искусственной дисфункционализации, к
«намеренным конструктивным дефектам». Брук Стивене: «Всем известно, что мы намеренно
сокращаем срок жизни своей продукции, и такая политика лежит в основе всей нашей экономики»
(Паккард, с. 62). В предельном случае не было бы лишено смысла даже представить себе, подобно
Оливеру Уэнделлу, «такой тщательно продуманный чудо-автомобиль, который сам собой
разваливался бы в некий заранее вычисленный день» (там же, с. 65). Недаром в американских
автомобилях некоторые детали рассчитаны на пробег лишь в шестьдесят тысяч километров. Как
признаются по секрету сами производители, большинство серийных вещей могли бы делаться
гораздо более высокого качества при примерно равных производственных издержках —
«искусственно недолговечные» детали стоят столько же, сколько и нормальные. Однако вещь не
должна ускользать от моды и эфемерности. Такова основополагающая характеристика серии —
в ней вещь обречена на организованную непрочность. В мире изобилия (относительного)
фактором нехватки служит не редкость вещей, а их недолговечность. Серийные вещи
насильственно заключены в рамки краткосрочной синхронии, в область бренного. Вещь не
должна ускользать от смерти. Нормальному влиянию технического прогресса, стремящегося
погло-
159
тить эту смертность вещей, противодействует стратегия производства, стремящаяся поддержать
ее1. Специалисты по сбыту говорят об особой «стратегии желания» (Дихтер), но здесь можно
говорить и о стратегии фрустрации; та и другая взаимно дополняют друг друга, утверждая в
качестве исключительной цели производство — оно выступает ныне как высшая, трансцендентная
инстанция, властная не только над жизнью вещей, но и над их смертью2.
Напротив, модель имеет право на долговечность (разумеется, относительную, так как она тоже

<< Пред. стр.

страница 10
(всего 15)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign