LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 2
(всего 5)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Чем увереннее и привычнее удается иным людям во всех их делах и бездействиях поистине с изворотливостью угрей ускользать от железной хватки правды, тем со все более изощренным рвением норовят они заняться "вопросами совести", "внутренними конфликтами" и "этическими максимами". Это все, разумеется, не ново, но не избавляет нас от необходимости на данное противоестественное явление указать - там и тогда, где и когда оно начинает вокруг себя распространяться. А именно это, причем весьма беззастенчиво, происходило недавно в ходе полемики о наследии Кафки, которую Эм Вельк1 открыл против Макса Брода2, издателя этого наследия. В своих послесловиях к "Процессу" и "Замку" Брод сообщил, что Кафка передал ему эти свои произведения для ознакомления с настоятельным условием никогда их не публиковать, а наоборот, впоследствии уничтожить. Это сообщение Брод сопроводил изложением мотивов, которые побудили его с волей автора не посчитаться. Впрочем, не только эти мотивы, но и многое другое не позволяло никому прежде, никому до Эма
108
Велька, ухватиться за столь же удобный, сколь и очевидно поверхностный предлог, дабы обвинить Брода в нарушении долга дружбы, - обвинение, которое мы здесь намерены решительно отмести. Ибо что же было делать, если перед тобой вдруг очутилось это потрясающее искусство Кафки, оно стояло, раскрывало свои огромные глаза, в которые надо было смотреть, и в миг своего появления самим существованием своим в корне все изменило, как меняет рождение ребенка самую преступную и незаконную внебрачную связь. Отсюда и уважение, и почтение, подобающее искусству Кафки, но вместе с тем адресованное и нравственной позиции человека, только благодаря которому нам это искусство теперь доступно - наяву и во плоти, С уверенностью можно утверждать лишь одно: абсурдное обвинение против Брода не могло быть высказано никем из тех, кому творчество Кафки хоть сколько-нибудь близко (да и сам-то он как иначе может быть нам сегодня близок, кроме как через свое творчество?), столь же очевидно и то, что обвинение это, коли уж оно высказано, само же обнаружит всю свою жалкую вздорность при первой же конфронтации именно с этим творчеством. Творчество это, обращенное к самым темным явлениям жизни человеческой (явлениям, которыми исстари занимались теологи и к которым лишь изредка, как вот Кафка, отваживались подступиться поэты), потому и обладает таким художественным величием, что несет эту теологическую тайну всецело в себе, внешне же предстает в образе неброс-
109
ком, сосредоточенном и строгом. Столь же строгой, как и вся жизнь Кафки, была и его дружба с Максом Бродом. Меньше всего напоминая рыцарский орден или тайный союз, это была очень близкая и теплая, но целиком и полностью подчиненная обоюдным интересам творчества и тому, как их творчество воспринимается, дружба двух писателей. Боязнь автора публиковать свое произведение была обусловлена убеждением, что произведение несовершенно и не завершено, а вовсе не намерением навсегда сохранить его под спудом в тайне ото всех. И то, что он руководствовался этим убеждением в своей собственной практике литератора, столь же очевидно, как и то, что кто-то другой, в данном случае его друг, мог это убеждение не разделять. Коллизия эта, несомненно, была для Кафки ясна, причем именно с обеих сторон. То есть он знал не только одно: я обязан во имя того, что во мне еще не состоялось, отставить все состоявшееся; он знал и другое: тот, второй, всё спасет и избавит меня и мою совесть от разрешения мучительной дилеммы - либо самому отдавать рукопись в печать, либо ее уничтожить. Тут, чувствую, негодованию Эма Вель-ка не будет предела. Только ради того, чтобы прикрыть Брода, предполагать у Кафки столь иезуитские уловки мысли, reservatio mentalis!* Приписывать ему глубоко запрятанное желание, чтобы произведения его были опубликованы, и одновременно с ними чтобы был напеча-
* мысленная оговорка (лат.)
110
тан и запрет писателя на их публикацию! Так точно, именно это мы и утверждаем, а еще добавим: истинная верность Кафке в том и заключается, чтобы все было сделано именно так. Чтобы Брод опубликовал эти произведения, а одновременно с ними и завещание писателя, повелевающее этого не делать. (При этом Броду вовсе не требовалось смягчать неукоснительность последней воли Кафки указанием на переменчивость его настроений.) Вероятно, так далеко Эм Вельк за нами пойти не захочет. Хочется надеяться, что он давно уже повернул обратно. Его нападки - свидетельство полного непонимания, с которым он смотрит на все. что касается Кафки. К нему, к Кафке, дважды немому, ходульная рыцарская мораль неприложима. Так что пусть уж лучше господин Вельк слезет со своего высокого коня.
Макс Брод: Франц Кафка. Биография. Прага, 1937
Книга отмечена фундаментальным противоречием, зияющим между главным тезисом автора, с одной стороны, и его личным отношением к Кафке - с другой. При этом последнее в какой-то мере способно дискредитировать первое, не говоря уж о сомнениях, которые оно и без того вызывает. Это тезис о том, что Кафка находился на пути к святости (с. 650). Отношение биографа к этому тезису есть отношение безоговорочной умиленности. Отсутствие сколько-нибудь критической дистанции - главный признак этого отношения.
То, что такое отношение к такому предмету оказалось вообще возможным, изначально лишает книгу всякого авторитета. Как это реализуется, иллюстрирует, например(с. 127), речевой оборот "наш Франц", при посредстве которого читателю предлагается взглянуть на фото Кафки. Интимность в отношении святых имеет свою историко-религиозную сигнатуру - сигнатуру пиетизма. Как биограф Брод выступает с пиетистской позиции, отмеченной демонстративной интимностью - иными словами, с самой неуважительной позиции, какую только можно себе вообразить.
112
К этим несообразностям в органике произведения добавляются некоторые печальные обыкновения, приобретенные автором за годы профессиональной деятельности. Во всяком случае, следы журналистской неряшливости трудно не заметить даже в формулировке главного авторского тезиса: "Категория святости... - вообще единственная верная категория, с помощью которой можно рассматривать жизнь и творчество Кафки" (с. 65). Надо ли пояснять, что святость - это вообще некий предписанный, предустановленный порядок жизни, к которому творчество ни при каких обстоятельствах принадлежать не может? И надо ли специально указывать на то, что всякое употребление слова "святость" вне традиционно обоснованного религиозного установления есть не более чем беллетристическая банальность?
У Брода начисто отсутствует то чувство прагматической строгости, которое безусловно требовалось от первого жизнеописания Кафки. "Мы знать не знали о шикарных отелях и тем не менее жили легко и весело" (с. 128). Ввиду явной нехватки такта, чувства предела и дистанции подобные журналистские клише то и дело проникают в текст, который все же, из одного лишь уважения к своему предмету, обязывал к некоторой сдержанности. Это не столько причина, сколько свидетельство того, в какой мере любое хоть сколько-нибудь серьезное рассмотрение подлинной жизни Кафки Броду оказалось недоступно. Особенно, и обидно, заметна эта его неспособность соответствовать своей миссии там, где Брод
113
(с. 242) начинает рассуждать о знаменитом завещании, в котором Кафка поручил ему свое наследие уничтожить. Именно тут более, чем где либо еще, было уместно раскрыть принципиальные аспекты экзистенции Кафки. (Он явно не готов был нести перед миром ответственность за свое искусство, величие которого, однако, вполне осознавал.)
Вопрос этот после смерти Кафки неоднократно обсуждался, и конечно же, на нем следовало остановиться. Впрочем, биографу в данном случае это могло бы дать серьезный повод задуматься о себе самом. Почему бы не предположить, что Кафка должен был завещать свое наследие именно тому, кто не выполнит его последнюю волю? Такой взгляд на вещи не вредит ни самому завещателю, ни его биографу. Но это, конечно же, предполагает и способность к соизмерению напряжений, которыми была пронизана жизнь Кафки.
Способности этой Броду недостает - об этом свидетельствуют те места его книги, где он пытается растолковывать творчество Кафки или особенности его манеры. Тут дело не идет дальше дилетантских подступов к предмету. Странность натуры Кафки и странность его писаний, конечно же, отнюдь не "кажущаяся", как предполагает Брод, однако столь же мало поможет пониманию кафковских словесных картин и глубокомысленное заключение, что все они суть "не что иное, как правда" (с. 68). Подобные экскурсы в творчество Кафки уже заранее ставят под сомнение все дальнейшие попытки
114
Брода разъяснить его мировоззрение. Так что когда Брод в этой связи, допустим, заявляет, что Кафка был близок линии Бубера1 (с. 241), то это все равно что искать бабочку в сачке, над которым она, отбрасывая на него свою тень, весело порхает. А "как бы религиозно-иудаистское толкование" (с. 229) "Замка" затушевывает отталкивающие и жуткие черты, коими наделен у Кафки мир вышней силы, затушевывает в угоду назидательной концепции, которая сиониста безусловно должна бы скорее насторожить.
Иногда, впрочем, это стремление к облегченности, столь мало подобающее предмету исследования, разоблачает себя даже в глазах не слишком придирчивого читателя. Оставим на совести Брода удивительную попытку проиллюстрировать многослойную проблематику символа и аллегории, которая кажется ему существенной для истолкования Кафки, на примере "стойкого оловянного солдатика", который являет собой полноценный символ якобы потому, что "не только во многом воплотил... бесконечность утекающего от нас бытия", но и весьма близок нам просто "своей личной, конкретной судьбой оловянного солдатика" (с. 237). Весьма любопытно было бы узнать, как в свете столь самобытной теории символа могла бы выглядеть, допустим, звезда Давида.
Ощущение слабости собственной интерпретации Кафки делает Брода особенно чувствительным и нетерпимым к интерпретациям других авторов. То, как он одним движением руки небрежно отметает и интерес сюр-
115
реалистов к Кафке, вовсе, оказывается, не столь уж безумный, и работы Вернера Крафта о малой прозе Кафки, работы местами очень значительные, - всё это приятного впечатления не производит. Но сверх того он, как видно, и всю будущую литературу о Кафке стремится заведомо обесценить. "Это можно объяснять и объяснять (что, несомненно, и будут делать) - но по неизбежности именно что без конца" (с. 69). Смысловой акцент, заключенный тут в скобки, режет ухо. А слышать о том, что "многие личные мелкие неприятности и беды" дают для понимания творчества Кафки гораздо больше, чем "теологические построения" (с. 213), особенно не хочется от того, кто тем не менее находит в себе достаточно решимости собственное исследование о Кафке построить на тезисе о его святости. Впрочем, похожий пренебрежительный жест отнесен и ко всему, что Брод считает помехой их дружескому с Кафкой общению, - как к психоанализу, так и к диалектической теологии. Та же надменная отмашка позволяет ему противопоставить стиль Кафки "фальшивой точности" Бальзака (при этом он имеет в виду не что иное, как всего лишь те прозрачные велеречивости, которые неотделимы ни от творчества Бальзака, ни от его величия).
Все это не отвечает духу Кафки. Слишком уж часто Броду недостает той сосредоточенности и сдержанности, что были так присущи Кафке. Нет человека, говорит Жозеф де Местр2, которого нельзя было бы расположить к себе умеренностью суждения. Книга Брода к себе не
116
располагает. Она не знает меры ни в похвалах, которые автор Кафке расточает, ни в интимности, с которой он о нем говорит. И то и другое, очевидно, берет начало еще в романе, в основу которого положена дружба автора с Кафкой. Взятая Бродом оттуда цитата отнюдь не выделяется в худшую сторону среди многочисленных бестактностей этого жизнеописания. Автора этого романа - называется он "Волшебное царство любви"3 - весьма, как он сам теперь признается, удивляет, что оставшиеся в живых усмотрели в книге нарушение пиетета перед умершим. "Люди все истолковывают превратно, в том числе и это... Никто даже не вспомнил, что Платон подобным же, только гораздо более всеобъемлющим образом всю свою жизнь числил своего друга и учителя Сократа среди живущих, считал его сподвижником своих дел и размышлений, оспаривал его у смерти, сделав его героем почти всех диалогов, которые он написал после Сократовой кончины" (с. 82).
Мало надежд на то, что книгу Макса Брода о Кафке когда-нибудь будут упоминать в одном ряду с великими, основополагающими писательскими биографиями, такими, как "Гельдерлин" Шваба, "Бюхнер" Францоза, "Келлер" Бехтольда4. Тем более примечательна она как свидетельство дружбы, которую следует отнести к одной из не самых простых загадок жизни Кафки.
Примечания
В этой небольшой книге собрано практически все, что Вальтер Беньямин написал о Кафке. У людей, знавших Беньямина, не возникало сомнений, что Кафка - это "его" автор (подобно Прусту или Бодлеру). Конечно, объем написанного невелик, а напечатанного при жизни - еще меньше. Тем не менее среда! сотен текстов, написанных Беньямином о литературе, написанное о Кафке занимает свое, и немаловажное место. Чтобы полностью оценить работу, проделанную Беньямином, следует учитывать и общий контекст, и его личную ситуацию. Именно поэтому в сборник включены не только законченные тексты о Кафке, но и заметки (отчасти вопрлощенные в этих текстах, отчасти так и оставшиеся набросками), а также письма.
Вальтер Беньямин познакомился с творчеством Кафки достаточно рано, как свидетельствует письмо его ближайшему другу Герхарду (позднее Гершому) Шолему от 21 июля 1925 (см. № 1 в Приложении), он познакомился с Кафкой уже по его первым публикациям. Последнее упоминание Кафки в бумагах Беньямина - в письме, посланном Адорно из Парижа от 7 мая 1940, уже в разгар боев Второй мировой войны в Европе и всего за несколько месяцев до гибели Беньямина на франко-испанской границе.
118
Таким образом, занятия Кафкой проходят через всю творческую деятельность Беньямина, и это притяжение вряд ли можно считать случайным. В литературе уже отмечалось, что Беньямин - по большей части скорее подсознательно - видел в Кафке родственную душу, нащупывая в его произведениях мотивы, близкие ему самому, и прикладывая к творчеству писателя определения, которые в той или иной степени могут быть использованы и при характеристике самого исследователя. Как писала Ханна Арендт, Беньямину "вовсе не обязательно было читать Кафку, чтобы думать, как Кафка"*.
Примечателен, например, мотив "горбатого человечка" - эта детская песенка-страшилка преследовала Беньямина всю жизнь** пока, наконец, не стала замыкающим мир детских образов финалом в его книге автобиографических очерков "Берлинское детство на рубеже веков" (1932-1934), книге, во многом ключевой для понимания истоков жизнеощущения Вальтера Беньямина. Это было достаточно хорошо известно тем, кто знал Беньямина лично, и Ханна Арендт, например, даже ввела этот мотив в качестве заглавного в свое эссе о Беньямине. Другой личный мотив - детская фотография: воспоминания о посещении фотоателье в детстве принадлежали также к числу основных элементов творческой памяти Беньямина. Пересечение двух линий рассуждения произошло в "Краткой истории фотографии" (1931), где Беньямин включает свой лич-
* Arendt H. Walter Benjamin. Benoit Brecht. Munchen, 1971, S. 25. ** "Строчки из этого стихотворения... он постоянно цитировал и в сочинениях, и в разговорах" - Arendt Н., op. cit., S. 7.
119
ный опыт и рассуждение о детской фотографии Кафки в общий культурно-исторический контекст. Определение творчества Кафки как эллипса, лишенного единого центра, - пример определения, которое с тем же успехом может быть применено и к работам самого Беньямина.
Итоговое суждение Беньямина о Кафке как неудачнике в не меньшей степени характеризует самого Беньямина. Дело не только в том, что оба автора не смогли добиться непосредственного успеха в обращении к читающей публике и подлинная слава пришла к ним только после смерти. Творчество обоих может быть понято как постоянное стремление совершить невозможное, выразить невыразимое, запечатлеть неуловимое. Обоих ожидал при этом "блестящий провал", явившийся одной из наиболее характерных отличительных черт европейской культуры XX века.
В тот момент, когда Беньямин обратился к Кафке, пражскому писателю еще было далеко до того ореола всеобщего признания, какой окружил его имя впоследствии. До середины 20-х годов имя Кафки упоминалось в критических и литературоведческих изданиях крайне редко, по большей части он удостаивался лишь кратких суждений и характеристик (даже отдельные рецензии были редкостью, чаще всего Кафка фигурировал в обзорах новых публикаций, вместе с другими авторами). В то же время уже в середине 20-х годов, по мере публикации романов Кафки, творчество писателя начинает все больше занимать тот круг интеллигенции, к которому принадлежал и Беньямин (ср., например, упоминание о рецензии 3. Кракауэра на "Замок" в открытке, отправленной Беньями-ном Кракауэру в январе 1927 года из Москвы).
120
Серьезная работа Беньямина над наследием Кафки начинается, по-видимому, в 1927 году, когда он посылает Шолему набросок "Идея мистерии" (см. Приложения, "Заметки"), написанный под влиянием "Процесса" Кафки. Попытка написать эссе о романе Кафки не была завершена, как не был реализован и появившийся примерно в это же время план книги о современных авторах ("Пруст, Кафка и др.") для берлинского издательства "Ровольт", которое в этот момент публиковало книги Беньямина "Происхождение немецкой драмы" и "Улица с односторонним движением" (впрочем, уже в 1930 году Беньямин аннулирует первоначальный договор и подписывает с издательством новый контракт о сборнике литературоведческих эссе, среди которых эссе о Кафке больше не фигурирует). Первая публикация Беньямина о Кафке была скорее работой "на случай": полемическая заметка "Ходульная мораль" (1929) появилась в немалой степени благодаря скандальной ситуации с завещанием Кафки, в котором тот требовал уничтожить все не опубликованные ранее тексты.
Небольшой текст для радио, посвященный только что вышедшему в тот момент томику малой прозы из рукописного наследия Кафки "Франц Кафка. Как строилась Китайская стена" (1931), приходится на время, когда Беньямин активно работал на радио, осваивая возможности еще достаточно нового средства коммуникации (он выступал, например, с литературными передачами для детей) и используя к тому же эту относительно свободную площадку для публикаций тогда, когда другие возможности оказывались по каким-либо причинам недоступными. Перспективы увидеть свои тексты напечатан-
121
ными, и до того не слишком блестящие, сузились для Беньямина чрезвычайно после того, как к власти в Германии пришли нацисты и он оказался в вынужденной эмиграции. Эссе "Франц Кафка", наиболее обстоятельный текст из всех, посвященных Беньямином Кафке, было задумано еще в Берлине (не позднее начала 1933 года), однако завершать его Беньямину пришлось уже за пределами Германии. Возможность публикации эссе появилась - благодаря посредничеству Шолема и десятилетию со дня смерти Кафки - в "Judische Rundschau" (своего рода еврейском гетто в периодике нацистской Германии). Правда, с предоставлением рукописи Беньямин, как это с ним бывало, опоздал, так что напоминание о годовщине при публикации все же пришлось снять, к тому же газета опубликовала в конце концов лишь две главки. Беньямин писал вскоре после публикации М. Хоркхаймеру, что опубликованных фрагментов явно недостаточно, чтобы получить полное представление о его позиции, так что он лучше не будет посылать ему оттиск, а покажет при случае полный машинописный текст. Целиком текст был опубликован лишь посмертно, десятилетия спустя. Беньямин попытался переработать эссе, превратив его в книгу (для этого он даже завел папку с отзывами и замечаниями знакомых), однако завершить эту работу ему не удалось, да и надежда на издание была крайне слабой.
План прочитать о Кафке в Париже, где Беньямин проводил большую часть своей эмигрантской жизни, публичную лекцию в задуманной им серии "Немецкий литературный авангард" (согласно письму Беньямина Брехту от 5 марта 1934 года, основными фигурами этих лекций должны были стать
122
Ф. Кафка, Э. Блох, Б. Брехт и К. Краус) не был реализован. Безуспешной осталась и попытка пристроить куда-либо рецензию на биографию Кафки, написанную М. Бродом (1938). Еще менее удачными оказались усилия Шолема использовать этот текст, чтобы добыть для Беньямина заказ на биографическую книгу о Кафке (в противовес книге Брода).
Работа Беньямина над Кафкой с полным правом может быть охарактеризована словами, которые сам Беньямин написал о Кафке в письме Шолему от 12 июня 1938 года, называя его "человеком, потерпевшим крах" (см. Приложение). Не только и не столько неудачные обстоятельства, явное неумение Беньямина наладить отношения с издателями и редакторами были виной тому, что его взгляды так и не получили полноценного отражения в печати того времени. Как показывает переписка Беньямина в течение 30-х годов, в своих рассуждениях о Кафке, как и во многих других случаях, он пытался пройти своим путем, минуя все основные направления того времени. Его тексты нельзя было отнести ни к академическому литературоведению (которое в тот момент только начинало открывать Кафку), ни к успешным вариантам инновативной философии и философской эссеистики (примером которой среди его знакомых был Адорно).
Основная же проблема для Беньямина заключалась в том, что он постоянно нащупывал возможность совместить несовместимое: традиции мистического взгляда на мир (в иудейском варианте наиболее ярко представленного его другом Шолемом) и "левый" социально-критический подход, олицетворенный для него прежде всего Брехтом. Эти два полюса "эллиптического" творчества Беньямина никак не удавалось
123
согласовать в жизни (и Шолем, и Брехт неизменно настороженно относились к его поискам, считая противоположную сторону виновной во всех грехах).
Не менее проблематичным было соединение этих двух позиций и в творчестве Беньямина. В какой-то мере сходную задачу решал Эрнст Блох, которого Беньямин считал не только крупным философом, но и наиболее значимым эссеистом своего времени. В работах Блоха традиция иудейской эсхатологической мистики сливалась с социальной теорией общественного преобразования, однако как раз эта ориентированность на прогресс вряд ли могла удовлетворить Беньямина, который в самом конце своей жизни все отчетливее поворачивается в сторону эсхатологии, не видящей возможности для поступательного совершенствования в человеческой жизни, но в любой момент готовой к завершению истории. Впрочем, Беньямин был одним из первых, кто наметил и еще одну точку зрения на творчество Кафки - универсальную, не связанную с отдельными культурными, религиозными или социальными позициями. Для этого он вводит в интерпретацию древнекитайское учение о дао - верном пути - и фигуру основателя даосизма Лао Цзы. 'Удивительная внешняя простота построения книги "Дао дэ цзин" стала для Беньямина прототипическим образцом парадоксального взгляда на мир через притчу, столь близкого ему в Кафке.
Активизация интереса Беньямина к Кафке, как правило, совпадает с наиболее значимыми моментами его мировоззренческих поисков: первые попытки осмысления творчества Кафки (1927) - это завершение "левого" поворота в творчестве Беньямина, написание эссе "Франц Кафка" (1933-1934) приходит-
124
ся на начальную фазу работы над принципиально важным для эстетической и социальной теории Беньямина эссе "Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости"; наконец, возобновление интерпретационных поисков в конце 30-х годов происходит в разгар работы над проектом о парижских пассажах и связанных с ним исследованиях о Париже XIX века и Бодлере. По отношению ко всем этим основным исследовательским позициям биографии Беньямина обращение к Кафке представляется своего рода ускользанием из мира социальных связей, однако было бы слишком просто считать эти отступления истинным взглядом Беньямина на мир, не замутненным политикой и актуальными событиями. Не случайно же последовательный в своей внесоциальности и иудаистском мистицизме Шолем видел в текстах Беньямина о Кафке слишком много социального, а Вернер Крафт - обращение лишь к внешней фактуре событий в произведениях Кафки.
Работа Беньямина над творчеством Кафки так и осталась серией набросков, подобно листам художника-анималиста, пытающегося в беглых зарисовках уловить постоянно и стремительно меняющиеся позы, движения животных, за которыми он наблюдает. Беньямин снова и снова возвращается к нащупанным мотивам, стараясь найти наиболее точную формулировку, верный ракурс. На притчи Кафки Беньямин отвечает своими притчами, на парадоксальные фигуры и сюжеты - своими. Толкование становится соревнованием, гонкой за лидером, в которой нельзя оказаться впереди преследуемого, - и текст толкования оказывается таким же рассыпчатым и незавершенным, как и сам толкуемый текст. Тем не менее напряженная ра-
125
бота Беньямина уже на раннем этапе интерпретации текстов Кафки задала тот уровень, который не мог не учитываться в дальнейшем ни серьезными литературоведами, ни философами.
Сергей Ромашка
* * *
В текстах Беньямина произведения Кафки цитируются без отсылок, в русском переводе, кроме особо оговоренных случаев, даются ссылки на следующее издание: Франц Кафка, Собрание сочинений в четырех томах, СПб., "Северо-Запад", номер тома указывается римскими цифрами, страницы - арабскими.
Франц Кафка
Данное эссе - самая большая, главная работа Беньямина о Кафке - в основной своей части было написано в мае-июне 1934 года, затем в течение нескольких месяцев дополнялось и перерабатывалось. При жизни автору не удалось опубликовать его полностью, в двух номерах газеты "Юдише Рундшау" были напечатаны лишь два раздела - "Потемкин" и "Горбатый человечек": Walter Benjamin. Franz Kafka. Eine Wurdigung - Judische Rundschau, 21.12.1934, (Jg.39, № 102/103), S.8 (Polemkin), 28.12.1934, Jg.39, № 104), S.6 (Das bucklicht Mannlein).
126
Полностью эта работа была опубликована в 1955 году в собрании сочинений Беньямина: Walter Benjamin. Schriften, hrsg. von Th.W.Adorno und Gretel Adorno. Fr.a.M., 1955, Band II,S. 196-228.
Необходимо указать, что в своем эссе о Кафке Беньямин опирался на современный ему уровень исследования и, главное, издания творчества этого писателя. К тому времени, помимо прижизненных изданий, были опубликованы лишь романы "Процесс" (1925), "Замок" (1926) и, последним, "Америка" (1927) - отсюда, кстати, и ошибочное, повлиявшее на некоторые концептуальные моменты его эссе, представление Беньямина о том, что "Америка" - третий роман Кафки. Помимо этого, в распоряжении Беньямина имелся также изданный в 1931 году томик из наследия Кафки: Franz Kafka. Beim Bau der Chinesischen Mauer. Ungedruckte Erzahlungen und Prosa aus dem Nachla?, hrsg. von Max Brod und Hans-Joachim Schoeps. Berlin, 1931.
1. невзрачного асессора Шувалкина... Анекдот о Потемкине известен по пушкинской публикации ("Table-Talks" - А. С. Пушкин. Полное собрание сочинений в 10 томах. М., "Наука", 1964, т. 8, с. 99), где фамилия персонажа - Петушков. Этот анекдот Беньямин публиковал также отдельно - дважды в 1934 году: в Prager Tagblatt и Frankfurter Zeitung (под псевдонимом). Тот же анекдот опуликовал и Э. Блох ("Potemkins Unterschrift") в сборнике "Следы" ("Spuren", 1930).
2. Роман "Замок" (III, 11, гл. 1).
3. Афоризмы (IV, 275, афоризм № 34).
127
4. Беньямин повторяет ссылку на Лукача из книги Блоха "Дух утопии" (Bloch E. Geist der Utopie. Munchen, 1918, S. 22). Георг (Дьердь) Лукач (1885-1971) - венгерский философ и социолог литературы, один из ведущих представителей неомарксизма, автор книг "Теория романа" (1920) и "История и классовое сознание" (1923), которые (особенно вторая) сыграли важную роль в повороте Беньямина к марксизму в течение 20-х годов. Ср. у Кафки в "Афоризмах" (IV, 286): "Самым важным или самым привлекательным оказалось желание найти такой взгляд на жизнь ..., при котором жизнь хоть и сохраняет свои естественные тяжелые падения и подъемы, но в то же время, с наименьшей ясностью, предстает пустотой, сном, неопределенностью. Желание, может быть, и прекрасное, если бы пожелал я по-настоящему. Примерно как пожелал бы сработать стол по всем правилам ремесла и в то же время ничего не делать, причем не так, чтобы можно было сказать: "Для него сработать стол - пустяк", а так, чтобы сказали: "Для него сработать стол - настоящая работа и в то же время пустяк", отчего работа стала бы еще смеелее, еще решительнее, еще подлиннее и, если хочешь, еще безумнее." (Пер. С.Апта).
5. "На галерке" (IV, 13).
6. "Приговор" (I, 277 - 280).
7. "Замок" (III, 202, гл. 21).
8. Афоризмы (Он. Записи 1920 года. IV, 288).
9. "Процесс", (Н, 43, гл. 3).
10. Герман Коген (1842-1918) - основатель марбургской школы неокантианства, в социальной сфере стоявший на позициях "этического социализма". Цитируемые Беньямином
128
строки взяты из книги "Этика чистой воли" (Hermann Cohen. Ethik des reinen Willens. Berlin, 1907. S. 362), в которой изложены основные положения этики Когена, понимаемой широко, как наука о человеке. В разделе об ответственности за собственные поступки (7 гл. "Автономия самосознания") речь идет о происхождении зла и мифологических истоках представлений об изначальности зла, а также рассматриваются древние взгляды на связь зла, вины и неотвратимого рока. И. "Замок" (III, 147, гл. 16).
12. "Замок", (III, 39 - 40, гл. 3).
13. "Процесс", (Н, 145, гл. 8).
14. Мах Brod. Der Dichter Franz Kafka. - Die Neue Rundschau, 1921 (Jg. 11) 1213.
15. "Гибрид" (IV,180).
16. "Заботы отца семейства" (IV, 24).
17. Герой новеллы "Превращение" (I, 281)
18. "Разоблаченный проходимец" из сборника "Созерцание" (I, 256).
19. Эпизод из романа "Пропавший без вести" ("Америка", 1, 208-214, гл. 8).
20. "Дети на дороге" (I, 255).
21. Роберт Вальзер (1878-1956) - швейцарский писатель, оказал влияние на литературную среду Кафки и на самого Кафку; Беньямин посвятил Вальзеру, которого он высоко ценил, небольшое эссе (1929). Роман Вальзера "Помощник" вышел в 1908 году.
22. "Замок", глава "Первый разговор с хозяйкой" (III, 42, гл. 4, пер. Р. Райт-Ковалевой).
129
23. "Молчание сирен" (IV, 184). Одиссей, миф и сказка, пение сирен - эти мотивы позднее были подробно разработаны в культурно- и социально-историческом аспекте М.Хоркхаймером и Т. Адорно в книге "Диалектика Просвещения" (1947, рус. издание: М. Хоркхаймер, Т. Адорно. Диалектика Просвещения. Философские фрагменты. Пер. с нем. М. Кузнецова. M..-СПб., "Медиум", "Ювента", 1997).
24. Там же.
25. Там же.
26. Там же, с. 185.
27. Герой сказки "О том, кто ходил страху учиться" из сборника братьев Гримм.
28. "Певица Жозефина, или Мышиный народ" (IV, 67).
29. "Желание стать индейцем" - название ранней миниатюры Кафки (I, 266).
30. Там же.
31. "Пропавший без вести" ("Америка", I, 231, последний фрагмент).
32. Миниатюра "Тоска" (I, 266).
33. Название ранней миниатюры Кафки (I, 264).
34. "Новый адвокат" (IV, 12, пер. Р. Гальпериной).
35. "Дети на дороге" (I, 255, пер. Р.Гальпериной).
36. "Пропавший без вести" ("Америка", I, 177, гл. 7).
37. Франц Розенцвейг (1886-1929) - немецкий философ и педагог, основавший в 1919 году во Франкфурте-на-Майне Свободное еврейское училище (Freies Judisches Lehrhaus). Начал совместно с М. Бубером работу над новым переводом Ветхого Завета на немецкий язык (завершен Бубером после смерти
130
Розенцвейга). Беньямин цитирует основной труд Розенцвейга - книгу "Звезда избавления"( Franz Rosenzweig. Der Stern der Erlosung. Fr. a. М., 1921, S. 96), содержащую его философскую систему мистического откровения, построенную как диалог иудейской и христианской традиции. Розенцвейг оказал влияние на Беньямина во время его работы над книгой "Происхождение немецкой драмы".
38. Werner Kraft. Franz Kafka. Durchdringung und Geheimnis. Fr.a.M., 1968, S. 24, цитируется рассказ "Братоубийство" (IV, 29).
39. (I, 282, пер. С.Апта).
40. "Процесс", (II, 164, гл. 9, пер. Р. Райт-Ковалевой).
41. "Стук в ворота" (IV, 179).
42. "Процесс", (Н, 102-103, гл. 7, пер. Р.Райт-Ковалевой).
43. Парабола эта, первоначально опубликованная Кафкой в сборнике "Сельский врач", затем вошла в роман "Процесс" (гл. 9, II, 167 - 168).
44. Ср. там же, 169- 170.
45. Агада и галаха - части талмудической литературы. Га-лаха ("(принятый) путь", "закон") - нормативная часть иудаизма, регламентирующая религиозную, семейную и гражданскую жизнь. Агада - часть устного закона, не входящая в галаху и не имеющая характера религиозно-юридической регламентации. Агада разнородна в жанровом отношении: это собрание притч, легенд, сентенций, проповедей, философско-теологи-ческих рассуждений. Многие из повествовательных текстов представляют собой записи народных преданий, связанных с библейскими персонажами. Агада считается важным источником еврейского мистицизма, в том числе его эсхатологиче-
131
ского характера. По свидетельству В.Крафта, Беньямин утверждал, что без знания еврейского фольклора, агады и галахи подступаться к Кафке не имеет смысла.
46. Гете цитирует эту фразу Наполеона в своем разговоре с Ф. фон Мюллером от 2 ноября 1808.
47. "Как строилась Китайская стена" (IV, 167, 170).
48. Л. Мечников. Цивилизация и великие исторические реки. 1889, франц. изд., с. 189, раздел VII, "Территория речных цивилизаций".
49. Ф. М. Достоевский. Полное собрание сочинений в 30 томах. Л., "Наука", 1976, т. 14, с.234.
50. Дневниковая запись от 26.03.1919 (II, 189).
51. Афоризмы (Он. Записи 1920 года. IV, 285).
52. "Отчет для академии" (IV, 39).
53. "Процесс", (И, 175, гл. 10).
54. "Пропавший без вести" ("Америка", I, 246, последний фрагмент).
55. Там же, с. 234.
56. Название рассказа Кафки (IV, 42 - 44).
57. Там же, с. 43.
58. "Братоубийство" (IV, 28).
59. Беньямин ссылается здесь на свой разговор с Сомой Моргенштерном, зафиксированный в его архиве (см.: Walter Benjamin. Gesammelte Schriften, Bd. II - 3, S. 1273).
60. Миниатюра Кафки (IV, 22-23).
61. Беньямин пользуется немецким переводом, дающим достаточно вольную ("поэтическую") трактовку текста Лао Цзы. Ср. русский перевод "Дао дэ цзин", 80: "Пусть люди до
132
конца своей жизни не уходят далеко [от своих мест]. Если в государстве имеются лодки и колесницы, не надо их употреблять... Пусть соседние государства смотрят друг на друга, слушают друг у друга пение петухов и лай собак, а люди до самой старости и смерти не посещают друг друга" (Древнекитайская философия. М., 1972. Т. 1, с. 138).
62. Этого сообщения в послесловии Брода нет, его, ссылаясь на устное высказывание Брода, приводит в своей книге Вилли Хаас: Willy Haas. Gestalten der Zeit. Berlin, 1930, S. 183.
63. "Сельский врач" (IV, 7).
64. "Замок", (HI, 35, гл. 3).
65. "Стук в ворота" (IV, 179).
66. Роман норвежского писателя Кнута Гамсуна (1859 - 1952) "Соки земли" вышел в 1917 г., автор был удостоен за него Нобелевской премии по литературе (1920).
67. Hellmuth Kaiser. Franz Kafkas Inferno. Psychologische Deutung seiner Strafphantasie. Wien, 1931.
68. Schoeps Hans-Joachim. Unveroffentlichtes aus Franz Kafkas Nachla?, - Der Morgen. Berlin, 2.05.1934 (Jg. 10); Bernhard Rang. Franz Kafka, - Die Schildgenossen. Augsburg, 1932 (Jg. 12, Heft 2/3); Bernard Greuthuysen. A propos de Kafka// La Nouvelle Revue Francaise, 1933 (Neue Serie, 40, Heft 4).
69. Willy Haas. Gestalten der Zeit. Berlin, 1930, S. 175.
70. Bernhard Rang. Franz Kafka, a.a.O.
71. Willy Haas. Gestalten der Zeit, a.a. O. S. 176.
72. Ibidem.
73. Ансельм Кентерберийский (1033-1109) - представитель ранней схоластики. Имеется в виду его основное богословское со-
133
чинение "Cur Deus homo" ("Почему Бог вочеловечился?"), представляющее собой образец крайнего теологического рационализма.
74. "Замок" (III, 182, гл. 20).
75. Denis de Rougemont. Le proces, par Franz Kafka// La Nouvelle Revue Francaise. Mai 1934.
76. Kafka, Franz. Briefe 1902 - 1924. New-York - Frankfurt a.M., 1958, S.333 (июнь 1921, письмо Роберту Клопштоку), соотнесенная с Библией цитата (4 Цар., 20,1), как и весь пассаж про Авраама в письме Кафки связаны с одним из главных произведений датского философа Серена Кьеркегора (1813-1855) "Страх и трепет" (1843).
77. Беньямин почти дословно цитирует здесь слова Макса Брода из его послесловия к первому изданию "Процесса". Текст "Завещания" Кафки см.: (IV, 398).
78. Исх., 20, 4.
79. "Процесс", (II, 178, гл. 10).
80. Franz Rosenzweig. Der Stern der Erlosung. Fr.a.M., 1921, S.96, цит.выше.
81. Афоризмы (Он. Записи 1920 года. - IV, 287 - 288).
82. Афоризмы (IV, 277, афоризм № 48, пер. С. Апта).
83. Иоганн Якоб Бахофен (1815-1887) - швейцарский историк права и антрополог; в его наиболее известном труде "Материнское право" (1861) впервые был обоснован тезис о матриархате как исторической стадии, предшествующей патриархату. Позднее, начиная с середины 20-х годов XX века, возникает интерес к его постромантическим опытам толкования первобытной символики. Беньямин указывает далее на его работу "Опыт о надгробной символике древних" (1859). Фигура
134
Бахофена вообще интересовала Беньямина в это время. Одновременно с работой над эссе "Франц Кафка" Беньямин писал по-французски эссе "Иоганн Якоб Бахофен", считая необходимым познакомить французскую публику с этим автором. Опубликовать это эссе Беньямину не удалось.
84. Одна из первых публикаций Кафки в журнале "Нуреrion", 1909, (Jg. 2, Heft 1).
85. Имеется в виду рассказ "Дети на дороге" из первого сборника Кафки "Созерцание" (IV, 253).
86. "Стук в ворота" (IV, 179).
87. "Процесс" (II, 88, гл.6, пер. Р.Райт-Ковалевой).
88. "Замок" (III, 209, гл. 22).
89. Johann Jakob Bachofen. Urreligion und antike Symbole. Systematisch angeordnete Auswahl aus seinen Werken in drei Banden, hrsg. von Carl Albrecht Bernoulli. Leipzig, 1926, Bd.l, S. 386 ("Versuch uber Grabersymbolik der Alten"); Арнобиус - латинский автор, один из ранних христианских писателей конца III - начала IV веков н. э.
90. Willy Haas. Gestalten der Zeit, a.a. O. S. 196.
91. Ibidem, S. 195.
92. Ibidem.
93. Franz Rosenzweig. Der Stern der Erlosung. Fr. a. М., 1921, S. 76
94. Имеется в виду знаменитая новелла-сказка "Белокурый Экберт" немецкого писателя-романтика Людвига Тика (1773-1853).
95. "Голодарь" (IV, 56, пер. С.Шлапоберской).
96. Имеются в виду рассказы Кафки "Нора" (IV, 241) и "Гигантский крот" (IV, 127).
97. "Охотник Гракх" (IV, 162).
135
98. Имеется в виду сюжет рассказа "Нора" (IV, 241).
99. "Заботы отца семейства" (IV, 24, пер. И.Щербаковой).
100. Там же.
101. "Процесс", (Н, 101, гл. 7).
102. "Гибрид" (IV, 181, пер. Н.Касаткиной).
103. Franz Kafka. Tagebucher 1910 - 1923. S. 76. - Франц Кафка, Дневники, М., АГРАФ, 1998, с. 43 (запись от 3.10.1911, пер. Е. Кацевой).
104. Песня из знаменитого сборника немецких народных песен "Волшебный рог мальчика", собранного Арнимом и Брентано (Том 3, раздел "Детские песни", № 29)
105. "Заботы отца семейства" (IV, 25)
106. Цитируется послесловие М. Брода и Х.-Й. Шёпса к кн.: Franz Kafka. Beim Bau der Chinesischen Mauer. Ungedruckte Erzahlungen und Prosa aus dem Nachla?, hrsg. von Max Brod und Hans-Joachim Schoeps. Berlin, 1931, S. 255.
107. Беньямин публиковал эту историю, в основе которой лежит известный в ту пору еврейский анекдот, и как самостоятельное произведение - под названием "Желание" ("Der Wunsch").
108. "Соседняя деревня" (IV, 22 - 23).
109. "Дети на дороге" (I, 255). ПО. "Замок" (III, 119, гл.12).
111. "Америка" ("Пропавший без вести", I, 212, гл. 7).
112. Афоризмы (IV, 284, № 108, пер. С. Апта).
113. "Охотник Гракх" (IV, 164).
114. "Америка" ("Пропавший без вести", I, 209, гл. 7).
115. Дао - букв. "путь, дорога", одно из важнейших понятий китайской философии, центральное понятие даосизма,
136
невидимый и вездесущий закон природы, общества, поведения и мышления отдельного индивидуума.
116. Афоризмы (IV, 286, пер. С. Апта).
117. "Замок" (III, 151, гл.16).
118. См. примеч. 111.
119. См. примеч. 29.
120. "Верхом на ведре" (IV, 164).
121. Там же, с. 166.
122. "Охотник Гракх" (IV, 164).
123. Беньямин цитирует сочинение Плутарха "Об Исиде и Осирисе" (гл. 45) по работе Бахофена "Опыт о надгробной символике древних" (Plutarch, De Is. et Os. - in: Johann Jakob Bachofen. Urreligion und antike Symbole, a.a.O., Bd.l, a.a.O., S. 253): "Чрезвычайно древним является мнение... повсеместно преподаваемое во время мистерий и жертвоприношений, как у варваров, так и у эллинов, согласно которому вселенная не предоставлена воле случая, без ума, разума и управления, но в то же время и не управляется... единым разумом... а что существует два противоборствующих начала и две сталкивающиеся силы, одна из которых придерживается правой руки и ведет напрямую, в то время как вторая поворачивает вспять и отклоняет в сторону; посему жизнь столь разнородна... и подвержена различным перипетиям" (пер. С. Ромашко).
124. "Новый адвокат" (IV, 12-13).
125. Werner Kraft. Franz Kafka. Durchdringung und Geheimnis. Fr.a.M., 1968, S.13 (комментаторы Беньямина указывают на то, что в данном издании, учтя критику Беньямина, В. Крафт полностью переработал свой текст).
137
126. Афоризмы (IV, 276, пер. С. Апта).
127. "Правда о Санчо Пансе" (IV, пер. С. Апта).
Франц Кафка: Как строилась Китайская стена
Эта работа Беньямина написана примерно в июне 1931 года для радиопредачи, предварявшей выход в свет тома наследия Кафки (Franz Kafka. Beim Bau der Chinesischen Mauer. Ungedruckte Erzahlungen und Prosa aus dem Nachla?, hrsg. von Max Brod und Hans-Joachim Schoeps. Berlin, 1931) и была прочитана автором на радио 3 июля 1931 года. Впервые опубликована в издании: Walter Benjamin. Uber Literatur. Fr.a.M., 1969, S. 186-193.
1. "Как строилась Китайская стена" (IV, 174).
2. См. примеч. 69 к эссе "Франц Кафка".
3. Мах Brod. Nachwort; in: Franz Kafka, Das Schlo?. Munchen, 1926, S. 503.
4. Иоганн Петер Хебель (1760-1826) - немецкий поэт (писал лирику на аллеманском диалекте) и прозаик, автор коротких анекдотических историй. Беньямин высоко ценил Хе-беля за парадоксальность и подчеркнутую простоту повествования, он неоднократно писал о нем.
5. Willy Haas. Gestalten der Zeit, a.a. O. S. 176.
6. Ibid., S.196.
7. "Заботы отца семейства", "Гибрид" (9) - рассказы Кафки (IV, 24-25, 180-181), "Превращение" - одна из самых зна-
138
менитых его новелл (I, 281 - 324).
8. См. примеч. 104 к эссе "Франц Кафка".
9. См. примеч. 128 к эссе "Франц Кафка".
Ходульная мораль
Написано в 1929 году как отклик на возникшую в ту пору оживленную полемику по поводу публикации Максом Бродом трех романов из наследия Кафки. Опубликовано в газете "Literarische Welt", 25.10.1929 (Jg.5, № 43), S.1.
1. Эм Вельк (наст. имя Томас Тимм, 1884-1966) - немецкий писатель и журналист левой ориентации.
2. Макс Брод(1884-1968) - австрийский писатель, уроженец Праги, друг Кафки и издатель большей части его литературного наследия.
Макс Брод: Франц Кафка. Биография. Прага, 1937
Написано в июне 1938 года. В одном из писем Гершому Шо-лему в ответ на предложение высказаться по поводу вышедшей в 1937 году в Праге книги Макса Брода о Кафке (Мах Brod. Franz Kafka. Eine Biographie. Erinnerungen und Dokumente. Prag, 1937) Беньямин посылает другу данную рецензию. Однако сделать эту работу достоянием более широких читательских кругов ав-
139
тору при жизни не удалось - слишком велик был авторитет Брода, друга и душеприказчика, а в ту пору и как бы наместника Кафки в глазах всего читающего мира. Сочинение, причем именно как часть письма, впервые увидело свет в томе писем Беньямина (Walter Benjamin. Briefe, hrsg. und mit Anmerkungen versehen von Gershom Scholem und Theodor W. Adorno. Fr.a.M., 1966, Bd.2,S. 756-760).
1. Мартин (Мордехай) Бубер (1878-1965) - историк религии, литератор и религиозный философ, его философия часто характеризуется как "иудаистский экзистенциализм". В журнале М.Бубера "Die Kreatur" в 1927 году был опубликован очерк Беньямина "Москва" (сама поездка в Москву в значительной степени оказалась возможной благодаря заказу на очерк, полученному от Бубера).
2. Жозеф де Местр (1753-1821) французский политический деятель, католический философ и публицист; в 1802-1817 годах посланник сардинского короля в Петербурге.
3. Роман Брода "Волшебное царство любви" вышел в Берлине в 1928 году.
4. Густав Шваб (1792-1850) - немецкий писатель, один из первых издателей и биографов Фридриха Гельдерлина. Карл Эмиль Францоз - немецкий литератор, издатель первого академического собрания сочинений Георга Бюхнера; Якоб Бехтольд - автор первого и наиболее обстоятельного жизнеописания Готтфрида Келлера.
Приложения.
Из переписки с Гершомом Шолемом
1. Беньямин - Шолему. Берлин, 21.07.1925
Попросил дать мне на рецензию несколько вещей кз наследия Кафки. Его короткую историю "У врат закона"1 я и сегодня, как и десять лет назад2, считаю одним из лучших рассказов, написанных на немецком языке.
2. Беньямин - Шолему. (Берлин), ноябрь 1927
В качестве ангела милосердия над одром моей болезни я обрел Кафку. Читаю его "Процесс".
3. Беньямин - Шолему. Берлин, 20.06.1931
Сейчас вот пробую силы, испытываю себя, рецензирую том наследия Кафки: трудно неимоверно. По этому случаю прочел почти все им написанное - отчасти по второму разу, но кое-что и впервые. Завидую тебе из-за твоих иерусалимских мудрецов; мне кажется, это был бы подходящий повод их расспросить. Может, подбросишь
143
мне издалека какой-нибудь намек на идею. У тебя и у самого ведь наверняка уже есть по поводу Кафки свои особые мысли.
4. Шолем - Беньямину. Иерусалим, 01.08.1931
Я предполагаю, ты посвятишь первый том своих критических наблюдений3 памяти Гундольфа4. Как бы там ни было, но свою работу о Кафке ты должен написать так, чтобы ей обязательно нашлось место в твоей книге, ибо с моральной точки зрения просто невозможно помыслить, что ты издашь книгу критических работ, которая не включала бы в круг своей тематики Кафку. А по поводу "намека на идею", которого ты от меня требуешь, могу только сказать, что тома из наследия у меня пока нету и я знаю оттуда лишь две вещи - высочайшего совершенства. Но "особые мысли" насчет Кафки у меня, конечно же, есть, правда, не по поводу его места в континууме немецкой словесности (где у него никакого места нет, в чем, кстати, он сам нисколько не сомневался; он ведь, как ты, конечно же, знаешь, был сионистом), а только в словесности еврейской. Я бы тебе в этой связи посоветовал любое исследование о Кафке выводить из книги Иова или по меньшей мере из рассуждения о возможности существования божественного приговора, который, на мой взгляд, и является единственным предметом творчества Кафки, как темы художественного произведения. С этих же точек зрения, по моему мнению,
144
надо описывать и языковой мир Кафки, который в смысле его родства с языком Страшного суда можно считать каноническим, если иметь в виду прозу. Мысли, которые я много лет назад высказал в своих, известных тебе, тезисах о справедливости, в приложении к языку стали бы главной путеводной нитью моих рассуждений о Кафке. Как можно, будучи критиком, что-то говорить о мире этого человека, не поставив в центр проблематику учения, именуемого у Кафки законом, для меня было бы загадкой. Так должна бы, наверно, если она вообще возможна (вот она - заносчивость гипотезы!!!), выглядеть моральная рефлексия галахиста, который попытался бы создать языковую парафразу божественного приговора. Здесь нам вдруг явлен в языке мир, в котором нет и не может быть избавления - пойди и растолкуй всё это го-ям! Полагаю, в этом пункте критика твоя будет ничуть не менее эзотерична, чем ее предмет: никогда и нигде свет откровения не горел столь же беспощадно. Это и есть теологическая тайна совершенной прозы. Ведь потрясающая фраза о том, что Страшный суд - это скорее сословное право, если не ошибаюсь, тоже именно Кафке принадлежит.
5. Беньямин - Шолему, без адреса, 3.10.1931
Мне так сродни все, что ты пишешь о Кафке,. Мысли, тесно соотносящиеся с твоими, тоже не раз навещали меня с тех пор, как я вот уже несколько недель во все это
145
вникаю. Я попытался свести их в некое предварительное резюме, однако потом отложил все это дело, ибо в данное время нет у меня на него надлежащих сил5. Мне тем временем стало ясно, что решающий импульс мне, вероятно, сообщит первая и плохая книга о Кафке, которую сейчас пробивает некто Иоганнес Шёпс' из кружка Брода. Такая книга, безусловно, помогла бы мне многое для себя прояснить - чем она хуже, тем для меня лучше. Поразило меня в ходе нескольких разговоров, на вышеупомянутые недели пришедшихся, в высшей степени положительное отношение Брехта к творчеству Кафки. Он, похоже, томик из наследия проглотил буквально залпом, в отличие от меня, которому там отдельные вещи до сих пор оказывают сопротивление, - настолько велика была почти физическая мука их чтения.
6. Беньямин - Шолему. Берлин, 28.02.1933
Не зная работу Шёпса, но смея надеяться, что все же представляю себе духовные горизонты твоих наблюдений, я с полной убежденностью могу только поддержать тебя в том, что таких вот мерзких запевал протестантских теологических азов внутри иудаизма просто необходимо гнать поганой метлой. И это еще очень мягко сказано в сравнении с теми настояниями откровения, которые осеняют тебя и которые я с таким почтением храню. "Ведь абсолютно конкретное - оно-то как раз и есть не-воплотимое по сути" - эти слова (без учета теологиче-
146
ской перспективы) говорят о Кафке, разумеется, во сто крат больше, чем этот Шёпс до конца своих дней способен будет уразуметь. И Макс Брод, кстати, в силах уразуметь не больше, а я тут нашел одно из предложений, среди самых ранних, но и самых глубоких, которые примыкают к твоим размышлениям. (...)
Так вот, моя работа о Кафке еще не написана, и причин тому две. Первая состояла - и состоит - в том, что я непременно хочу, прежде чем приняться за дело, прочесть анонсированный труд Шёпса. Я сулю себе в нем кодификацию всех заблуждений, которые исходят от всех исконно пражских интерпретаций Кафки, а ты ведь знаешь, что подобные книги всегда действовали на меня вдохновляюще. Но и по второй причине выход в свет этой книги мне небезразличен. Ибо само собой разумеется, что работу над таким эссе я бы смог начать только при наличии заказа. А откуда ему ни с того ни с сего взяться? Атак, скорей всего в Германии, в виде рецензии на Шёпса, это можно протолкнуть. Только вот не знаю, можно ли рассчитывать на выход книги. (...)
7. Шолем - Беньямину. Иерусалим (примерно 20.03.1933)
По поводу Кафки имею заметить, что, по моим сведениям, тебе не следует рассчитывать на прочтение ожидаемой тобой книги Шёпса. Этот молодой человек (...) слишком занят поисками всевозможных путей и подступов к альянсу с немецким фашизмом, причем без
147
всяких церемоний, так что в обозримом будущем у него вряд ли найдется время для каких-либо иных занятий. В настоящее время имеется возможность ознакомиться с несусветной книгой - чтение, надо прямо сказать, весьма своеобразное и неровное, - содержащей переписку вышеозначенного Шёпса со старым знакомцем Блюэром, в которой Шёпс с позиций прусского консерватора иудаистского вероисповедания пытается выступать против идеологии просвещенного антииудаизма; словом, гнусная комедия. (...) Подобной комедии, честно говоря, от издателя наследия Кафки трудно было ожидать, хотя этому малому всего 23 года, и покойник его, безусловно, себе в издатели не выбирал.
8. Беньямин - Шолему. Сан-Антонио, Ибица, 19.04.1933
Чрезвычайно ценным для меня (...) было твое сообщение насчет Шёпса и Блюэра. С учетом всего этого я теперь ожидаю его книгу о Кафке с удвоенным нетерпением. Ибо что еще лучше подобало бы ангелу, которому доверена подлежащая уничтожению часть произведений Кафки, как не погрести ключ к ним под грудой всяческого хлама? Даже не знаю, чего ждать от новейшего эссе о Кафке - может, подобных же откровений? Оно опубликовано в апрельском номере "Нувелль Ревю Франсез" и принадлежит перу Бернара Грётхюйзена.
148
9. Беньямин - Шолему. Париж, 18.01.1934
Ты знаешь, с каким чрезвычайным интересом я читаю все, что попадает мне в руки из написанного Агноном7. (...) Ничего более прекрасного, чем "Большая синагога", мне (...) не встречалось, я считаю ее грандиозной и образцовой вещью. (...) Впрочем, Агнон в каждой своей вещи достоин подражания, и будь я "учителем во Израиле" - впрочем, с той же степенью вероятности мне по силам стать и муравьиным львом, - я бы уж не преминул разразиться речью об Агноне и Кафке. (...)
Имя Кафки побуждает меня написать тебе, что я здесь возобновил общение с Вернером Крафтом8. (...) Я был поражен, прочтя несколько его работ, которым не могу отказать ни в согласии с ними, ни в уважении. Две из них являются попытками комментария, сдержанного, но отнюдь не лишенного проницательности, к двум коротким вещам Кафки. Нет сомнений в том, что он смыслит в этом деле куда больше Брода.
10. Шолем - Беньямину. Иерусалим, 19.04.1934
Спешу сообщить тебе (...) о всевозможных шагах, мною предпринятых.
Во-первых, я не преминул со всей настоятельностью указать на тебя д-ру Роберту Вельшу, близкому мне по образу мысли главному редактору берлинской "Юдише Рундшау", который недавно был в Иерусалиме. (...) Един-
149
ственный конкретный импульс, который я ему в отношении тебя мог дать, был вот какой: заказать тебе и никому другому статью к десятилетней годовщине смерти Франца Кафки (...). Он заверил меня, что по возвращении в Берлин сразу тебе напишет. (...) Он говорит, что напечатает тебя обязательно - если только не будет прямого запрета, во что он, однако, ввиду твоего эзотерического стиля, не верит, покуда и если на тебя не навесят отчетливый политический ярлык сотрудника эмигрантской прессы. (...) Куда больше сложностей он, при наихудшем развитии событий, предвидит с самой темой, поскольку его "Рундшау" строго ограничена еврейской тематикой. Мне кажется, действительно хорошее эссе о Кафке тебе бы там очень не помешало. Но при этом, конечно, тебе вряд ли удастся вполне уклониться от прямого и четко выраженного отношения к еврейству.
11. Беньямин - Шолему. Париж, 06.05.1934
Ты вынуждаешь меня высказаться в том смысле, что (...) альтернативы, которые лежат в основе твоих опасений9, в моих глазах не обладают и тенью жизненной силы. Пусть альтернативы эти весьма распространены - я не отрицаю права любой партии о них заявлять, - однако ничто не может подвигнуть меня эти альтернативы признать.
Напротив, если для меня что и определяет значимость творчества Брехта - на которую ты намекаешь,
150
но о которой ты, сколько помню, мне никогда ничего определенного не высказывал, - то как раз вот чем: тем, что оно не выдвигает ни одной из тех альтернатив, которые меня нисколько не волнуют. И если в чем и состоит для меня ничуть не меньшая значимость творчества Кафки, так это не в последнюю очередь в том, что он, Кафка, не занимает ни одной из тех идейных позиций, которые по праву атакует коммунизм.
(...) А отсюда уже совсем недалеко до перехода к тем импульсам твоего письма, за которые хочу сказать тебе большое спасибо. Полагаю, мне не надо тебе объяснять, сколь важен был бы для меня заказ на работу, посвященную Кафке. Впрочем, если при этом понадобится специально и точно анализировать его место в иудаизме, то без твоей подсказки мне тут не обойтись. Это область, в которой мое невежество неспособно вдохновиться на импровизацию.
12. Беньямин - Шолему. Париж, 15.05.1934
(...) Пишу сегодня в спешке, лишь несколько строк. А именно чтобы сообщить тебе, что я получил ожидаемое предложение от Вельша. Я незамедлительно заверил его, что с радостью готов взяться за работу о Кафке. Но еще я написал ему, что считаю свои долгом - и в плане лояльности, и в смысле целесообразности - уведомить его, что моя интерпретация Кафки не вполне совпадает с интерпретацией Брода. Я сделал это, потому что
151
считаю необходимым и правильным сразу же установить в этом пункте полную ясность, дабы работа, в которую я вложу все свои силы, потом не была отвергнута по причинам, которые зависят только от моей позиции. (...) Твои особые, из иудаистских воззрений происходящие суждения о Кафке были бы для меня в этом начинании чрезвычайно важны, чтобы не сказать почти что необходимы. Не мог ли бы ты мне их растолковать?
12а. Беньямин - Вельшу. Париж, 09.05.1934
Я чрезвычайно вам признателен за ваше предложение высказаться о Кафке. Более желанной мне темы я и представить себе не могу; однако я и не обманываюсь насчет тех особых трудностей, которые в этом случае пришлось бы иметь в виду. Считаю своим долгом - и в плане лояльности, и в смысле целесообразности - вкратце на них указать.
Первая и наиважнейшая из них - делового свойства. Когда несколько лет назад Макс Брод подвергся нападкам Эма Велька10 за якобы несоблюдение посмертной воли Кафки, я в "Литерарише Вельт" Брода защищал. Что не мешает мне, однако, в вопросе интерпретации Кафки занимать совершенно отличные от Макса Брода позиции. В особенности не по душе мне хоть каким-то образом примыкать в методическом плане к прямолинейному теологическому истолкованию Кафки (которое,
152
как я прекрасно знаю, что называется, лежит на поверхности). Разумеется, больше всего далек я от мысли отягощать статью, написать которую вы мне предлагаете, полемическими соображениями. С другой же стороны, я считаю себя обязанным указать вам на то, что мои попытки приближения к Кафке - попытки, начатые не сегодня и не вчера, - ведут меня по путям, расходящимся с точкой зрения на его творчество, которую в известном смысле можно считать почти "официальной".
(...)
Членом палаты письменности" я не являюсь. Но в той же мере я и не принадлежу к числу лиц, вычеркнутых из соответствующих списков: дело в том, что я никогда не состоял членом какого бы то ни было писательского объединения.
13. Шолем - Беньямину. Иерусалим, 20.06.1934
Меня крайне радует, что ты взялся за работу о Кафке, однако высказаться по этому поводу самому не вижу в ближайшие недели никакой возможности. Да и ты, вне всяких сомнений, куда лучше проведешь свою линию без тех мистических предрассудков, которые я только и в состоянии распространять, благодаря чему, вдобавок, сможешь рассчитывать на большой резонанс у читателей "Рундшау".
153
14. Беньямин - Шолему. Сковбостранд пер Свендборг, 09.07.1934
/Беру на себя смелость/ повторить свою просьбу изложить мне кое-что из твоих мыслей о Кафке, невзирая на твой недавний отказ. Просьба эта тем более обоснованна, что мои собственные соображения на сей предмет тебе уже представлены. Хотя в главных своих чертах они уже изложены, тем не менее здесь, по прибытии в Данию12, они продолжают меня занимать, и, если я не ошибаюсь, работа над ними еще какое-то время будет оставаться для меня актуальной. Опосредованно эта работа начата благодаря тебе; я не вижу предмета, который бы лучше подходил для нашего общения. А еще мне кажется, что ты просто не можешь отказать мне в моей просьбе.
15. Шолем - Беньямину. Иерусалим, (прибл. 10-12.07.1934) (13)
(...) представляется мне весьма проблематичной, проблематичной в тех последних пунктах, которые для меня являются решающими. На 98%, я бы сказал, она верна, но недостает заключительного аккорда, и ты это почувствовал, потому что, перейдя к истолкованию стыда (и тут ты попал в самое яблочко) и закона (а вот тут у тебя невнятица!), ты эту сферу покинул. Сам тезис о существовании тайного закона твою интерпретацию губит: не мог он существовать в том первобытном, домифоло-
154
гическом мире химерических смешений, не говоря уж о том совершенно особом образе, каким этот закон о своем существовании заявляет. Тут ты в своем принципе выключения теологии слишком далеко зашел, вместе с водой ребенка выплеснул.
Но об этом еще надо будет потолковать подробнее. Сегодня же только вот эти соображения в спешке, и еще - сердечное тебе спасибо.
А еще вопрос: от кого все эти многочисленные истории - это Эрнст Блох14 тебе или ты ему рассказывал? Имей в виду, встречающийся, например, у Блоха великий раввин с глубокомысленным изречением о мессианском царстве - не кто иной, как я сам; вот так и оказываешься в чести! Это была одна из моих первых идей относительно каббалы.
15а. Приложение к фрагменту письма 15. Вместе с экземпляром "Процесса" Кафки
Что ж нам, бросить упованья?
Иль, Господь, в ночи такой
мира Твоего дыханье
вести нам не шлет благой?
Или в пустоте Сиона
Твое слово изошло?
Иль минуло непреклонно
эту кажимость оно?
155
Завершен до самой крыши
мировой кошмарный сон.
Дай же знак, Господь, чтоб вышел,
кто Твоим Ничто пронзен.
Только так свет откровенья
мир пронзит сияньем сил.
Лишь Ничто - Твое даренье
веку, что Тебя забыл.
Только так прольется в память
свет Ученья, ложь прорвав,
свет Завета, что над нами
высший суд последних прав.
На весах Иова взвешен
будет грешный наш удел,
горек, скорбен, безутешен,
как в последний судный день.
В бесконечности пределов
отразится, кто мы есть,
этот путь немыслим в целом,
даже часть его не счесть.
Никому не знать награды,
слишком высока звезда,
156
будешь сам себе преградой,
если вдруг придешь туда.
Сил стихийных бушеванье
заклинаньем не скрепя,
жизни нет без разрастанья,
углубленного в себя.
Света луч из запустенья
к нам пробьется в нужный срок,
но не знаем направленья,
что Закон нам всем предрек.
И с тех пор, Господь, как явлен
мрак неведенья того,
стал убог и продырявлен
плат величья Твоего.
Иль процесс Твой нескончаем
до престола Твоего?
Мы надежд уже не чаем -
нет защиты от него.
Сам ли Ты здесь подсудимый
иль создание Твое?
Ты молчишь так нелюдимо,
словно впавши в забытье.
157
Или мы спросить не смеем? Иль ответа не поймем? Мы живем здесь, как умеем, Твоего суда мы ждем15.
16. Шолем - Беньямину. Иерусалим, 17.07.1934
Вернувшись из Тель-Авива, обнаружил твое письмо, которое по части Кафки перекликается с моим. Ты наверняка уже понял, что предложение твое, даже не достигнув моих ушей, уже было мною подхвачено, так что линию, намеченную в первых моих замечаниях, я сегодня могу только усилить. Мир Кафки есть мир откровения, правда с такой перспективой, которая сводит это от-кровение к его ничто. С твоим отрицанием этого аспекта - если только я вправе видеть в нем отрицание, а не всего лишь недоразумение, вызванное твоей полемикой с Шёпсом и бродианцами, - я никак не могу солидаризироваться. Неисполнимость того, что дается в откровении, - это тот пункт, в котором самым точнейшим образом входят друг в друга правильно понятая теология (как мыслю себе ее я, погруженный в свою каббалу, и как ты ее найдешь в том самом открытом письме Шёпсу, где она более или менее ответственно выражена) и то, что дает ключ к миру Кафки. И главная проблема, дорогой Вальтер, не в отсутствии откровения в доисторическом, преанимистском мире, а в его неисполнимости. Вот по этому пункту нам и предстоит объясниться. Не столько уче-
158
ники, лишившиеся учения, - хотя мир, в котором такое происходит, тоже не слишком-то напоминает мир Бахо-фена! - сколько ученики, которые не могут учение расшифровать, - вот кто такие все те студенты, о которых ты говоришь в конце. И то, что мир, в котором вещи столь жутковато конкретны, а каждый шаг столь неисполним, являет собой зрелище неприглядное, запущенное, а вовсе не идиллическое (что ты, совершенно непонятным для меня образом, полагаешь аргументом против "теологического" толкования, раз уж ты так удивленно вопрошаешь, с каких это пор суд "высшего порядка" подавал себя как вот этот, заседающий на чердаке), - для меня-то как раз вытекает с неизбежностью. С другой стороны, ты, конечно, в очень большой степени прав в твоем анализе образов, которые способны утвердиться только на такой манер; я совершенно не готов это толкование оспаривать, там действительно есть некий "гетерический" пласт, и ты невероятно ловко извлек его на поверхность. Кое-что я не понял, а уж то, что ты цитируешь из Крафта, и подавно. Я, однако, надеюсь, если уж ты оставляешь мне рукопись, к отдельным моментам эссе обратиться еще раз, особенно в том, что касается специально "еврейского" - того, что ты вместе с Хаасом ищешь по углам, тогда как оно со всей очевидностью вздымается в главном, ввиду чего твое молчание об этом представляется загадочным: в терминологии Закона, которую ты с таким упрямством норовишь рассматривать только с ее самой мирской стороны.
159
И никакой Хаас для этого не нужен! Моральный мир галахи со всеми его пропастями и со всей его диалектикой лежали у тебя прямо перед глазами. На этом пока заканчиваю, чтобы отправить письмо сегодня.
17. Беньямин - Шолему. Сковбостранд пер Свендборг, 20.07.1934
Вчера наконец-то пришло от тебя долгожданное подтверждение моего "Кафки". Оно для меня необычайно ценно - прежде всего благодаря приложенному стихотворению. Уже много лет я не воспринимал ограничения, наложенные на нас сейчас необходимостью письменного общения, с таким недовольством, как в этот раз. Я уверен, что ты это недовольство понимаешь и не ждешь от меня, чтобы я - при невозможности экспериментального и многократного формулирования мысли, доступного лишь в разговоре, - сказал тебе об этом стихотворении что-то окончательное и серьезное. Относительно просто обстоит только дело с "теологической интерпретацией". Я не только в виду этого стихотворения признаю теологическую возможность как таковую практически неизбежной, но и утверждаю, что и моя работа имеет свою - правда, затененную - теологическую сторону. А ополчился я против невыносимого теологически-профессионального позерства, которое, чего ты не станешь оспаривать, по всему фронту заполонило все прежние интерпретации Кафки и надменно благодетельствует нас самодовольством своих откровений.
160
Чтобы по крайней мере хоть немного отчетливей обозначить мое отношение к твоему стихотворению, которое по языковой мощи ничуть не уступает столь высокочтимому мной Angelus Novus16, назову тебе строфы, которые я принимаю безоговорочно. Это строфы с 7-й по 13-ю. До них некоторые тоже. Последняя же ставит проблему: как - в духе Кафки - помыслить себе проекцию Страшного суда в процессе мирового развития. Не превращает ли подобная проекция судью... в обвиняемого? Расследование - в наказание? Служит ли все это возвышению закона или, наоборот, закапыванию его в землю? На вопросы эти, я думаю, у Кафки не было ответов. Однако форма, в которой эти вопросы ему являются и которую я пытаюсь выявить своими исследованиями о роли сценического и жестикуляционного в его книгах, содержит в себе некое указание на такое состояние мира, в котором вопросам этим нет места, потому что ответы не столько именно отвечают на вопросы, сколько снимают их. Структуру подобных вот - снимающих ответы вопросов - Кафка искал и иногда, словно налету или во сне, улавливал. Во всяком случае, сказать, что он их находил, нельзя. Вот почему правильный взгляд на его творчество, как мне кажется, связан среди прочего и с осознанием того простого факта, что этот человек потерпел неудачу. "Этот путь немыслим в целом,/ даже часть его не счесть". Но когда ты пишешь: "Лишь Ничто - Твое даренье / веку, что Тебя забыл", - то я в духе своей попытки истолкования могу лишь к этому
161
присоединиться, добавив: я пытался показать, что Кафка силится нащупать спасение даже не в самом этом "Ничто", а, если так можно выразиться, в его изнанке, в подкладке его. Отсюда само собой следует, что любая форма преодоления Ничто, как понимают его теологические толкователи из окружения Брода, была бы для Кафки ужасом.
По-моему, я уже писал тебе, что работа эта обещает еще какое-то время оставаться для меня актуальной (...). А рукопись, что находится у тебя в руках, и сейчас уже во многих важных местах устарела (...).
Что же до происхождения истории, рассказываемой в "Кафке", то она останется тайной, которую я смог бы открыть тебе лишь при личной встрече, посулив при этом рассказать еще много других, столь же прекрасных.
18. Беньямин - Шолему, 11.08.1934
В связи с тем, что я сейчас навожу - надеюсь, что действительно последний - глянец на моего "Кафку"17, хочу, пользуясь случаем, эксплицитно вернуться к некоторым из твоих возражений, присовокупив к ним и несколько вопросов, касающихся твоей точки зрения.
Я сказал "эксплицитно", поскольку имплицитно это в некоторых отношениях уже сделано в новом варианте текста. Изменения там значительные (...).
Здесь же лишь несколько главных пунктов:
162
1) Разногласия между моей работой и твоим стихотворением я бы попытался сформулировать так: ты исходишь из "ничтожества откровения", из мессианской перспективы предопределенного хода вещей. Я исхожу из мельчайшей вздорной надежды, а также из тварей, которым, с одной стороны, эта надежда адресуется, и в которых, с другой стороны, эта вздорность надежды отражена.
2) Когда я называю одной из самых сильных реакций Кафки стыд, это нисколько не противоречит остальным аргументам моей интерпретации. Скорее этот первобытный мир - тайное настоящее Кафки - оказывается как бы историко-философским указателем, который выделяет эту реакцию стыда из сферы личных чувств. В том-то все и дело, что дело торы - если держаться кафковской версии - порушено.
3) Сюда же примыкает вопрос о писании. Утеряно ли это писание учениками или они просто не в силах его расшифровать - ответ на этот вопрос связан все с тем же самым, поскольку зашифрованное писание без приданного ему ключа уже не писание вовсе, а просто жизнь. Жизнь, как она идет в деревне под замковой горой. В попытке превратить жизнь в писание вижу я смысл тех "поворотов", к которым тяготеют многочисленные притчи Кафки, из коих я выхватил "Соседнюю деревню" и "Верхом на ведре". Существование Санчо Пансы можно считать образцом, потому что оно, по сути, сводится к перечитыванию собственной, пусть и шутовской жизни и жизни Дон-Кихота.
163
4) То, что ученики - "которые писание утеряли" - не принадлежат к гетерическому миру, у меня подчеркнуто в самом начале, когда я их вместе с помощниками приравниваю к тем существам, которым, по слову Кафки, дано "бесконечно много надежды".
5) То, что я не отрицаю аспектов откровения в творчестве Кафки, вытекает хотя бы из того, что я - объявляя это откровение "искаженным" - признаю его мессианскую сущность. Мессианская категория у Кафки -это "поворот" или "изучение". Ты совершенно правильно предполагаешь, что я вовсе не намерен преградить путь теологическим интерпретациям вообще (я и сам такую исповедую), но вот самонадеянным и скороспелым интерпретациям из Праги - это точно. Аргументацию, опирающуюся на повадки палачей, я отмел как негодную (еще даже до получения твоих соображений).
6) Постоянное кружение Кафки вокруг Закона я считаю одной из мертвых точек его творчества, чем хочу всего лишь сказать, что - исходя именно из этого творчества - интерпретацию с этой мертвой точки невозможно сдвинуть. Но пускаться сейчас в отдельный разговор об этом понятии я и вправду не хочу.
7) Прошу тебя разъяснить твою фигуру речи, согласно которой Кафка изображает "мир откровения, правда с такой перспективой, которая сводит это откровение к его ничто".
Вот и все на сегодня.
164
19. Шолем - Беньямину. Иерусалим, 14.08.1934
Я почти готов предположить, что Роберт Вельш хочет выждать, намереваясь приурочить твое эссе к выходу нового издания Кафки в издательстве Шокена. А вот в том, что он напечатает его без сокращений, я очень сомневаюсь. Я, со своей стороны, очень ему это советовал. Правда, в этом случае тебе пришлось бы в некоторых местах изъясниться определеннее, по-моему, особенно во второй главе, но отчасти и в третьей, изложение настолько сжато, что это, на мой взгляд, почти провоцирует недоразумения или непонимание. Первая глава по части изложения безоговорочно лучшая и прямо-таки ударная, однако затем местами многовато цитат, местами же маловато интерпретации. Превосходен весь кусок об Открытом театре. Напротив, совершенно непонятны для всех, кто не знает твою манеру работы досконально и до ее самых потаенных уголков, все твои намеки насчет жестикуляции. Ты уж мне поверь, столько аббревиатур сразу - это раздражает.
Стоит взвесить возможность переработки эссе в сторону примерно двукратного увеличения объема. Поот-четливей оформить твою полемику с другими суждениями и цитацию - и предложить все это в виде небольшой отдельной брошюры издательству Шокена. Правда, при этом никак нельзя было бы обойтись без отдельной главки о галахейском и талмудистском размышлении, которая с неизбежностью вытекает из притчи "У врат зако-
165
на". Кстати, ссылки на Крафта, к сожалению, абсолютно непонятны, да и кажется, что не нужны, возможно, они были бы яснее, если бы ты подробнее на них остановился.
Кстати, все, кто лично знали Кафку, рассказывают, что его отец и в самом деле был таким, каким он изображен в "Приговоре". По рассказам, это был крайне тяжелый человек, невероятно угнетавший всю семью. Я подумал, может, тебя это заинтересует.
20. Беньямин - Шолему. Сковбостранд пер Свендборг, 15.09.1934
Если я тебе (...) сообщу, что Вельш полагает, будто он может за фрагментарную, наполовину сокращенную публикацию моего "Кафки" предложить мне гонорар в 60 марок, ты, очевидно, поймешь, что всякому сколько-нибудь тщательному занятию чистой литературой в форме эссе о Кафке для меня на ближайшее время положен конец.
Что вовсе, однако, не означает, что конец положен самому "Кафке". Напротив, я не перестаю питать его рядом новых наблюдений, которые я тем временем успел развить и в которых новую пищу сулит дать мне одна примечательная формулировка из твоего открытого письма Шёпсу. Она гласит: "Ничто, (...) применительно к историческому времени так не нуждается в конкретизации, как (...) "абсолютная конкретность" слова
166
откровения. Ибо абсолютно конкретное - оно же и неисполнимое по сути". Здесь высказана истина, касающаяся Кафки безусловно, и именно тут, похоже, открывается перспектива, в которой исторический аспект его крушения только и становится понятным. Но прежде, чем это и примыкающие к нему соображения обретут облик, делающий их с определенностью годными к сообщению, очевидно, еще должно пройти некоторое время. А тебе это будет тем более понятно, поскольку повторное прочтение моей работы, равно как и моих письменных примечаний к ней, с очевидностью откроет тебе, что именно этот предмет имеет все качества, потребные для того, чтобы стать главным перекрестьем всех путей моего мышления. При основательной его разметке мне, кстати, наверняка не обойтись без работы Бялика18.
Чтобы еще некоторое время уделить суетным вопросам, сообщаю (...), что мне ничего иного не осталось, как предоставить Вельшу - даже на условиях такого гонорара! - право публикации. Я, впрочем, все же, в самой вежливой форме, попросил его свое решение о гонораре пересмотреть.
21. Шолем - Беньямину. Иерусалим, 20.09.1934
Тем временем я (...) получил переработанную рукопись твоего "Кафки". (...) Сам я уже несколько месяцев ничего о Вельше не слыхал и не знаю, как обстоят дела с твоей публикацией. (...) (Мне только сказали, что "Юди-

<< Пред. стр.

страница 2
(всего 5)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign