LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 14
(всего 32)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

и их свойства, которые способен познать
человек, определяют и ограничивают его
ценностный мир, но именно его ценностно-
сущностный мир устанавливает пределы и
определяет доступное его познанию бытие и
словно остров поднимает его из моря бытия.
К чему льнет его душа, там всякий раз и
оказывается для него "сердцевина" так
называемой "сущности" вещей. И всякий раз
будет для него "мнимым" и "производным" то,
что отдаляется от этого предмета. Его
фактический этос, т.е. правила предпочтения
одних ценностей и отодвижения на задний
план других, определяет также структуру и
содержание его мировоззрения, его познания
мира, его мышления о мире, а к тому же -
его волю к самоотдаче вещам или к
господству над ними. Это имеет силу для
индивидов и рас, наций, культурных кругов,
народов и семей, партий, классов, каст,
сословий. Внутри общезначимого
человеческого порядка ценностей каждой
особой форме человечности предназначены
определенные качественные сферы ценностей,
и только их гармония, их смыкание в
строении общей мировой культуры способно
изобразить все величие и широту
человеческой души.
Пусть с точки зрения божественной
вселюбви достойное любви создается актом
этой любви и носит на себе ее печать: лю-
бовь человека не запечатлевается на
достойном любви и не создает его. Она
должна единственно только признавать его
предметное требование и подчиниться
существующей в себе, но в себе "для"

129

человека, устроенной в виду его особой
сущности субординации достойного любви.
Любовь, характеризуемая как подлинная и
ложная имеется лишь потому, что фактические
склонности и акты любви человека могут
согласоваться с субординацией достойного
любви и противоречить ей - мы даже можем
сказать, что они могут ощущать и сознавать
себя в единстве или разладе и противоречии
с той любовью, какою Бог уже любил идею
мира, соответственно, и его содержания,
прежде чем он создал его, и какою он
продолжает сохранять его каждую секунду.
Если человек в своей фактической любви или
в порядке строения своих актов любви, в
предпочтении и небрежении, ниспровергает
этот существующий в себе порядок, то он - в
отношении себя - одновременно
ниспровергает, по интенции, самый
божественный миропорядок. И где бы он его
таким образом ни разрушал, всюду с
необходимостью рушился следом и его мир как
возможный предмет познания и как поле
действия, воздействия и воли.
Здесь не место говорить о содержании
субординации царства того, что достойно
любви. Довольно будет сказать кое-что о
форме и содержании этого царства.
Начиная с первоатома и песчинки и вплоть
до Бога царство это есть одно царство. Это
"единство" не означает замкнутости. Мы
сознаем, что ни одна из данных нам его
конечных частей не способна исчерпать его
полноты и его протяженности. Если хотя бы
раз у нас был опыт того, как рядом с одним,
что достойно любви, внезапно всплывает в
том же самом или другом предмете что-то
еще, или как внезапно над тем, что в

130

определенной ценностной сфере казалось нам
"в высшей степени" достойным любви,
оказывалось еще нечто более высокое, то,
значит, нам знакома сущность продвижения
или проникновения в это царство, у
которого, как мы понимаем, не может быть
определенных границ. Лишь поэтому ясно
также, что для всякого удовлетворения
какого-нибудь любовного побуждения через
его исполнение адекватным ему предметом
существенна неспособность быть
окончательным. Точно так же, как для
определенных мыслительных операций,
самозаконно производящих собственные пред-
меты (например, для вывода из n - n+1),
существенно, что их применению не может
быть положена граница, так и для акта
любви, находящего свое исполнение в том,
что достойно любви, существенна возможность
продвигаться от ценности - к ценности, от
вершины - к более высокой вершине. "Наше
сердце слишком просторно", - говорит
Паскаль. - Пусть даже наша фактическая
способность любви весьма ограничена и пусть
мы даже знаем об этом - но мы одновременно
знаем и чувствуем совершенно точно, что эта
граница не пролегает в достойных любви
конечных объектах, ни в сущности акта любви
как такового, но может пролегать лишь в
нашей организации и в том, как она
обусловливает совершение и включение
(Auslusung) акта любви. Ибо это включение
связано с нашей телесной жизнью влечений и
тем, как она задействуется возбуждающим
объектом. Но вне связи с этим остается то,
что мы тут постигаем как собственно
достойное любви, а также и форма и


131

структура того царства, членом которого
представляется для нас это достойное любви.
Любовь любит и смотрит в процессе любви
(im Lieben) всегда несколько дальше, чем
только на то, что у нее в руках, чем она
владеет. Включающий ее импульс влечения
может утомиться - сама она не устает. Это
"sursum corda"*, составляющее ее сущность,
может принимать принципиально различные
формы на разных высотах ценностных сфер.
Простого сластолюбца все быстрее убывающее
удовлетворение от наслаждения приятными для
него объектами толкает, при наличии такого
же и даже убывающего импульса влечения, все
быстрее от одного объекта к другому. Ибо
такова уж эта влага: чем больше пьешь, тем
больше жажда. И наоборот: все быстрее
увеличивающееся и все более глубокое - по
природе своей - удовлетворение того, кто
любит объекты духовные, будь то предметы
или любимые личности, дает при таком же или
даже убывающем импульсе изначально
направленного на них влечения, так сказать,
все новые обещания; оно понуждает движение
любви устремить взор немного дальше, за
границы данного. Движение [любви] - в
предельном случае любви личностной - в
принципе безгранично развертывает личность
именно таким образом в свойственном ей
направлении идеальности и совершенства.
Но в обоих случаях, и при удовлетворении
одним лишь наслаждением, и при наивысшей
личностной любви, это один и тот же
сущностно бесконечный процесс, который
проявляется и тут и там, всюду препятствуя
появлению характера окончательности, хотя и
____________________
* Выше сердца (лат.).

132

по прямо противоположным причинам: тут - в
виду снижающегося удовлетворения, а там -
увеличивающегося. Ни один упрек не может
быть столь болезненным и оказаться столь
сильным стимулом, воздействуя на самую
сердцевину личности для продвижения ее в
сторону замысленного совершенства, как со-
знание любимого человека, что он полностью
или только отчасти не удовлетворяет тому
идеальному образу любви, который предъ-
являет ей влюбленный, но который у нее же
им и заимствован. В сердцевине души тут же
возникает мощный порыв к тому, чтобы войти
в этот образ: "Я буду светиться мнимостью,
пока не свершу становления"*. То, чем в
одном случае является усиленная смена
объектов как выражение этой сущностной
бесконечности процесса, то в другом есть
усиленное углубление в нарастающую полноту
одного объекта. И если там эта
бесконечность ощущается как умножающееся
беспокойство, безостановочность, горячка и
мука этих состояний, т.е. как модус
устремления, при котором все новое и новое
становится истоком как бы бессильных все
новых и новых обращений, - то здесь
счастливое продвижение от одной ценности в
предмете к другой сопровождается
нарастанием покоя, удовлетворенности и его
устремление имеет ту позитивную форму,
когда новое притяжение предчувствуемой
ценности всякий раз заставляет оставить
позади ценность на тот момент данную. Все
____________________
* Начальная строка Песни Миньоны из
"Вильгельма Майстера" Гёте. Ее
многосмысленность теряется в поэтических
переводах - Примеч. пер.

133

новые и новые надежды и предчувствия
сопровождают его. Итак, существует
позитивно-ценностная и негативно-ценностная
безграничность любви, переживаемая нами как
потенция, а соответственно - и
безграничность устремления, строящегося на
акте любви. Что касается устремления, то
существует решительное различие между
неистовой, в муках рожденной "волей"
Шопенгауэра и блаженным, ориентированным на
Бога "вечным устремлением" у Лейбница, Гёте
- Фауста, И.Г.Фихте.
Такая сущностно бесконечная любовь
(Lieben) - как бы ни была она преломлена,
стеснена и партикуляризирована видовой
организацией своих носителей - требует для
своего удовлетворения бесконечного блага.
Итак, уже из-за этой сущностной особенности
всякой любви (Lieben) в основе тезиса об
ordo amoris лежит предмет идеи Бога (если
подходить с этой формальной стороны к обоим
предикатам: благу и бесконечной форме
бытия). "Inquietum cor nostrum donec
requiescat in te"*. Бог и только Бог может
быть вершиной ступенчатого пирамидального
строения царства того, что достойно любви,
- истоком и целью целого одновременно.
Итак, где бы человек - как отдельный
человек или как союз - ни считал себя
достигнувшим абсолютно последнего
исполнения и удовлетворения своего
любовного порыва неким конечным благом, там
речь всегда идет об иллюзии, о стагнации
его нравственно-духовного развития, о
____________________
* Неспокойно сердце наше, покуда не
успокоится в тебе (лат). Августин.
Вступление к "Исповеди" - Примеч. пер.

134

сковывании импульсом влечения, точнее, о
том, что функция импульсов влечения
возбуждать любовь и ограничивать объект
любви превращается в функцию сковывающую и
сдерживающую. Чтобы обозначить эту самую
общую форму развала и хаотичности
(verwirrung) в ordo amoris, к которой в
известном смысле можно свести все особенные
формы беспорядочности, мы намерены
воспользоваться одним старым выражением.
Когда о человеке говорят, что он
увлекается, то это в высшей степени
пластично характеризует и то, как он,
пренебрегая своим руководящим личностным
центром, зачарован и заморочен каким-либо
конечным благом, и то, что поведение его
сумасбродно. И мы станем говорить об
абсолютном увлечении, если человек
обнаруживает на месте абсолюта в своем
фактическом ценностном сознании, месте,
необходимо наличествующем у каждого (и
потому не обязательно знаемом также и
дискурсивно или в силу еще какой-то
рефлексии) ценность некоего конечного блага
или рода благ, а такое благо,
абсолютизированное ослеплением, мы будем
называть (формальным) кумиром. (Процесс со-
творения кумира будет занимать нас позже,
равно как и процесс выздоровления при
разбиении кумиров и ослаблении увлечения).
И напротив, об относительном увлечении мы
станем говорить, если человек, сообразно
свойственной ему фактической структуре
любви (Lieben), а также способу
предпочтения одних ценностей и небрежения
другими, нарушает объективную субординацию
достойного любви.


135

Но увлечением и (следующей отсюда)
беспорядочностью в ordo amoris не может
называться всего лишь фактическая огра-
ниченность доступных для одного субъекта -
в силу определяющих его сущность потенций
любви - частей и областей царства
ценностей, не говоря уже об одной только
(сколь угодно значительной) ограниченности
фактических вещественных благ, которые
выступают в качестве примеров доступной для
него ценностной сферы. Ибо для конечных
существ естественна - и только у самого
Бога ее нет - какая-то не более чем
ограниченность ценностного мира и мира
любви, ограниченность, которая, правда,
последовательно убывает на все более
высоких ступенях иерархии воспринимающих
ценности существ - от червя до Бога. Ведь к
сущности самого реального (Sachlich)
царства ценностей относится и то, что
царство достойного любви может быть отобра-
жено в духе (и тем самым могут быть также
познаны и обусловлены вещи и события как
носители достойного любви) только в
безграничной полноте разнородных духовных
индивидов (Individuen von Geistern), а в
пределах человеческого духа
(Menschengeister) - лишь различными и даже
неравноценными индивидами (отдельными
индивидами и союзами), семьями, народами,
нациями и культурными кругами. Равным
образом относится к этой сущности и форма
протекания этого отображения во времени в
уникальной истории самого этоса. И к тому
же, само собой, только дополнение к нему в
форме синхронной (в сообществе) и
последовательной (исторически) совместной
любви к сферам ценностей, упорядоченным

136

согласно ordo amoris, способно исполнить
уникальное совокупное предназначение ин-
дивида, называемого "человечеством". Только
если любовь, не достигая конститутивных
пределов, ограничивается частью сущностно
достижимого для субъекта, то это-то и
представляет беспорядочность, конечная
причина которой оказывается затем в видах
увлечений. И постольку, конечно, существует
вина человека в том, что в сердце его -
вакуум любви, причем вина как ин-
дивидуальная, так и наследственная, и вина
союза; как трагическая и судьбическая, так
и в обычном смысле слова "свободно" со-
деянная. Сущностной безграничности самой
любви конститутивная ограниченность сфер
любви не наносит никакого ущерба. Ибо как
раз тогда, когда более или менее осознанно
замечают безграничное, но "пустое" поле
того, что достойно любви - как бы позади
данного субъекту как достойное любви - в
настоящий момент или как в принципе
достижимое, - тогда в переживании об-
наруживается именно эта сущностная
безграничность. Напротив, увлечение
наличествует лишь там, где это пустое поле,
этот "вид", открывающийся надежде,
предчувствию, вере, где метафизическая
перспектива любви отсутствует в
переживании; и наоборот: в усиливающемся
осознании пустоты дает себя знать именно
начинающееся ослабление увлечения.
Итак, то единство царства, о котором мы
говорили, заключено в иной плоскости.
Объективно оно состоит в единстве законов
его ступенчатого строения, как в
направлении достойных любви объектов более
низкого, так и более высокого порядков; оно

137

состоит в том, что ступенчатое строение
этого царства, остающееся постоянным на
каждой фазе этого бесконечного процесса,
строго - сообразно сущностным ценностям -
подчинено законам. А на стороне
человеческой личности единство состоит в
присущей актам и потенциям любви
законосообразности разумного предпочтения
одних ценностей и достоинств и небрежения
другими. Через эти ценности и достоинства
акт любви направляется на вещи, в которых
они являются нашей душе.
Ибо то, что мы называем "душой" (Gemut)
или, образно говоря, "сердцем" человека, -
это не хаос слепых эмоций, якобы только
соединяющихся и разъдиняющихся с другими
так называемыми психическими данностями по
каким-то каузальным правилам. Она сама есть
расчлененное отражение космоса всего, что
может быть достойно любви - и потому она
есть также микрокосмос мира ценностей, "Le
coeur a ses raisons"*.
Возникли целые школы, которые полагали
задачей философии "соединить притязания
рассудка с притязаниями сердца и души в
едином мировоззрении", или же школы,
которые иллюзионистически намерены
обосновать религию целиком на "сердечных
стремлениях", "нравственных требованиях",
"чувстве зависимости" или иных такого же
рода состояниях. Все мужественные
мыслители, все подлинные и последовательные
рационалисты с достойной решительностью

<< Пред. стр.

страница 14
(всего 32)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign