LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 13
(всего 17)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

544

ту же самую долю валового продукта мирового производства, что и 15 лет назад.
(Серьезный спад по этому показателю произошел сразу же после войны, когда разрушенные экономики Европы и Японии снова влились в мировой поток. С середины 70-х годов и сами Соединенные Штаты переживают примерно то же самое.)
Однако производство уже больше не является наиболее существенным показателем степени значимости в экономике. В секторах сферы обслуживания и информации, представляющих передний край суперсимволической экономики, Соединенные Штаты оставили далеко позади не только Европу, но и Японию. А в результате безработица в Соединенных Штатах оказалась не столь неизбывной проблемой, как в Европе.
Пассивный торговый баланс, т. е. расхождение между стоимостью экспорта и стоимостью импорта, который на некоторое время вызвал в Вашингтоне почти панические настроения, нужно тоже пересмотреть в свете новой экономики22. Во-первых, не соответствует действительности распространенное мнение, будто США снизили экспорт. В 80-х годах доля американского экспорта в мире достигла фактически 61%. Проблема же в том, что импорт рос в полтора раза быстрее. В одну только Японию экспорт подскочил до 114%, однако взмывший вверх импорт превысил 200%. В настоящее время происходит сокращение такого несоответствия. Но гораздо важнее то, что смещение экономики в сторону отечественной сферы обслуживания населения - например, медицинское обслуживание или образование - может способствовать ее процветанию, даже если большинство из ее новых продуктов не подлежит экспорту.
Гораздо серьезнее, чем горько оплакиваемый американский "двойной дефицит" (с явной тенденцией к снижению по обоим аспектам), представляются институциональное старение и социальная нестабильность, постепенно разъедающие американское общество и угрожающие разрушением семьи и межличностных отношений в группах населения, объединенных по месту жительства или этническому признаку, а также распространение наркотиков в обществе, члены которого отчуждены от государства и друг от друга.
545

ОБАЯНИЕ ВУДИ АЛЛЕНА
Для могущества США стала гораздо насущнее, чем промышленная база, и на значительно более долгий срок система знания, или информационная сфера (инфосфера).
Наш взгляд на эту третью опору силовой триады идет вразрез с представлениями тех, кто склонен опрометчиво сбрасывать со счетов колоссальную "остаточную" мощь Соединенных Штатов. Чрезмерно увлекшись вооружением и деньгами, они пренебрегают ролью знания для могущества нации или недооценивают его.
Итак, первое громадное преимущество, которым располагают Соединенные Штаты в настоящее время, - это просто язык. Английский стал всемирным языком международных научных связей, коммерции, авиации и множества других областей. До тех пор, пока компьютерный перевод не сделает языки взаимно прозрачными, тот факт, что сотни миллионов человек способны хоть немного понимать английский язык, придает американским идеям, направлениям, изобретениям и продукции мощную движущую силу в мире.
Другая сильная сторона Америки - это все еще прочная ее научно-техническая база. Уже немало написано о том, что в процентном отношении снижается количество патентов, полученных американцами23, и о прочих признаках ее научно-технической немощи.
После Второй мировой войны Соединенные Штаты были практически во всех отношениях единственным великим промышленным государством, способным заняться широкомасштабными исследованиями в области науки и техники. При сложившихся обстоятельствах вряд ли разумно ждать, что Соединенные Штаты станут придерживаться того же процентного отношения патентов, что и прежде.
Соединенные Штаты утратили свою фактическую монополию. Но их научная база все еще мощно возвышается над достижениями своих конкурентов. По данным Национального научного фонда, частные и государственные расходы Соединенных Штатов на НИОКР составляют около 120 млрд. долл. в год, что превышает
546

бюджеты Японии, Германии, Франции и Великобритании вместе взятых и примерно втрое - бюджет Японии.
Корпорационные НИОКР в США только чуть-чуть не дотягивают до 70 млрд. долл., значительная часть остальной суммы приходит из Пентагона, при этом большая часть его исследований, несмотря на все возражения, подпитывает гражданскую экономику. (По словам Самьюла Фуллера, возглавляющего научные исследования в "Диджитал эквипмент"*, большинство серийных изделий - от персональных компьютеров до производственных рабочих станций - родилось в недрах фундаментальной науки, финансируемой Управлением перспективного планирования оборонных научно-исследовательских работ.)
У Соединенных Штатов пока все еще вдвое больше ученых и инженеров24, активно работающих в научно-исследовательской области, чем у Японии, хотя у японцев они сосредоточены главным образом в ведущих корпорациях, а сотрудники их неакадемических исследовательских институтов помоложе.
Одни только огромные усилия, предпринимаемые Америкой, не гарантируют качества. Более того, возможно, что при сокращении ассигнований на оборону и перемещении американскими корпорациями ресурсов из фундаментальных исследований на исследования, в большей мере ориентированные на решение производственных задач, изменения идут не в слишком удачных направлениях. И все же хотя США, совершенно очевидно, и сталкиваются с трудностями, но, что знаменательно, они продолжают сохранять ведущие позиции в области высоких технологий, и особенно в области информационной технологии.
Прогресс Японии в создании компьютеров и кристаллов для модулей памяти феноменален, особенно головокружительного успеха добились три фирмы: "Фудзицу"*, NEC и "Хитачи". В настоящее время "Фудзицу" наступает на пятки "Диджитал эквипмент" - второй по величине компании по производству электронно-вычислительного оборудования, a NEC и "Хитачи" недалеко от нее отстали. Японцы контролируют 50% рынка
* Американская компания по производству электронного оборудования и техники. - Примеч. пер.
** Имеет отношение к компании "Фудзи". Основана в 1935 г., "отпочковавшись" от "Фудзи". - Примеч. пер.
547

компьютерных комплектующих и поразительно, но 85% рынка кристаллов для модулей памяти.
Что же касается вычислительной техники25 как таковой, то США тем не менее производят 69%, т. е. большую часть продукции мирового рынка, оставшийся 31% почти поровну делят между собой европейские и японские фирмы. Соединенные Штаты поставляют по меньшей мере 62% персональных компьютеров, производимых в мире.
В 1988 г. из 20 ведущих компьютерных фирм мира 10 было американских, 6 - европейских и только 4 - японских. Одна IBM более чем вдвое крупнее всей вместе взятой Большой тройки Японии. "Диджитал эквипмент" была почти равна Европейской большой тройке. В постепенно приобретающей все большее значение сфере предоставления информационных компьютерных услуг в отличие от сугубо вычислительных 9 из 10 ведущих фирм мира принадлежат Америке, а одна - Европе, и ни единой - Японии. (Доля Японии на рынке услуг составляла в 1988 г. только 10,6% и даже предполагается, что она вообще удалится оттуда с ростом участия в нем Соединенных Штатов.)
Подобным же образом можно отметить замечательные успехи Японии в производстве супер-ЭВМ, тогда как американские разработчики супер-ЭВМ столкнулись в своей работе с трудностями. И вновь японцы лидируют в создании аппаратного обеспечения, между тем как американцы - в создании системного и прикладного программного обеспечения. Гонка еще не кончена.
В изготовлении кристаллов для модулей памяти японское массовое производство практически стерло с лица земли своего американского конкурента. Однако IBM была первой, кто объявил о создании запоминающего устройства на монокристаллах с объемом памяти в 16 млн. бит, т. е. в 4 раза превышающего самые новейшие образцы и оставляющего далеко позади своего японского конкурента26. Более того, перемены идут не столько в направлении массовости производства, сколько по пути изготовления на заказ и специализации, где гораздо больше ценятся квалифицированность конструктивного решения и сложное программное обеспечение на современном уровне, а это - самое слабое место японских разработчиков. Что же касается собственно программного обеспечения - а 550-млрд. бизнес растет сейчас по экспоненте, -
548

то Соединенные Штаты держат под своим контролем 70% мирового рынка27.
У нас нет возможности подробно остановиться еще и на таких областях, как сверхпроводимость, телекоммуникации, материаловедение и биотехнология, да к тому же пока еще слишком рано оценивать результаты всемирной научно-технической гонки.
Более того, по большинству важных аспектов научно-технической базы страны может не быть своевременной информации о том, что там происходит в какой-либо конкретный момент, а всего лишь о скорости, с какой происходят там процессы непрерывного обновления, насыщенности и интенсивности обмена информацией, содержащей специализированное ноу-хау, с теми, кому она необходима, и быстроте, с которой осваиваются знания, получаемые со всего света. И значение будут иметь не запасы знания, а потоки обмена им.
Общепризнанной зоной бедствия Америки стала школьная система так сказать фабричного типа, да еще и разрушаемая наркотиками, насилием и отчуждением. К несчастью, в бедственном состоянии находятся школы и за пределами Соединенных Штатов, и особенно в районах трущоб крупных промышленных городов. Сыщется ли где-нибудь по-настоящему хорошая школа в трущобах? В Брикстоне? В Бейлмермере? В Берлине? Кризис образования - отнюдь не американская монополия.
Некоторое преимущество американским школам дает, несмотря на все остальные беды, все-таки то, что они не так зацентрализованы, как школы в Европе и Японии, и не находятся под диктатом какого-нибудь госминистерства образования. И это делает их, хотя бы потенциально, более открытыми и доступными для экспериментирования и внедрения всего нового.
К сожалению, у деловых и научных кругов Америки наблюдается почти рефлекторная потребность во все большем количестве математиков и естественников, в строго упорядоченном знании, во все большем количестве ученых со степенью. Большинство людей заблуждаются относительно подлинного состояния дел в японской системе образования, и они были бы крайне удивлены, узнав, что рывок Японии к рубежам новейшей высокой технологии за период с 1975 г. по 1988 г. был совершен за счет лишь незначительного увеличения числа инженеров и ученых со степенью28
549

И тем не менее освоение Америкой своей целины в образовании - вот основной источник ее глобального могущества, не поддающегося количественному определению колоссального культурного влияния на планету. Сейчас речь идет о качестве, которое, конечно же, может вызывать бурные споры. Мы просто констатируем факт, что культура в том или ином виде исходит от Соединенных Штатов. Так, например, за границей переводится гораздо больше американских книг, чем иностранных книг переводится американскими издателями. С одной стороны, это плачевная ситуация, поскольку американцы лишаются возможности знакомиться с ценными идеями и блестящими озарениями. Однако она отражает и громадность избыточного предложения со стороны Америки в культурном обмене.
Во благо ли, во зло ли, но несметное множество людей по всему земному шару жаждет приобщиться к Западу, а особенно к его американскому варианту - образу жизни, социальным установкам, модам, идеям и новшествам. Высказывалось предположение, что всемирная притягательность американской массовой культуры исходит из ее многонациональных истоков, питаемых еврейским обаянием Вуди Аллена, негритянской уморительностью Билла Косби, своеобычностью итальянских характеров вроде Коломбо или кинорежиссера Мартина Скорсезе, японским самообладанием "Пэта" Мориты в "Каратисте", кубинским темпераментом Десы Арнас и воплощением истинного американца Клин-том Иствуд.
Мощной волной нахлынувшее воздействие этих образов, наряду с широким потоком науки и техники, а отнюдь не одна лишь экономическая или военная мощь делают Соединенные Штаты столь опасными в глазах поборников "жесткого" курса в политике, которые руководят современным Китаем, или верхушки шиитского духовенства, управляющего Ираном. По всему свету смотрят не советские, японские или европейские фильмы и телепрограммы, а американские. У остальных великих держав попросту нет шансов на выигрыш в этой гонке.
Вообще говоря, Соединенные Штаты продолжают оставаться богатейшим источником инноваций в науке, технике, искусстве, бизнесе, умении создать собственный имидж и в знании, в самом его широком смысле. Это преимущество может уменьшиться в
550

грядущих десятилетиях, однако другие государства или регионы поймут, что гораздо легче создать новую систему вооружения или объединить свои экономические системы, чем сравняться с Америкой или обойти ее в этом культурном лидерстве.
Поэтому рассмотрение силовой триады наводит на мысль, что, хотя у Соединенных Штатов и существуют серьезные проблемы, это отнюдь не "бумажный тигр". А ближайшие десятилетия, по мере того как будут постепенно набирать темп изменения в расстановке сил как внутри страны, так и за рубежом, Америку начнут раздирать социальные, расовые и сексуальные протесты. Однако внутренние проблемы Америки, по всей вероятности, ни в какое сравнение не пойдут с теми пертурбациями, которые ожидаются в Европе - наименее стабильной из трех великих претенденток на звание мировой державы. Не избежать и Японии политических и социальных беспорядков, когда весь окружающий ее мир содрогнется до основания.
Такая картина, набросанная несколькими быстрыми ударами кисти, разумеется, не может не быть импрессионистичной, а все представленные оценки могут быть подвергнуты сомнению пункт за пунктом. И все же, взятые в совокупности, они внушают мысль, что Соединенные Штаты - это единственный из всех трех великих капиталистических центров мира, кто располагает наиболее сбалансированным могуществом, и что они по-прежнему сохраняют за собой лидерство именно в той составной части силовой триады, которая становится наиважнейшей, - в знании.
ВЫБОР ПАРТНЕРОВ
Большинство прогнозов относительно глобального господства не только опирается на слишком упрощенные исходные посылки, но и неверно трактует понятие "могущества". Пользующаяся определенным влиянием теория Пола Кеннеди, автора работы "Взлет и падение великих держав", где, например, в общедоступной форме излагается идея американского упадка, по существу оценивает национальное могущество только с точки зрения богатства и воен-
551

ного потенциала. Кеннеди упоминает о влиянии идеологии, религии и культуры, но недооценивает их, а между тем все они начинают приобретать значение гораздо более важное, чем когда бы то ни было прежде. Он совершенно недооценивает роль знания, которое на самом деле уже стало сейчас основным источником как экономического благосостояния, так и военной мощи. И это - самое важное изменение в раскладе сил нашего времени.
Более того, как мы уже видели, в вопросе о могуществе речь идет не только о том, "как много", но и о том, "насколько хорошо" - и качество могущества может быть не менее важно, чем его количество, а могущество нации должно быть сопряжено с ее собственными целями, а не только соотнесено с могуществом других наций. И то, что могло бы отвечать требованиям одной цели, отражающей одну систему ценностей, может совершенно не отвечать требованиям другой.
В отличие от Европы, где в центре внимания находятся региональные проблемы, и от Японии, которая колеблется между региональной и глобальной ролью, Соединенные Штаты обречены играть глобальную роль. После того как Америка на протяжении всей второй половины XX в. возглавляла глобальную коалицию, едва ли ей взбредет в голову сужать свои честолюбивые замыслы до размеров какого-то региона. Однако здесь действует не только психологический фактор. Экономика США настолько неразрывно связана со многими регионами мира и теперь уже зависит от столь обширного многообразия взаимных связей, что было бы уже просто невероятно отказаться от доступа к какой-либо из важных частей мировой экономики. Да и ни один американский политический лидер не может допустить, чтобы такое случилось.
Возможно, что то же самое окажется справедливым и для Японии, и не исключено, что и для Европы. Тем самым какая бы то ни было серьезная угроза протекционизму - в ответ, скажем, на экономический кризис - совершенно дестабилизировала бы отношения между тремя великими капиталистическими центрами. А кроме того, три - это нестабильное число. Компания из трех человек чаще всего разбивается на двоих и одного.
Конечно, уже немало других государств и регионов включилось в борьбу за место во властной системе XXI в. Появятся новые неизвестные союзы и новые стратегии. Страны, давным-давно
552

отправленные на задворки истории, вдруг неожиданно забрезжат в нашем сознании. Но даже сейчас европейские лидеры обращаются к Вашингтону со своего рода планами нового союза, уже более не нацеленного против Москвы.
Некоторые предложения ограничиваются такими специфическими областями, как телевидение высокой четкости (ТВЧ) или общая технология. Однако совершенно очевидно, что имеются в виду и более широкие отношения. Влиятельная ежедневная немецкая газета "Штуттгартер цайтунг" выражает общее мнение, что "более тесные связи между европейцами и американцами послужили бы только ко взаимной пользе... при выработке согласованной политики... по отношению к общему сопернику - Японии"29.
А что, если американская долгосрочная стратегия не проявит должного интереса и позволит истории качнуться в противоположном направлении, к негласному альянсу (и экономическому разделу мира) между Японией и германизированной Европой. Японские компании типа JVC уже бросились перемещать свои европейские штаб-квартиры в Берлин. "Мицубиси" уже и думать забыла о своих связях с компанией "Мессершмитт".
Даже если бы Соединенные Штаты и влились в бурный Общий рынок североамериканских стран, то все равно не смогли бы долго выдержать такое оттеснение себя из мировой экономической политики, результатом чего стала бы катастрофа, по своим масштабам не меньшая, чем третья мировая война.
Однако если бы с новыми силами возобновился альянс США - Япония, то результат его был бы резко противоположным.
Американо-японские отношения никогда не были хуже со времен Второй мировой войны, и брешь между Соединенными Штатами и Японией может только расширяться до тех пор, пока опасные искры не превратятся над ней в дуговой разряд. Безответственные ура-патриоты в погоне за голосами избирателей и с жаждой наживы умышленно подогревают опасные эмоции как в Токио, так и в Вашингтоне.
И если бывший член кабинета министров Синтаро Исихара может предаваться размышлениям на тему о будущем, когда Соединенные Штаты вновь оккупируют Японию, дабы помешать ей
553

продавать новейшие интегральные схемы Советскому Союзу, то он, по сути, открыто и недвусмысленно рассуждает о войне, высказывая тем самым неслыханную мысль, которая не так уж и чужда самосознанию обеих стран. Ему и его американским "собратьям" неплохо было бы помнить, что едущему верхом на тигре не суждено от него спастись.
В мире, где происходят самые неожиданные смены позиций и изменения во взглядах, нельзя исключить возможность реализации любой фантазии. Однако даже самый маловероятный риск такого противостояния сил должен вызывать безотчетный ужас даже у тех, кто в равной мере устал от американской сверхдержавности и японского соперничества. Это противоборство способно весь мир ввергнуть в такой кошмар, раны после которого ему придется залечивать столетиями.
Нарастающая враждебность между этими двумя тихоокеанскими державами могла бы только еще более усилиться, если бы Европа, изменив свои протекционистские ориентации, вынудила их вступить в еще более ожесточенную конкурентную борьбу со всем остальным миром. Вот почему сама идея "Европы как крепости", недоступной для конкуренции извне, равнозначна угрозе миру всего мира.
В этой крайне изменчивой ситуации Америка может позволить себе выступать в роли кокетки, которая разрешает то Европе, то Японии разыгрывать себя, как "карту", в их конкурентной борьбе мирового масштаба. Может она выступать и в качестве посредника. Или сфабриковать какой-нибудь межгосударственный союз, который будет доминировать в первые десятилетия XXI в. Вот, правда, с кем?
Поэтому в данном случае подробный анализ "силовой триады" позволяет с наибольшей глубиной вскрыть суть рассматриваемой ситуации. Ибо если мы еще раз взглянем на силу, богатство и знание, то в каждом отдельно взятом раскладе сил мгновенно просматривается роль и значение могущества.
Мы, например, с его помощью узнаем, что союз США с Европой сплотил бы фактически воедино огромную военную мощь (включая сюда и старый союз НАТО). Свел бы воедино колоссальные рынки и огромные материальные ценности (правда, значи-
554

тельную часть которых составляют устаревшее производство и непомерное чванство). Объединил бы науку и технику Америки и Европы и сконцентрировал бы громадный культурный потенциал. Давние культурные и этнические связи сделали бы эту конвергенцию совершенно естественной.
Нацеленный против Японии, такой союз разбудил бы воспоминания о 30-х годах, ускорил бы темпы дальнейшего перевооружения Японии, способствовал бы приходу к власти "ястребов", оттеснил бы Японию еще дальше - ближе к развивающимся странам как наименее удобному рынку для ее товаров и капиталов. В военном же отношении это привело бы к советско-японскому соглашению и даже к некоей новой форме китайской авантюры. Для Японии же быть вытесненной из Европы или даже, если такое можно себе вообразить, из Соединенных Штатов было бы равносильно "запуску" бомбы замедленного действия глобального масштаба.
В противоположность этому, беспристрастные размышления показывают также, что союз между Соединенными Штатами и Японией, невзирая на нынешние напряженные отношения между ними, привел бы фактически к совершенно иным результатам для всей планеты. Такое изменение позиции не могло бы быть проигнорировано в мире, где общественное мнение может измениться за ночь, а Соединенные Штаты неожиданно для себя начать поддерживать Михаила Горбачева.
Как бы странно это ни звучало, но американо-японский союз, для того чтобы сосредоточить всю мощь на "самом сердце" Европы, свел бы вместе первостепенные и третьестепенные по объему военные бюджеты в мире, обе свои крупнейшие экономики, обе свои самые быстро развивающиеся научно-технические базы. Подобное сочетание сформировало бы стратегическую дуополию или совместное владение двух входящих в союз государств единой, но одной из самых быстро развивающихся экономик мира - экономикой тихоокеанского региона, геополитическое "сердце" которого стало бы тогда его "морской душой".
Существует, кроме того, и еще один последний, но вызывающий священный трепет фактор, разительно отличающий один союз от другого, а между ними-то Соединенным Штатам, возможно, со
555

временем и придется разрываться. Это отличие настолько мало обсуждается в Вашингтоне, Токио да и в других европейских столицах, что стратеги из богатейших и могущественнейших государств склонны об этом и вовсе забывать. Все же в ходе продолжительной гонки оно приобретает потенциально громадное значение в крупной игре наций.
Любой евроамериканский союз без Японии - монорасовый по самой своей сути - силовая коалиция, составленная только из белых людей, в мире, где белая раса представляет собой постоянно сокращающееся меньшинство. В противоположность тому, союз между Соединенными Штатами и Японией, несмотря на весь расизм, отличающий оба эти государства, представляет собой межрасовую силовую коалицию. И это различие не может не быть отмечено всем остальным населением земного шара.
История не катится по железнодорожным рельсам к заранее заданному будущему. В эру принципиальных изменений в раскладе мировых сил, в период революционного переворота на планете, возможны и многие другие силовые перестановки. Европу уже беспокоит натиск мусульман на южном фланге. Не исключено, что в Китае может вспыхнуть гражданская война. Придумать можно еще сколько угодно других фантасмагорических сценариев. Естественно, что остальная часть человечества не будет сидеть сложа руки, пока Европа, Япония и Америка занимаются дележом трофеев. Все же придется стратегам из Вашингтона, Токио, Брюсселя и Берлина, и, возможно, очень скоро, выбирать, на чьей стороне участвовать в этом великом турнире триад за мировое господство.
Решение, которое примет Вашингтон (сознательно или по собственной пассивности), наметит будущее всей остальной планеты от Китая и СССР до Ближнего Востока, Африки и Латинской Америки.
К какому выводу придем мы тогда об этой борьбе между собой капиталистических держав за мировое господство? Кто из трех великих претендентов станет триумфатором следующего великого исторического изменения в раскладе сил?
Ответ же, как мы увидим далее, состоит в том, что мы задаем неверный вопрос.
556

34. ГЛОБАЛЬНЫЕ ВОИТЕЛИ
Задаваясь вопросом, какие страны будут доминировать в XXI в., мы затеваем волнующую игру. Но на деле это неправильный вопрос - или по крайней мере заданный в неверной форме, поскольку остается в стороне то, что может оказаться величайшим переворотом в глобальной политике со времени образования государств. Это - появление глобальных воителей.
Новая группа искателей власти врывается на мировые подмостки и захватывает ощутимую долю влияния, которым прежде пользовались лишь государства. Некоторые из этих претендентов склонны к добру, некоторые - решительным образом ко злу.
ВОЗРОЖДЕНИЕ РЕЛИГИИ
Когда Салман Рушди выпустил роман "Сатанинские стихи", опьяненный кровью аятолла Хомейни объявил книгу богохульной, призвал правоверных к убийству автора и обратился с историческим посланием к правительствам всех стран мира. Послание это было мгновенно передано по спутниковой связи, оно появилось на телевидении и в печати и при всем том осталось абсолютно не понятым.
Можно утверждать, что книга Рушди дурного вкуса, что автор сознательно оскорбляет множество мусульман, издевается над целой религией и преступает Коран. Действительно, так и сказал Хомейни. Но вовсе не в том суть его послания1.
Хомейни объявил всему миру, что отныне государство - уже не единственный и даже не самый важный актер на мировой сцене.
При поверхностном взгляде кажется, что Хомейни утверждает: Иран, суверенное государство, имеет "право" диктовать, что могут и чего не могут читать граждане других, также суверенных
557

стран. Притязая на такое право, угрожая утвердить его при помощи терроризма, Хомейни внезапно поднимает цензуру с местного до глобального уровня.
В мире, где экономика и массовая информация становятся глобальными, Хомейни требует глобального контроля над умами.
В прежние времена другие религии претендовали на подобные права и сжигали еретиков. Однако, угрожая убийством за пределами своих границ, Хомейни не просто посягал на Салмана Рушди - английского гражданина. Он посягал на фундаментальное право государства - защищать своих граждан в их собственном доме.
В действительности Хомейни объявил, что "суверенные" государства вовсе не суверенны, что они подлежат власти высшего сюзерена, шиитской церкви, и границы этой власти определяет он, Хомейни. Что религия или церковь имеет права, стоящие выше прав государств.
Фактически он бросил вызов всей системе "современных" международных законов и обычаев, которая до сих пор строилась на исходном положении, что страны являются основными организационными единицами и главными действующими лицами на мировой сцене. При таком положении планета видится нам аккуратно разделенной на государства, имеющие свой флаг и армию, свою территорию, точно обозначенную на карте, место в ООН и некоторые разумно установленные законные права.
Не случайно Хомейни показался большей части мира жестоким исчадием доиндустриальной эпохи. Он таким и был. Ставя права религии над правами государства, он воспроизводил доктрину средневекового папства, веками приводившую к кровавым конфликтам между церковью и государствами.
Это важное явление, ибо мы, весьма возможно, вернемся к мировой системе, существовавшей до индустриальной эры - до того, как политическая власть была распределена между ясно обозначенными государственными единицами.
Допромышленный мир был мешаниной из городов-государств, пиратских морских портов, феодальных княжеств, религиозных движений и других самостоятельных образований. Все они боро-
558

лись за власть и претендовали на права, которые мы ныне считаем принадлежащими только правительствам. Страны - в современном понимании этого слова - были редкостью. Это была гетерогенная система.
Напротив, система государств, развившаяся за века промышленной эры, была куда более стандартизированной и единообразной.
Теперь мы движемся назад, снова идем к гетерогенной мировой системе, но уже в стремительно меняющемся мире высоких технологий, электронных коммуникаций, ракет с ядерными зарядами и химического оружия. Это колоссальный прыжок, направленный одновременно вперед и назад, который вновь выводит религию на мировую авансцену. И речь идет не только об исламских экстремистах.
Абсолютно иной вариант того же явления - возрастающая глобальная мощь католической церкви. Папская дипломатия последнее время участвовала в основных политических подвижках - от Филиппин до Панамы. В Польше, где церковью восхищались из-за ее отважного противостояния коммунистическому режиму, она стала доминирующей силой наряду с первым некоммунистическим правительством. Ватиканские дипломаты утверждают, что недавние изменения во всей Восточной Европе были, по большому счету, инициированы папой Иоанном Павлом II.
Папа - не фанатик, он поддерживает связь с другими конфессиями. Однако в его призывах к созданию "христианской Европы", в его постоянной критике демократий Западной Европы слышатся отзвуки далекого прошлого, времени, когда мир еще не был светским2.
Политика папы заставляет вспомнить о давно забытом документе, циркулировавшем по европейским столицам в 1918 г. В нем выдвигалось требование создать католическое сверхгосударство из Баварии, Венгрии, Австрии, Хорватии, Богемии, Словакии и Польши3. Ныне папа предлагает создать христианскую Европу (хотя, предположительно, не чисто католическую) на всем континенте, от Атлантики до Урала, с населением около 700 млн. человек.
559

Вся эта религиозная активность - часть поднимающегося наступления на светские основы жизни, которые лежат в фундаменте демократии индустриальной эпохи и поддерживают разумную дистанцию между церковью и государством. Если Европа станет христианским, а не светским сообществом, какое место в ней займут неверующие, или индуисты, или евреи, или 11 млн. иммигрантов-мусульман, которые с недавних пор стали в Европе дешевой рабочей силой? (Некоторые мусульманские фундаменталисты на деле мечтают об исламской Европе. Вот слова директора Института исламской культуры в Париже: "Через несколько лет Париж станет столицей ислама, такой же, какими в другие эпохи были Багдад и Каир".)
Игра новых глобальных сил в будущих десятилетиях не может быть понята без учета возрастающей власти ислама, католицизма и других религий - равно как глобальных конфликтов и войн за веру.
КОКАИНОВАЯ ИМПЕРИЯ
Религия - не единственная сила, готовящаяся бросить вызов власти государственных образований. Джеймс Милл в своем фундаментальном исследовании наркоторговли пишет: "...Подпольная империя сегодня имеет больше власти, богатств и влияния, чем многие государства. Ее флаг не развевается перед фронтоном Организации Объединенных Наций, но у нее более многочисленная армия, более умелая разведка, более влиятельная дипломатическая служба, чем у многих стран".
Способность наркотического картеля долгие годы коррумпировать, терроризировать и сковывать по рукам и ногам правительство Колумбии, изменив предварительно ее торговый баланс, указывает на то, что другие подпольные группы в недалеком будущем смогут добиваться тех же результатов. (Эти группы не обязательно должны заниматься наркотиками.)
560

Показателем опасности картеля была огромная охрана президента США Буша и лидеров Перу, Боливии и Колумбии при их встрече на так называемом наркотическом саммите в Картахене. Колумбийцы выделили для охраны эскадрилью истребителей-бомбардировщиков, флотилию военных кораблей, команды аквалангистов и спецназа, тысячи солдат. И все эти силы были выставлены не против враждебной страны, а против сети "семей".
Оказалось, что правительствам все труднее бороться с этими новыми персонажами, появившимися на мировой сцене. Правительства чересчур бюрократичны. У них слишком медленная реакция. Они связаны по рукам и ногам многими международными обязательствами, и им приходится консультироваться и договариваться с союзниками; они должны угождать многим политическим группировкам внутри страны. Поэтому правительства весьма долго готовят ответы на действия наркобаронов, религиозных фанатиков и террористов.
В отличие от правительств большинство глобальных воителей, а в особенности наркокартели и партизаны, небюрократичны или даже чрезвычайно далеки от бюрократичности. Харизматический лидер-одиночка может призвать к сражению, и эффект будет пугающим - или убийственным. Иногда вообще неясно, кто у них лидирует на самом деле. Правительства колеблются и впадают в замешательство при конфликтах с этими организациями. С кем предстоит иметь дело? Если сделка с ними возможна, то где уверенность, что эти люди могут выполнить ее условия? Действительно ли они освободят заложников, остановят поток наркотиков, прекратят взрывы посольств или станут меньше пиратствовать?
Те немногие международные законы, которые в прошлом снизили уровень глобальной анархии, абсолютно не в состоянии управляться с новыми всеземными реалиями.
В мире спутников, лазеров, компьютеров, "бомб в чемоданчиках", сверхточных прицелов, вирусов для воздействия на людей или компьютеры - в этом мире государства, к которым мы привыкли, вполне могут оказаться перед лицом потенциальных соперников, причем некоторые из них будут в миллионы раз меньше, чем государства.
561

ДИСПЕРСНЫЙ "ДЕСПОТ"
Государства оказались неспособными совладать с террористами или религиозными безумцами, а затем обнаружили, что им стало труднее контролировать корпорации, способные действовать за границей и переправлять туда средства, вредные отходы и людей.
Финансовая либерализация привела к росту примерно 600 сверхфирм, называемых обычно "транснациональными". Сейчас им принадлежит примерно пятая часть сельскохозяйственной и промышленной продукции, выпускаемой в мире4. Однако термин "транснациональные" устарел. Сверхфирмы абсолютно вненациональны.
Вплоть до недавнего прошлого корпорации, охватывающие весь земной шар, обычно "принадлежали" той или иной стране, даже если действовали по всему миру. Компания IBM без сомнения была американской фирмой. При новой же системе создания материальных ценностей, с появлением компаний из разных стран, собравшихся в глобальные "альянсы" и "созвездия", стало трудно определить национальную принадлежность корпорации. Японская "Ай-би-эм Джапэн" во многих отношениях является американской фирмой. "Форд" владеет 25% фирмы "Мазда". "Хонда" строит автомобили в Соединенных Штатах и перевозит их в Японию. "General Motors" имеет самый большой пакет акций "Исузу". Вот что пишет консультант по управлению Кеничи Ома: "Трудно определить национальную принадлежность... глобальных корпораций. Они несут флаг своих покупателей, а не своей страны".
Какова "национальность" корпорации "Виза интернейшнл"? Пусть ее главная квартира - в Соединенных Штатах, но ей принадлежит около 21 000 финансовых учреждений на земле 187 стран и территорий. Ее совет управляющих и региональные советы обязаны заботиться, чтобы одна страна не получила 51% голосов акционеров5.
При межнациональных слияниях, объединениях и перекупке компаний фирма в принципе может перейти из одной страны в другую за какой-нибудь день. Таким образом, корпорации все более становятся вне- или транснациональными; они собирают капиталы и управленческую элиту из многих разных стран, создают
562

рабочие места во многих государствах и там же распределяют поток доходов среди держателей акций.
Подобные перемены заставят нас пересмотреть такие эмоционально нагруженные понятия, как экономический национализм, неоколониализм и империализм. Например, у жителей Латинской Америки есть твердое убеждение: империалисты-янки выкачивают сверхприбыли из их стран. Но что будет, если завтра "сверхприбыли" от деятельности в Мексике распределятся среди инвесторов в Японии, Западной Европе и, скажем, Бразилии (или еще когда-нибудь - в Китае)? Кто тогда окажется истинным неоколониалистом?
Что, если транснациональная компания номинально базируется в Макао или, скажем, на острове Кюрасао, если ее бумагами владеют 100 000 постоянно меняющихся держателей акций из десятков стран и она участвует в игре на десятке фондовых бирж - от Бомбея и Сиднея до Парижа и Гонконга? Что, если основные ее вкладчики также транснациональны? И ее управляющие набраны по всему миру? Какая страна должна тогда считаться "империалистическим деспотом"?
Когда такие компании утрачивают точную национальную принадлежность, меняется весь объем отношений между ними и правительствами. В прошлом "домашние" правительства стран-хозяев компаний отстаивали их интересы в мировой экономике, оказывали ради них дипломатическое давление и, при необходимости, зачастую угрожали военными акциями в защиту их имущества и персонала (и не только угрожали).
В начале 70-х годов в Чили ЦРУ по просьбе Ай-ти энд ти и других американских корпораций энергично расшатывало власть президента Альенде. В будущем правительства могут с куда меньшей готовностью отзываться на крики о помощи, исходящие от фирм, не являющихся более ни национальными, ни многонациональными, а по-настоящему транснациональными.
Но в таком случае что будет, когда террористы, партизаны или враждебные страны станут угрожать персоналу или производственным мощностям одной из гигантских корпораций? К кому она обратится за помощью? Придется ли ей смиренно проститься со своим имуществом?
563

КОНДОТЬЕРЫ НА СЛУЖБЕ У КОРПОРАЦИЙ
Военная сила - именно та принадлежность государства, которой обычно не хватает другим соискателям власти. Но если войска одной страны или межнациональные силы не сумеют обеспечить порядок, может наступить день, когда вполне обычные транснациональные корпорации решат, что пора пускать в дело свои собственные батальоны.
Возможно, я высказываю экстравагантное мнение, но тому есть исторический прецедент. Сэр Фрэнсис Дрейк вел войну не только с груженными серебром испанскими кораблями, но и с городами всего тихоокеанского побережья Центральной и Южной Америки и Мексики. Его финансировали частные инвесторы6.
И так ли уж трудно представить себе нечто вроде итальянских кондотьеров на службе у корпораций XXI в.?
В романе "Апокалипсическая бригада" Альфред Коппель точнейше изобразил эту ситуацию: нефтяная сверхкорпорация организовала собственную армию для защиты нефтяных полей от удара террористов. Компания действовала самостоятельно, поскольку не смогла получить помощи от правительства своей страны.
Ситуация, изображенная писателем, может показаться экстремальной, но в ней есть некоторая логика. Неспособность государств, со всеми их армиями, остановить терроризм уже принудила некоторые большие корпорации взять дело в свои руки. Они держат обученных водителей, вооруженных телохранителей, специалистов по современным охранным устройствам и так далее. И когда Иран взял в заложники нескольких служащих миллиардера Росса Перо, последний нанял и послал им на выручку отставных спецназовцев армии США7. Отсюда - лишь малый шаг до наемных подразделений.
ООН - ПЛЮС
Несомненно, мы придем к хаосу, если не будут созданы новые международные законы, а также новые организации, приводящие эти законы в исполнение, или если в этом откажутся участвовать
564

основные "глобальные воители" - такие, как транснациональные корпорации, религиозные движения и им подобные силы.
Со всех сторон сыплются проекты новых всемирных учреждений по управлению экологией, контролем над вооружениями, денежным обращением, туризмом, телекоммуникациями, а также региональными экономическими делами. Но кто должен руководить такими учреждениями? Одни только национальные государства?
Чем менее отзывчивыми становятся правительства и межправительственные структуры к нуждам транснациональных фирм, тем больше вероятности, что последние отвернутся от правительств и потребуют прямого участия в глобальных институтах.
Не так сложно представить себе Всемирный совет глобальных корпораций, обеспечивающий противовес власти национальных правительств и выступающий от имени фирм нового типа. Другой вариант: ведущие корпорации могут потребовать представительства в таких организациях, как ООН, Всемирный банк, ГАТТ* - под собственными наименованиями, как членов нового типа.
С учетом растущей и многообразной мощи "глобальных воителей" ООН, которая до сих пор едва выходила за рамки профессионального объединения правительств, может быть вынуждена со временем принять в свои ряды негосударственные организации (как полноправных членов, а не на символическую роль наблюдателей, ныне дарованную некоторым неправительственным объединениям).
Очень возможно, что ООН придется учредить дополнительный вид членства с правом голоса для транснациональных компаний, религиозных и иных объединений, что весьма усилит ее влияние в мире. Если же государства, заправляющие в ООН, не пожелают расширить представительство, а глобальные корпорации умножатся в числе и наберут силу, могут появиться организации, конкурирующие с ООН.
* Генеральное соглашение о тарифах и торговле - многостороннее межправительственное соглашение, подписанное в 1946 г. - Примеч. пер.
565

ВСЕМИРНЫЕ ОРГАНИЗАЦИИ НОВОГО ТИПА
Вопрос о том, должны ли некоторые вненациональные "воители" иметь представительство в мировых структурах, тесно связан с формой новых международных организаций. Ключевой вопрос для архитекторов нового мирового порядка: как должна строиться власть - по вертикали или по горизонтали?
Чистым примером вертикальной организации служит Европейское Сообщество. Оно стремится со временем построить сверхправительство, которое - по мнению критиков Сообщества - снизит статус стран Европы до статуса провинций, введя наднациональный контроль над валютой и центральными банками, образовательными стандартами, состоянием среды, сельским хозяйством и даже национальными бюджетами.
Традиционная вертикальная система тщится разрешать проблемы, добавляя к властной иерархии еще один ярус. Такова "многоэтажная" организационная архитектура.
Альтернативная система соответствует формам организации, возникающим в деловом мире и высокоразвитых структурах; это - "выравнивание" властной иерархии взамен развития ее по вертикали. Такая система, более обширная, чем любое государство, будет основываться на сетях объединений, консорциумов, специализированных управляющих агентств. В ней нет высшего уровня вертикального управления, и специализированные агентства не разделены по уровням под началом единого неспециализированного подразделения. Она эквивалентна "одноэтажной" архитектуре. Это - гибко-жесткая система.
Сейчас за ЕС внимательно наблюдают и очень часто полагают его единственной моделью региональной организации. Поэтому громогласные предложения скопировать ЕС слышатся от Магриба и Ближнего Востока до Карибского бассейна и Тихого океана. Более революционным подходом было бы связать воедино уже существующие в этих регионах организации, не вводя нового органа управления. То же может быть сделано и со странами.
Например, Япония и Соединенные Штаты так тесно переплелись экономически, политически и в военном отношении, что
566

решения, принятые в одной стране, вызывают прямые и весьма существенные последствия в другой. При таких обстоятельствах может настать день, когда Япония потребует для своих представителей мест с правом голоса в конгрессе Соединенных Штатов. Со своей стороны, США, без сомнения, затребуют эквивалентного представительства в парламенте Японии. Таким путем может появиться первый из многих "двунациональных" парламентов или иных законодательных органов.
Демократическое устройство предполагает, что те, на ком отражаются решения, имеют право участвовать в принятии этих решений. Если так, то многие страны фактически должны иметь голос в конгрессе США, решения которого влияют на их жизнь сильнее, чем решения их собственных политиков.
Поскольку мир становится единым и распространяется новая система создания материальных ценностей, должна подняться волна требований двунационального участия в политике и даже двунационального голосования. Этого потребуют большие группы населения, ныне чувствующие себя отстраненными от принятия решений, определяющих их жизнь.
Однако же какие формы бы ни приняли глобальные организации завтрашнего дня, им придется уделять больше внимания - и в положительном, и в негативном смыслах - "глобальным воителям".
В какой мере должны быть представлены в институтах, планируемых для мира близкого будущего, религиозные и подобные им группировки, глобальные корпорации, движения в защиту среды и прав человека и иные составляющие гражданского общества?
Как удержать на глобальном уровне решительное разделение церкви и государства и тем не допустить ужасного кровопролития и диктатуры - обычных последствий слияния этих двух структур? Как справиться с террористами и преступниками, военными диктаторами и наркоубийцами? Как дать право голоса на мировом уровне национальным меньшинствам, угнетаемым в своих странах? Какие меры противоракетной и противохимической обороны должны стать региональными или глобальными и выйти из сферы ответственности национальной власти?
567

Никто не вправе догматически отвечать на эти опасные вопросы, касающиеся не столь отдаленного будущего. Без сомнения, в мире, который все еще видит себя выстроенным из национальных государств, вопросы могут показаться странными. Но ведь на рассвете промышленной эпохи ничто не могло выглядеть более странным, более радикальным и опасным, чем взгляды французских, английских и американских революционеров, которые полагали, что народы и парламенты должны править королями - а не наоборот - и что отсутствие представительной власти есть повод для восстания.
Изложенные идеи могут вызвать страстные возражения патриотов во многих странах. В XIX в. французский писатель Шарль Моррас, провозвестник фашизма, излагал традиционное мнение, что "из всех свобод самой драгоценной для человека является независимость его страны"8. Но абсолютный суверенитет и полная независимость всегда были мифическими.
Только страны, которые пожелают навсегда остаться в стороне от новой системы производства материальных ценностей, не будут впрессованы в новую глобальную экономику. Страны же, связанные с миром, неизбежно будут втянуты в мировую систему, состоящую из независимых элементов, среди которых будут не только страны, но и "глобальные воители".
Мы присутствуем сейчас при знаменательном переходе власти от отдельных государств или их объединений к "глобальным воителям". Это означает не что иное, как очередную всемирную революцию в области государственных формаций.
В развивающейся мировой системе движение к гетерогенности резко ускорится, если начнут раскалываться огромные страны - а это сейчас кажется весьма вероятным. Советский Союз стремительно распадается вопреки отчаянным усилиям Горбачева удержать страну в единении на более свободных условиях. Однако в грядущие десятилетия некоторые ее части почти наверняка отделятся и примут новые странные формы. Некоторые регионы, будь то части постсоветского Союза или нет, с неизбежностью втянутся в экономический водоворот Европы, где доминирует Германия.
568

Другие - в нарождающуюся азиатскую сферу влияния Японии. Отсталые республики, все еще зависящие от сельского хозяйства и добычи полезных ископаемых, могут создать федерацию, более свободную, чем прежняя. Однако рациональные с точки зрения экономики решения вполне могут быть сметены вздымающейся волной религиозной и этнической борьбы, так что Украина, Российская республика и Белоруссия сольются в гигантскую страну. основой которой будут славянская культура и возродившаяся православная церковь. Некоторые республики Средней Азии может собрать воедино ислам.
Может разделиться и Китай, когда наиболее развитые в промышленном отношении области юга и востока страны разрубят связи с огромным крестьянским Китаем и создадут содружества новых видов с Гонконгом, Тайванем, Сингапуром и, возможно, воссоединенной Кореей. Не исключено, что в результате появится гигантское новое Конфуцианское экономическое сообщество, противостоящее подъему Японии, причем в мировой системе будет повышаться значение религиозного фактора.
Предположение, что такие перемены произойдут без гражданских войн и других конфликтов либо смогут пройти в отмирающих рамках глобального порядка, основанного на государственных отношениях, было бы до крайности близоруким. С уверенностью можно сказать лишь одно: будущее всех нас удивит.
Однако совершенно ясно, что, охватывая земной шар, новая система созидания ценностей опрокидывает все наши представления об экономическом развитии так называемого Юга, разрушает социализм на Востоке, втягивает в губительное состязание союзников и вызывает к жизни абсолютно иной мировой порядок - многообразный и преисполненный риска, внушающий надежду и одновременно пугающий.
Новые знания перевернули наш прежний мир и подорвали опоры власти, на которой он держался. Мы осматриваем обломки крушения и, вновь приготовившись творить новую цивилизацию, стоим сейчас - теперь уже все вместе - на нулевом уровне.
569

ЗАКЛЮЧЕНИЕ: СВОБОДА, ПОРЯДОК, СЛУЧАЙ
В этой книге шел рассказ об одной из самых важных революций в истории власти, о переменах, которые заново формируют облик планеты. В течение жизни последних поколений были сказаны миллионы слов о переворотах в технике, в обществе, экологии и культуре. Но относительно мало внимания уделялось природе власти - того, что управляло многими из этих поворотов.
Теперь мы увидели, как изменяется власть на всех уровнях общественной жизни, от бизнеса до правительств и мировых взаимоотношений.
Власть - одно из наиболее важных социальных явлений; она связана с самой природой человечества.
Три сотни лет западная наука изображала мир как гигантские часы, как механизм, в котором познаваемые причины дают предсказуемые следствия. Это - картина детерминированной, абсолютно упорядоченной вселенной; она была единожды приведена в движение, и все последующие события в ней предопределены.
Будь то верным описанием реального мира, все мы были бы безвластны: если исходные условия любого процесса определяют его результат, вмешательство человека ничего изменить не может. В машиноподобной вселенной, приведенной в движение Первым строителем - божественным или каким-то еще, - никто не имел бы власти ни над чем и ни над кем. В лучшем случае, это была бы иллюзия власти.
Коротко говоря, власть обусловлена разрывами в цепи причин, незапрограммированными обстоятельствами. Или так: она зависит от случайностей, наличествующих во вселенной и в поведении людей.
Однако власть не может осуществляться и в мире, подчиненном только случаю. Если бы обстоятельства и людское поведение были целиком неупорядоченными, мы бы не сумели никому навязывать свою волю. Без некоторой рутинности, постоянства и пред-
570

сказуемости жизнь принуждала бы нас к бесконечным случайным решениям, каждое - с непредсказуемыми последствиями, что поставило бы нас в полнейшую зависимость от жребия.
Поэтому власть возможна лишь в мире, в котором сочетаются случайность и необходимость, хаос и порядок.
Но власть связана также с биологической природой личности и ролью правителей или, в более общем виде, с государством.
Это проистекает из того, что в каждом из нас есть неудержимое, физиологически обусловленное стремление к минимуму порядка в повседневной жизни - наряду с потребностью в новизне. Именно тяга к порядку в основном оправдывает существование руководства как такового.
По крайней мере после выхода "Общественного договора" Руссо и прощания с понятием божественного права королей государство стало рассматриваться как сторона в договоре с народом - в договоре, гарантирующем или обеспечивающем необходимый порядок в обществе. Нам говорят, что без солдат, полиции и управляющего аппарата улицы заполонят разбойники и налетчики. Что вымогательство, насилие, воровство сметут последние обрывки "тонкого налета цивилизации".
Отрицать такие заявления трудно. Действительно, есть неопровержимые свидетельства, что в отсутствие системы, ранее названной нами вертикальной властью, т. е. без приказов, отдаваемых сверху, жизнь очень скоро становится ужасной. Спросите у жителей некогда прекрасного Бейрута, каково жить там, где правительство не обладает эффективной властью?
Однако если главная обязанность государства - обеспечивать порядок, то какова мера этого порядка? И изменится ли положение, когда людские сообщества усвоят другие системы создания материальных ценностей?
Если государство устанавливает железный контроль над повседневной жизнью, пресекает малейшую критику, запугивает своих граждан, цензурирует прессу, закрывает театры, отбирает заграничные паспорта, стучится в двери домов в четыре часа утра и уводит родителей от плачущих детей - кому это на пользу? Гражданину, который нуждается в минимальном порядке, или самому государству, защищающему себя от посягательств на его власть?
571

При каких условиях порядок обеспечивает необходимую для экономики стабильность - и при каких душит ее развитие?
Определяя это коротко, скажем по аналогии с Марксом, что есть две разновидности порядка. Одна может быть названа "общественно необходимым порядком". Другая - "прибавочным порядком".
Прибавочный порядок является тем избыточным порядком, который навязывается обществу не для его пользы, а исключительно для блага людей, управляющих государством. Прибавочный порядок противоположен полезному или общественно необходимому порядку. Существование режима, навязывающего такой порядок своим страдающим гражданам, лишается, по идеям Руссо, всякого оправдания.
Государства, устанавливающие прибавочный порядок, теряют то, что конфуцианцы называют "мандатом Небес". Ныне в мире, где все зависят друг от друга, они лишаются легитимности и в нравственном смысле. В системе, которая сейчас развивается, о них не только составляется глобальное мнение, но они навлекают на себя санкции нравственно легитимных государств.
После пекинского побоища в 1989 г. волна критики сторонников жесткой линии в Китае была неуверенной, хотя к этой кампании и присоединились Соединенные Штаты, Европейское Сообщество, Япония и большинство других стран мира. Прежде чем обозначить свою позицию, каждая страна хладнокровно оценивала свои экономические интересы в Китае. Президент США почти сейчас же отправил секретную миссию в Китай, чтобы сгладить омраченные отношения между двумя правительствами.
И тем не менее, несмотря на такой оппортунизм и "реальную политику", в результате весь мир оспорил моральную легитимность режима. Мир сказал достаточно громко для того, чтобы Пекин это услышал, что он оценивает убийства, совершенные режимом, как неоправданные действия и попытку навязать народу прибавочный порядок.
Пекин гневно возразил, что внешний мир не имеет права вмешиваться во внутренние дела страны и следовало бы разобраться в морали самих критиков. Но сам факт, что многие стра-
572

ны были вынуждены высказаться - пусть их внутренняя политика противоречила публичным высказываниям и пусть они выступали неуверенно, - заставляет думать, что глобальные оценки становятся более внятными и мир стал менее терпим к прибавочному порядку.
Если так, то на это есть скрытая причина.
Революционно новая составляющая - переворот, созданный новой системой производства материальных ценностей; он проходит в условиях общественно необходимого порядка. Ибо новое заключается в том, что когда страны совершают переход к передовой, суперсимволической экономике, они нуждаются в усилении горизонтальной саморегуляции и ослаблении контроля сверху. Попросту говоря, тоталитарное управление душит развитие экономики.
Летчики-курсанты часто управляют самолетом, сжимая штурвал до боли в руках. Инструкторы велят им ослабить хватку. Слишком жесткое управление так же опасно, как слишком слабое. Кризис в Советском Союзе и других странах показывает, что в наши дни государства, пытающиеся жестко управлять своим народом и своей экономикой, неизбежно разрушают тот самый порядок, которого они добиваются. Государства в состоянии добиваться максимального эффекта легкими касаниями, усиливая по ходу дела свою власть.
Это может - только может - оказаться дурной вестью для тоталитаристов. Но на горизонте достаточно грозных предупреждений для того, чтобы развеять поверхностный оптимизм.
Тот, кто дочитал до этой главы книги, знает, что в ней нет места утопическим обещаниям. Использование насилия как властного средства исчезнет еще не скоро. В студентов и манифестантов по-прежнему будут стрелять на площадях по всему миру. Армии по-прежнему будут с грохотом пересекать границы. Правительства будут применять силу, когда им покажется, что это отвечает их целям. Государство не откажется от пушек.
Равным образом, управление колоссальными богатствами - находятся ли они в руках частных лиц или чиновников - будет и впредь давать огромную власть. Богатство останется грозным орудием владычества.
573

Но тем не менее, несмотря на некоторые исключения и препятствия, противоречия и неразбериху, мы присутствуем при самых важных изменениях системы власти за всю ее историю.
Ибо теперь уже несомненно, что знание, этот источник самой высокой власти, с каждой утекающей наносекундой приобретает все большее значение.
Поэтому важнейшие смещения во власти идут не от одного человека - или партии, института, государства - к другому. Людские сообщества мчатся навстречу завтрашнему дню, и происходят скрытые перемены в отношениях между силой, богатством и знанием.
Таков опасный и ободряющий секрет эпохи метаморфоз власти.
ИСХОДНЫЕ ПОЛОЖЕНИЯ
Поскольку тема власти столь нагружена полемическими вопросами и в личностном, и в политическом смыслах, от любого автора, пишущего на эту тему, следует ожидать сообщения о его главных исходных положениях. Оно должно прояснить определение власти, на которое опирался автор. Такое сообщение не может быть исчерпывающим, поскольку никто не в состоянии точно определить - или хотя бы выявить - все свои исходные положения. И тем не менее даже при частичном успехе такая попытка может быть полезной и для автора, и для читателя.
Итак, здесь представлены некоторые положения, на которые опирается автор "Метаморфоз власти".
1. Властные отношения присущи всем общественным системам и человеческим взаимоотношениям. Власть - не конкретное явление, но аспект всех без исключения отношений между людьми. Поэтому она неизбежна и нейтральна - воистину, в ней нет ни хорошего, ни дурного.
2. В "систему власти" включены все, и никто от нее не свободен. Но когда один человек утрачивает власть, ее не обязательно получает другой.
574

3. В любом сообществе система власти последовательно дробится на все меньшие и меньшие подсистемы. Они связываются обратными связями между собой и с более крупными системами, частью которых они являются. Индивидуумы входят во многие различные, хотя и связанные между собой подсистемы власти.
4. Один и тот же человек может обладать властью дома, но не иметь ее на работе - и наоборот.
5. Поскольку отношения между людьми постоянно меняются, то же происходит и с властными отношениями.
6. Поскольку у людей есть потребности и желания, тот, кто может их удовлетворить, обладает властным потенциалом. Социальная власть используется для обеспечения людей желательными или нужными ценностями и впечатлениями, равно как для отказа в таковых.
7. Поскольку потребности и желания чрезвычайно разнообразны, способов их удовлетворения и отказа в удовлетворении также весьма много. Поэтому существует немало различных "инструментов" и "уровней" власти. Среди них первостепенно важными являются насилие, богатства и знания. Там же имеет начало большинство других ресурсов власти.
8. Насилие, которое в основном используется для наказаний, - наименее разностороннее средство власти. Богатства, которые могут использоваться и для вознаграждения, и для наказания, а также преобразовываться во многие другие средства, служат куда более гибким инструментом власти. Однако же более всего разносторонни и основательны знания, поскольку с их помощью человек в состоянии решить задачи, которые могли бы потребовать использования насилия или богатства. Зачастую знания можно использовать так, чтобы другие люди были вынуждены действовать желательным для вас способом, а не в собственных интересах. Знания дают власть высочайшего качества.
9. Отношения между классами, расами, полами, профессиональными группами, нациями и другими социальными группировками непрерывно трансформируются вслед за изменениями популяции, экологии, техники, культуры и других факторов. Эти перемены чреваты конфликтами и приводят к перераспределению средств власти.
10. Конфликт - неизбежное общественное событие.
575

11. Борьба за власть не обязательно является злом.
12. Неустойчивость, вызванная единовременными изменениями власти в разных ее подсистемах, может привести к радикальным изменениям на уровне более широкой системы, частями которой являются подсистемы. Это правило действительно для всех уровней. Внутренний психический конфликт у одного человека может разрушить семью; борьба за власть между отделами - разрушить фирму; сражение за власть между регионами - разрушить страну.
13. В каждый данный момент некоторые из многих подсистем власти, входящих в более широкую систему, находятся в относительном равновесии, тогда как другие весьма далеки от равновесного состояния. Равновесие не всегда является достоинством.
14. Когда системы власти далеки от равновесия, могут происходить внезапные и как будто причудливые изменения. Дело в том, что когда система или подсистема в высшей степени нестабильна, множатся нелинейные эффекты. Большие усилия власти могут дать малые результаты. Незначительные обстоятельства могут инициировать крушение режима. Пережаренный ломтик хлеба может привести к разводу.
15. Случайные факторы существенны. Они тем более существенны, чем менее устойчива система.
16. Равноправное деление власти есть состояние невероятное. Даже если оно сложится, случай тут же создаст новое неравноправие. Это будет попыткой исправить прежнее неравноправие.
17. Неравноправие на одном уровне может быть выправлено на другом. По этой причине баланс власти может наличествовать между двумя или несколькими объектами, даже если между входящими в них различными подсистемами существует неравноправие.
18. Все социальные системы и подсистемы практически не могут одновременно находиться в полном равновесии; поэтому невозможно равномерно распределить власть между всеми группами. Чтобы сбросить деспотический режим, могут понадобиться радикальные действия, но целью этой перемены будет некоторый уровень неравноправия.
576

19. Полное равноправие подразумевает отсутствие перемен, что невозможно и, сверх того, нежелательно. В мире, где миллионы людей голодают, идея отказа от перемен не просто несерьезна - она аморальна. Следовательно, наличие какого-то уровня неравноправия в своей основе не аморально; что действительно аморально, так это система, которая замораживает дурную схему распределения ресурсов, дающих власть. Она вдвойне аморальна, если порочная схема базируется на расовых, половых или других природных различиях между людьми.
20. Знание распределяется еще хуже, чем оружие и богатство. Поэтому перераспределить знания (в особенности знания о знаниях) важнее, чем другие главные средства власти. Это может привести и к их перераспределению.
21. Сверхконцентрация средств власти опасна. (Примеры: Сталин, Гитлер и так далее. Примеров слишком много для того, чтобы все их упомянуть.)
22. Аналогичным образом опасна недостаточная концентрация этих средств. Отсутствие сильного правительства в Ливане превратило несчастную страну в символ анархического насилия. Десятки группировок добиваются власти, не помышляя ни о какой согласованной концепции закона и справедливости или о каких-то несиловых конституционных либо иных ограничениях.
23. Если и избыточная, и недостаточная власть равно приводят к ужасным социальным последствиям, то какая степень концентрации власти чрезмерна? Имеется ли моральная основа для суждения?
Моральная основа для суждения, является ли власть сверх-или недостаточно концентрированной, прямо связана с различием между "общественно необходимым порядком" и "прибавочным порядком".
24. Власть, врученная правительству, должна быть достаточной для обеспечения защиты от реальной (не воображаемой) внешней угрозы, а также для минимума внутреннего порядка и добрых отношений. Такой уровень порядка необходим обществу и потому морально оправдан.
577

Порядок, навязывающий что-то сверх того, что нужно гражданскому обществу для функционирования, направленный попросту на увековечение режима, аморален.
25. Таковы моральные основания для противостояния правительству, устанавливающему "избыточный порядок", или даже для его свержения.
БИБЛИОГРАФИЯ
ФИЛОСОФИЯ ВЛАСТИ
[1] Aron, Raymond. Main Currents in Sociological Thought, Vol. II. (New York: Basic Books, 1967.)
[2]----------. Politics and History. (New Brunswick, N.J.: Transaction Books, 1984.)
[3] Bentham, Jeremy, and John Stuart Mill. The Utilitarians. (New York: Anchor Books, 1973.)
[4] Berger, Peter L, and Richard John Neuhaus. To Empower People. (Washington, D.C.: The American Enterprise Institute for Public Policy Research, n.d.)
[5] Bodenheimer, Edgar. Power, Law and Society. (New York: Crane, Russak, n.d.)
[6] Bogart, Ernest L., and Donald L. Kemmerer. Economic History of the American People. (New York: Longmans, Green, 1946.)
[7] Bottomore, Т. В. Elites and Society. (New York: Basic Books, 1964.)
[8] Burnham, James. The Machiavellians. (New York: John Day, 1943.)
[9] Calvert, Peter. Politics, Power and Revolution. (Brighton, Sussex: Wheatsheaf Books, 1983.)
[10] Canetti, Elias. Crowds and Power. (New York: Seabury Press, 1978.)
[11] Crazier, Brian. A Theory of Conflict. (London: Hamish Hamilton, 1974.)
[12] Duyvendak, J. J., ed. The Book of Lord Shang. (London: Arthur Probsthain, 1963.)
579

[13] Field, G. Lowell, and John Higley. Elitism. (London: Routledge & Kegan Paul, 1980.)
[14] First, Ruth. Power in Africa. (New York: Pantheon Books, 1970.)
[15] Galbraith, John Kenneth. The Anatomy of Power. (Boston: Houghton Mifflin, 1983.)
[16] Hutschnecker, A. The Drive for Power. (New York: M. Evans, 1974.)
[17] Janeway, Elizabeth. Man's World, Woman's Place. (New York: Delta Books, 1972.)
[18]----------. Powers of the Weak. (New York: Alfred A. Knopf, 1980.)
[19] Jouvenel, Bertrand de. On Power. (Boston: Beacon Press, 1969.)
[20] Keohane, Robert O., and Joseph S. Nye. Power and Interdependence. (Boston: Little, Brown, 1977.)
[21] Kontos, Alkis, ed. Domination. (Toronto: University of Toronto Press, 1975.)
[22] Kropotkin, Peter. Kropotkin's Revolutionary Writings. (New York: Vanguard Press, 1927.)
[23] Machiavelli, Niccol6. The Prince. (New York: Pocket Books, 1963.)
[24] May, Rollo. Power and Innocence. (New York: Delta Books, 1972.)
[25] Milgram, Stanley. Obedience to Authority. (New York: Harper Colophon, 1974.)
[26] Mills, C. Wright. The Power Elite. (New York: Oxford University Press, 1956.)
[27] More, Sir Thomas. Utopia. (New York: Washington Square Press, 1965.)
[28] Mudjanto, G. The Concept of Power in Javanese Culture. (Jakarta: Gadjah Mada University Press, 1986.)
[29] Nagel, Jack H. The Descriptive Analysis of Power. (New Haven: Yale University Press, 1975.)
[30] Nietzsche, Friedrich. The Will to Power. (New York: Vintage Books, 1968.)
[31] Osgood, Robert E., and Robert W. Tucker. Force, Order, and Justice. (Baltimore and London: The Johns Hopkins Press, 1967.)
[32] Pye, Lucian W., with Mary W. Pye. Asian Power and Politics. (Cambridge, Mass.: The Belknap Press, Harvard University Press, 1985.)
580

[33] Rueschemeyer, Dietrich. Power and the Division of Labour. (Cambridge: Polity Press, 1986.)
[34] Russell, Bertrand. A History of Western Philosophy. (New York: Simon & Schuster, 1972.)
[35]--------. Power. (London: Unwin Paperbacks, 1983.)
[36] Rustow, Alexander. Freedom and Domination. (Princeton: Princeton University Press, 1980.)
[37] Siu, R.G.H. The Craft of Power. (New York: John Wiley and Sons, 1979.)
[38] Tzu, Sun. The Art of War. (Oxford: Oxford University Press, 1963.)
[39] Waal, Frans de. Chimpanzee Politics. (New York: Harper & Row, 1982.)
[40] Wing, R. L. The Tao of Power. (Garden City, N.Y.: Doubleday, 1986.)
БЮРОКРАТИЯ И ОБЩЕСТВЕННЫЕ ОРГАНИЗАЦИИ
[41] Becker, Gary S. A Treatise on the Family. (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1981.)
[42] Chackerian, Richard, and Gilbert Abcarian. Bureaucratie Power in Society. (Chicago: Nelson-Hall, 1984.)
[43] Crozier, Michel. L'entreprise a l'ecoute. (Paris: Intereditions, 1989.)
[44] Dale, Ernest. The Great Organizers. (New York: McGraw-Hill, I960.)
[45] Davis, Stanley M. Future Perfect. (Reading, Mass.: Addison-Wesley, 1987.)
[46] Denhart, Robert B. In the Shadow of Organization. (Lawrence: The Regents Press of Kansas, 1981.)
[47] Donzelot, Jacques. The Policing of Families. (New York: Pantheon, 1979.)
[48] Dror, Yehezkel. Public Policymaking Reexamined. (New Brunswick, N.J.: Transaction Books, 1983.)
[49] Galbraith, John Kenneth. The New Industrial State. (New York: New American Library, 1985.)
[50] Goldwin, Robert A., ed. Bureaucrats, Policy Analysis, Statesmen: Who Leads?(Washington, D.C.: American Enterprise Institute for Public Policy Research, 1980.)
581

[51] Gross, Ronald, and Paul Osterman, eds. Individualism. (New York: Laurel, 1971.)
[52] Heald, Tim. Networks. (London: Hodder& Stoughton, Coronet Books, 1983.)
[53] Heilman, Madeline E., and Harvey A. Hornstein. Managing Human Forces in Organizations. (Homewood, I 11.: Richard D. Irwin, 1982.)
[54] Hyneman, Charles S. Bureaucracy in a Democracy. (New York: Harper and Brothers, 1950.)
[55] Kahn, Robert L., and Elise Boulding, eds. Power and Conflict in Organizations. (New York: Basic Books, 1964.)
[56] Kennedy, Marilyn Moats. Office Politics. (New York: Warner Books, 1980.)
[57]----------. Powerbase. (New York: Macmillan, 1984.)
[58] Knight, Stephen. The Brotherhood. (London: Granada Books, 1985.)
[59] Le Play, Frederic. On Family, Work, and Social Change. (Chicago: University of Chicago Press, 1982.)
[60] Mant, Alistair. Leaders We Deserve. (Oxford: Martin Robertson, 1983.)
[61] Mills, C. Wright. White Collar. (New York: Oxford University Press, 1956.)
[62] Mintzberg, Henry. Power In and Around Organizations. (Englewood Cliffs, N.J.: Prentice-Hall, 1983.)
[63] Nachmias, David, and David H. Rosenbloom. Bureaucratic Government USA. (New York: St. Martin's, 1980.)
[64] Palazzoli, Mara Selvini, et al. The Hidden Games of Organizations. (New York: Pantheon Books, 1986.)
[65] Quinney, Richard. The Social Reality of Crime. (Boston: Little, Brown, 1970.)
[66] Rosenberg, Hans. Bureaucracy, Aristocracy and Autocracy. (Boston: Beacon Press, 1958.)
[67] Toffler, Alvin. Future Shock. (New Yoric: Bantam Books, 1971.)
[68]----------. Previews and Premises. (New York: Bantam Books, 1983.)
[69]----------. The Third Wave. (New York: Bantam Books, 1981.)
[70] Weber, Max. Economy and Society, Vols. I and II. (Berkeley: University of California Press, 1978.)
582

[71] Welch, Mary-Scott. Networking. (New York: Warner Books, 1980.)
[72] Yoshino, M. Y., and Thomas B. Lifson. The Invisible Link. (Cambridge, Mass.: M.I.T. Press, 1986.)
БИЗНЕС/ЭКОНОМИКА/ФИНАНСЫ
[73] Adams, Walter, and James W. Brock. Dangerous Pursuits. (New York: Pantheon Books, 1989.)
[74] Aguren, Stefan, et al. Volvo Kalmar Revisited: Ten Years of Experience. (Stockholm: Efficiency and Participation Development Council, 1984.)
[75] Aliber, Robert Z. The International Money Game. (New York: Basic Books, 1973.)
[76] Applebaum, Herbert. Work in Non-Market and Transitional Societies. (Albany: State University of New York Press, 1984.)
[77] Attali, Jacques. Les trois mondes. (Paris: Fayard, 1981.)
[78] Batra, Raveendra N. The Downfall of Capitalism and Communism. (London: Macmillan Press, 1978.)
[79] Baudrillard, Jean. The Mirror of Production. (St. Louis: Telos Press, 1975.)
[80] Belshaw, Cyril S. Traditional Exchange and Modern Markets. (London: Prentice-Hall, 1965.)
[81] Bhagwati, Jagdish. Protectionism. (Cambridge, Mass.: M.I.T. Press, 1988.)
[82] Brenner, Y. S. Theories of Economic Development and Growth. (London: George Allen & Unwin, 1966.)
[83] Bruck, Connie. The Predator's Ball. (New York: Simon & Schuster, 1988.)
[84] Canfield, Cass. The Incredible Pierpont Morgan. (New York: Harper & Row, 1974.)
[85] Casson, Mark. Alternatives to the Multinational Enterprise. (London: Macmillan Press, 1979.)
[86] Clough, Shepard В., Thomas Moodie, and Carol Moodie, eds. Economic History of Europe: Twentieth Century. (New York: Harper & Row, 1968.)
[87] Cornwell, Rupert. God's Banker. (New York: Dodd, Mead, 1983.)
583

[88] Crowther, Samuel. America Self-Contained. (Garden City, N.Y.: Doubleday, Doran, 1933.)
[89] Denman, D. R. Origins of Ownership. (London: George Allen & Unwin, 1958.)
[90] Diwan, Romesh. and Mark Lutz, eds. Essays in Gandhian Economics. (New Delhi: Gandhi Peace Foundation, 1985.)
[91] Dressier, Fritz R. S., and John W. Seybold. The Entrepreneurial Age. (Media, Pa.: Seybold Publications, 1985.)
[92] Ehrlich, Judith Ramsey, and Barry J. Rehfeld. The New Crowd. (Boston: Little, Brown, 1989.)
[93] Evans, Thomas G. The Currency Carousel. (Princeton, N.J.: Dow Jones Books, 1977.)
[94] Frank, Charles R., Jr. Production Theory and Indivisible Commodities. (Princeton: Princeton University Press, 1969.)
[95] Friedman, Alan. Agnelli. (New York: New American Library, 1989.)
[96] Galbraith, John Kenneth. Money: Whence It Came, Where It Went. (Boston: Houghton Mifflin, 1975.)
[97] Giarini, Orio, ed. Cycles, Value and Employment. (Oxford: Pergamon Press, 1984.)
[98]----------. The Emerging Service Economy. (Oxford: Pergamon Press, 1987.)
[99]----------, and Jean Remy Roulet, eds. L 'Europe face a la nouvelle economie de service. (Paris: Presses Universitaires de France, 1988.)
[100] Giarini, Orio, and Walter R. Stahel. The Limits to Certainty: Facing Risks in the New Service Economy. (Geneva: The Risk Institute Project, n.d.)
[101] Gibb, George Sweet, and Evelyn H. Knowlton. The Resurgent Years: 1911-1927. (New York: Harper and Brothers, 1956.)
[102] Gregerman, Ira B. Knowledge Worker Productivity. (New York: A.M.A. Management Briefing, 1981.)
[103] Gurwin, Larry. The Calvi Affair. (London: Pan Books, 1983.)
[104] Gwynne, S. C. Selling Money. (New York: Weidenfeld and Nicolson, 1986.)

<< Пред. стр.

страница 13
(всего 17)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign