LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 2
(всего 28)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

быть поняты как абстракции двух различных
архетипов политической ситуации: с точки
зрения политического реализма здесь всегда
действует образец макиавеллевского principe
nuovo, предполагающего ситуацию создания
государства - соответственно нестабильных
политических отношений; с точки зрения
консенсусной теории - вырисовывается
ситуация консолидирующей политической


10

системы. При сравнении бросается в глаза,
что понимание власти с точки зрения
политического реализма раскрывается на
примере исключительной ситуации и, кроме
того, нереалистично исходит из тотальной
изоляции обладателя власти.
В остальном же при внимательном
рассмотрении обеих позиций обнаруживается
их существенное совпадение: если в теории
конфликта власть в конце концов
определяется только на основе отношений
между обладателем власти и адресатом
власти, то консенсусная теория властных
отношений придает значение асимметрии с
элементом принуждения.
Далее, альтернативные позиции фактически
не могут быть сравнимыми, ибо они проявляют
себя в различных плоскостях: теория
конфликта акцентирует внимание на
осуществлении власти, в противоположность
этому консенсусная теория выявляет генезис
власти. Из-за этого разногласия нельзя
согласиться с тем, что социальные теории
получают свой особый профиль благодаря
всеохватывающей редукции реальной
комплексности. Возникает закономерный
вопрос: действительно ли власть должна
проистекать только из консенсуса и
проявлять себя только в виде вынужденного
изменения поведения? Во всяком случае оче-
видно, что обе теории мало или совсем
ничего не говорят о власти. Тогда следует
спросить: не приведет ли это удивительное
положение дел к тому, что никто "точно не






11

знает, о чем, собственно, идет речь"3. Или
к тому, что о феномене нельзя сказать
больше того, что уже сказал М.Вебер в своей
знаменитой дефиниции?
В связи с этим следует внимательно
проанализировать веберовское понятие
власти, которое странным образом оказалось
вне поля зрения социальных наук.
Прежде всего надо отметить, что в
концепции немецкого ученого проводится
четкое различие между основаниями властных
отношений и сферой реализации власти.
Вопрос об основаниях власти остается
совершенно открытым, феноменология
осуществления власти также строго не
определяется, однако в конечном счете она
дается в духе политического реализма, т.е.
исходя из ситуации конфликта. Из первого
признака понятия власти - основания власти
- вытекает вывод о том, что средства при-
нуждения, применяемые во время конфликта,
не представляют, по Веберу, единственного
базиса власти.
В самом деле, сегодня можно считать
бесспорным, что мы имеем дело с
бесчисленным множеством гетерогенных
ресурсов власти (информация, авторитет,
деньги, шансы отказать в кооперации и
т.д.), благодаря чему снимается проблема
однообразия власти, односторонности
властных отношений и однозначности властных
структур. Вопрос оказывается даже глубже:
на какой вообще плоскости две власти могут
встречаться, граничить друг с другом или
____________________
3 Luhman N. Klassische Theorie der Macht.
Kritik ihrer Pramissen // Zeitschrift fur
Politik. 1969. Jg. 16. S. 149.


12

превалировать друг над другом, ибо,
опираясь на два различных ресурса власти,
они фактически представляют различные виды
власти.
На фоне современных исследований
многообразия ресурсов власти образ
романского одинокого стратега власти,
выведенного в работах Макиавелли, предстает
как одно из главных действующих лиц,
который свою власть черпает прежде всего из
социального контекста. Игнорируя
схематичность собственного описания
взаимодействия конкурирующих сторон и
подданных государя, Макиавелли, например,
обсуждая аморальность государей, ясно
показывает, как могут имеющиеся в обществе
представления о добродетелях как гранях
власти функционировать в качестве ресурсов
власти.
Второй признак дефиниции Вебера, согласно
которому феноменология осуществления власти
зависит от ресурсов власти и ситуации,
остается открытым и нуждается в четком
анализе. Предъявленное им требование к
власти, которая должна уметь осуществляться
"и осуществляться вопреки сопротивлению",
дабы проявить себя в качестве таковой,
недостаточно ясно. Если его понимать так,
как это имеет место в теории конфликта, то
это должно было бы означать, что власть
может быть независимой от своих оснований
только в (потенциальном) конфликтном отно-
шении. Однако это находится в определенном
противоречии с первым признаком дефиниции -
многообразием возможных ресурсов власти.
Что в таком случае представляет собой
основанная на авторитете (харизме,
компетентности или должности) власть над


13

свитой, членами общины, гражданами?
Сопротивление авторитету есть признак
крушения базиса власти или ее границ, а
также признак того, что для обладателя
власти больше нет шансов ее осуществить.
Можно ли на этом основании сделать вывод о
том, что из-за этого она была ранее не-
властью?
"Донаучное" понимание, которое мы, верные
аристотелевской научной традиции, не хотим
игнорировать, несомненно, исходит из того,
что обладатель власти имеет власть также и
над своей свитой, невзирая на то, что эта
власть может быть сведена к фактам
консенсуса, доверия и т.д. Это говорит о
том, что власть покоится "в группе"
(Арендт), которая проявляет себя в
сопротивлении. Но соглашаясь с утверждением
Арендт о том, что власть в конечном счете
коренится исключительно в группе, нельзя
постичь сущности авторитета: он как раз не
безразличен к индивидуальному настрою
своего окружения, иначе бы он не был тако-
вым. Это сопряжение двух взаимодействующих
властей внутри одного и того же социального
отношения, их взаимная зависимость и
возможность их реализации не исчерпываются
описанием в рамках примитивной конфликтной
модели и, видимо, затрагивает серьезные
теоретические проблемы.
Таким образом, мы подходим к третьему
пункту, являющемуся ядром веберовской
дефиниции - определению самой власти. Вебер
использует здесь непривычное для нас
выражение "шанс" и тем самым придает власти
онтологически высокий статус. Переведем в
этой связи термин "шанс" как "возможность
действовать" и дополним его смысл, принимая


14

во внимание другие признаки дефиниции,
словосочетанием "вероятное действие против
других". Тогда станет очевидным, что если
власть есть только возможность, а,
следовательно, не действительность, то
перед политическим реализмом возникает
проблема: каким образом категория власти
вообще может быть доступной для
эмпирическо-научного анализа. Очевидно,
эмпирические высказывания относительно
власти возможны только в том случае, если
власть была успешно осуществлена и,
следовательно, если реализация действия и
его результат подтверждают то, что власть
действительно имела место. Понятно, что это
относится только к реализовавшимся
действиям, а не к проектируемым, про
которые мы никогда не можем знать
наверняка, осуществляется ли они фактически
или нет. Высказывания относительно власти,
т.е. относительно свободы действий,
возможностей ее реализации, имеют характер
только прогнозов, ценность которых
сомнительна.
На это могут возразить, заявив, что
существуют многочисленные социологические и
политологические исследования власти,
которые к тому же сопровождаются бурными
дискуссиями относительно адекватности самих
методов исследования. Эта литература,
однако, может служить скорее для
подтверждения, чем для опровержения нашего
понимания власти. Героическое время борьбы
между разным отношением к репутации
властителя, его роли в процессе принятия
решения давало в этом смысле информацию,
которая недостаточно принималась во
внимание в дискуссии о правильных методах


15

анализа власти. Кратко обобщая сказанное,
можно утверждать, что метод оценки
репутации властителя, с помощью которого
власть должна измеряться на основании
опросов (надо надеяться - компетентных) его
окружения, анализирует как раз не саму эту
власть, а мнение третьей стороны
относительно непосредственного предмета
исследования; что позиционный метод
представляет нормативно определяемую
структуру распределения власти как реальную
- это соответствует общему донаучному
суждению как эмпирическому и вероятностному
суждению, но именно поэтому претензии само-
надеянной социально-научной методологии
едва ли правомерны; и, наконец, что метод
процесса принятия решения видится явно и
вполне в духе выдвинутой здесь предпосылки,
согласно которой власть может определяться
в крайнем случае ex post, и результаты
тогда должны использоваться в
прогностическом плане. Власть сама попадает
здесь в поле зрения только (а) частично и
(б) гипотетически.
Дальнейшее исследование проблем власти в
направлении усовершенствования методов и
комбинаций различных подходов или в
направлении ее дифференциации по сферам
действия ничего не может изменить в
сущности вывода о том, что мы в принципе не
вышли за пределы предполагаемого
политического решения.
Проблема, состоящая в том, чтобы понять
власть по образцу отношений реальных
предметов, конечно, еще не проанализиро-
вана. Независимо от методологического
подхода к решению проблемы можно задаться
также вопросом: каким образом хотя бы


16

теоретически, можно определить власть как
реальную возможность действия?
Если мы понимаем власть как "свободу
действий", то целесообразно определять
власть в соответствии с ее величиной и
относительно ее границ. Другими словами,
должны быть указаны по крайней мере
условия, при которых власть может осущест-
вляться.
Исходя из вышесказанного, мы полагаем,
что общественно-политическое устройство
есть реальная системная структура, которая
определяет разделение ресурсов власти,
свободу действия и ее границы.
Следовательно, система есть условие
возможности действия и одновременно границ
действия. Каким образом каждый обладатель
власти включен в это, лучше всего можно
продемонстрировать с помощью модели
абсолютного властелина, монополиста всякой
власти. Если бы такой властелин в какой-то
момент попытался один реализовать всю
номинальную полноту власти, то из-за
огромного количества задач и полного
вакуума информации он был бы неспособен к
действию. Фактически ни одна
автократическая власть не пытается
осуществить господство в соответствии с
номинальной идеологией власти; все реальные
актеры осуществляют свою власть в системе с
разделением труда, т.е. в системе
кооперации, в которой действующие лица
дополняют друг друга. Даже если такая
система кооперации функционирует как
иерархическая, управляемая из центра, то
автоматически по мере функциональной и
структурной дифференциации политической
системы появляются побочные сферы действия


17

власти с собственными ресурсами
(информацией, знаниями, определенной сферой
компетенции). Эти побочные ветви власти
могут действовать также как анти-власть
соразмерно своим ресурсам, но в первую
очередь они являются условием осуществления
высшей власти. Возникает мнимый парадокс:
только "разделение" упомянутой тотальной
власти вообще создает власть в высшей
инстанции. Заканчивая мысль, можно сказать,
что власть становится реальной возможностью
только благодаря ограничению.
Если эта констатация правильна, то все же
остается вопрос: а не являются ли
"разделение власти" и "ограничение власти"
скорее метафорой, чем понятием, отражающим
действительность? Если мы возьмем простой
случай - правительство, то выясняется, что
оно, чтобы осуществлять власть,
предписанную ему конституцией, или власть,
на которую оно претендует само, должно
обслуживаться бюрократией, созданной внутри
иерархической правительственной системы.
Отношения власти с позиционной точки зрения
ясны: бюрократия, соответственно классичес-
кой модели бюрократии, инструментально
управляется правительством. Путаницу
вносит, однако, противоположная точка
зрения, согласно которой именно
правительственная бюрократия управляет
правительством. Разумное разрешение
проблемы видится в предположении, что оба
мнения правильны или, наоборот, оба
ошибочны.
Выделяя различные виды власти на основе
различных ресурсов, мы сразу же обнаружим,
что власть бюрократии иная, чем власть
правительства. Если правительственная


18

власть опирается на партийно-политическое
большинство, общественное одобрение (через
доступ к средствам массовой информации) ,
конституционно-правовые полномочия и т.д.,
то власть бюрократии - на информацию,
селекцию информации, ограничение
компетенции; и, наконец, поскольку право
принимать решения были делегированы ей
правительством, - она имеет также часть
непосредственной правительственной власти.
Последнее - вообще уже эвфемизм, так как
само правительство, вероятно,
делегированную власть никогда не могло
ощутить. Это означает, что она была де-
легирована формально, т.е. реально не была
дана правительству. Власть как реальная
возможность действия есть только в руках
бюрократии; таким образом, разделение
власти здесь по меньшей мере только
метафора.
Если мы далее обратимся к изучению модели
взаимодействия между правительством и
бюрократией, т.е. взаимного использования
возможностей их воздействия друг на друга,
то ни в коем случае не обнаружим ясно
определимых границ власти. Это зависит не
от неудовлетворительной методики или каких-
то конкретных трудностей, а от структуры
самого поля исследования. Каждое
воздействие ограничивает свободу действия
другой стороны, но может и заново открыть
или развить возможности ее действий. Так
как оба часто являются следствием одного и
того же акта (например, представления
информации в качестве основы для принятия
решения правительством), то поиски ясной
линии, отделяющей друг от друга две сферы
власти, априорно безнадежны.


19

Полученный вывод не зависит от того, что
понятие власти применяется здесь в широком
смысле, допускающем между "влиянием" и
"господством" наличие целой шкалы форм осу-
ществления власти. Даже если о власти
говорить иначе, чем здесь говорилось - т.е.
только в том смысле, что воля может
осуществляться вопреки сопротивлению, -
познавательная ситуация принципиально не

<< Пред. стр.

страница 2
(всего 28)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign