LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 5
(всего 20)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

97


Ощущение неожиданности какого-либо открытия рассеивается весьма быстро, и тогда мы сразу начинаем различать стоящих за его спиной великих мастеров прошлого. Так, за Шёнбергом нам видится тень Вагнера, за Стравинским - Римского-Корсакова, за Равелем - Сен-Санса и т.д." [119]. Так было всегда, это естественный ход развития. Однако в современном мире и искусстве Онеггер обнаруживает все усиливающуюся ненависть новых поколений по отношению к поколениям ушедшим. Композитор связывает эти тенденции с предстоящим, как ему видится, концом нашей цивилизации. "Нас подстерегает декаданс, - пишет музыкант, - и мы уже сейчас ему подвластны... Наши искусства возносятся прочь от земли, отдаляясь от нас. Боюсь, не улетучилась бы первой музыка? Чем дальше, тем больше уклоняется она в сторону от своего назначения... И вина за это лежит уже не только на самих музыкантах. Изменился весь строй музыкальной жизни...

В наши дни радио поставляет нам музыку на дом в любой час дня и ночи и освобождает слушателя от всех хлопот, кроме необходимости нажать на нужную кнопку. Однако невозможно достичь понимания музыки и нельзя его совершенствовать без соответствующих упражнений. Здесь, как и в любой другой области, бездеятельность ведет к окостенению, к атрофии способностей. При подобном слушании музыка оказывается чем-то таким, что приводит в полное недоумение и не только не стимулирует работу мысли, но, напротив, - парализует ее и делает тупой. Дело, начатое с целью пробуждения любви к музыкальному искусству, часто достигает, из-за злоупотребления им, совершенно противоположных результатов: отвращает от музыки как раз тех, кому оно должно было привить к ней интерес, помогая им развить свои музыкальные вкусы" [120].

119 Онеггер А. Указ. соч. С. 162.
120 Там же. С. 163-164.


Одна из примет времени (и Онеггер ее чутко уловил) - превращение музыки в фоновое оформление жизни, привыкание


98

к музыке как фону. Современные технические средства дали возможность воспринимать музыку - потреблять ее - без приложения каких-либо физических усилий. Радио, современные средства записи - все это предоставило человечеству возможность слушать (скорее, слышать) музыку практически везде: дома, в транспорте, на работе, на улице, в лесу, в спортивном зале и т.д. Это и хорошо, и плохо. С одной стороны, человек получил неограниченные возможности общения с музыкой, изучения новых музыкальных произведений, знакомства с ранее неизвестными композиторами. С другой - подобная доступность принижает и во многом уничтожает тот ореол возвышенности, божественности, который всегда сопровождал произведения музыкального искусства. Музыка вышла из концертных залов, стен церкви и оказалась на кухне обывателя, который уже не утруждает себя необходимостью приобретения билета, поездки на концерт, духовной концентрации во время исполнения музыкальных произведений. А главное, он может в любой момент прервать прослушивание и вообще выключить источник звучания.

Как Онеггер оценивает данную ситуацию? Для сравнения или аналогии он предлагает рассмотреть пример с человеком, поставленным надолго перед источником слишком яркого света. Такой человек, по мнению Онеггера, утратит способность видеть - ослепнет. Так и нашу жизнь все более и более подавляют шумы среды, которая нас окружает. Из-за жизни в этом шуме, мы в скором времени вообще можем оглохнуть. "Радиоприемник вашей сторожихи или вашего соседа, - пишет композитор, - извергает с раннего утра и до полуночи лавину звуков. Это может быть Месса си минор либо наглое рокотание взбесившегося аккордеона. Эти звуки вас настигнут повсюду: на улице, на рынке, в кафе, в ресторанах, а также в такси. Они проникли даже на фабрики. Уж не воображаете ли вы, чтобы человек, выслушавший за день до-минорную симфонию раз шесть, рвался бы вечером в концертный зал, где за сравнительно высокую плату мог бы выслушать ее и в седьмой раз? Многие учащиеся делают свои уроки, сидя перед включенным радиоприемником. Они привыкают относиться к музыке как не-

99

коему "фоновому шуму", которому сознание не уделяет ни малейшего внимания или - не больше, чем окраске стен" [121].

Сегодня, по мысли композитора, обесценилась практически любая музыка. Почти все, написанное ранее и столь ценимое в течение столетий, постепенно теряет свою значимость, растворяясь в обиходе.

Продолжая анализ современной музыкальной жизни, Онеггер отмечает, что концерты посещаются и вполне многочисленны, однако они имеют тенденцию превратиться в сеансы выступлений рекордсменов дирижерской палочки либо фортепианной клавиатуры. Публика спешит к билетным кассам, но не удосуживается поинтересоваться программой. По мнению автора книги, сама музыка уже не принимается в расчет - важна только виртуозность исполнения: "...устраивают множество концертов, музыкальных демонстраций, привлекающих в 1951 году намного больше публики, чем в 1900; но я повторяю, что теперь в действительности играют меньше новой музыки, чем прежде. И подчеркиваю еще раз: девять десятых всего этого - виртуозничание спортивного характера" [122].

"Я убежден, - пишет Онеггер, - что спустя немного лет музыкальное искусство, каким мы его представляем себе нынче, полностью перестанет существовать. Оно исчезнет, подобно другим искусствам прошлого, но, без сомнения, еще стремительней. Мы уже видим, что творится с ним сегодня; отдадим себе в этом отчет. Музыку как таковую не слушают: приходят только на выступления знаменитых дирижеров либо прославленных пианистов. Это, как известно, имеет уже больше отношения к спорту, чем к искусству" [123].

121 Онеггер А. Указ. соч. С. 31.
122 Там же. С. 29.
123 Тамже.С. 16.


Онеггер задается вопросом, ответствен ли XIX в. за кризисные события XX в. Оценивая XIX век, композитор находит в нем много положительного, к сожалению, уже утраченного в XX. Причины угасания культуры Онеггер во многом связывает с противоречиями социальной ситуации, обострением политичес-


100

ких проблем. По мнению композитора, в современном мире все сложнее, да часто и просто невозможно заниматься высокими искусствами, в том числе и музыкой. "Одна страна должна поставлять миллиарды, чтобы натянуть железную цепь, которая предназначена преградить дорогу поезду смерти, пущенному на всех парах против другой страны. Мир, подстегиваемый машиной разрушения, работает на уничтожение цивилизации. Что же спрашивается остается на долю искусства и музыки?

...Можете ли вы верить всерьез, что мыслящий творец, представляющий собою тип индивидуалиста, сохранит в таких условиях надолго жизненную силу и способность надолго отдаваться своему искусству, чтобы писать музыку? Ведь прежде всего важно будет не погибнуть от голода и холода. Вот будущее, которое я себе представляю, и оно близко" [124].

Онеггер полагает, что в современном мире культура и музыка, в традиционном, классическом их понимании, обречены на исчезновение. Нынешние поколения людей переживают последние мгновения существования этой культуры. И эти мгновения мучительны в силу их финальности. Человечество не соответствует канонам классической культуры, не нуждается в ней, сама же по себе культура не способна вернуть себе былое величие, не способна изменить мир.

Композитор вновь и вновь указывает на характер современной ситуации в музыкальной жизни. "Разве не угасла незаметно камерная музыка? - спрашивает он. - Часто ли вы слышите квартеты?.. Многие ли знают гайдновские, моцартовские, брамсовские?" [125]. Размышляя о перспективах развития музыкального искусства, Онеггер оказывался во власти мучительных сомнений. Композитор тяжело переживал, наблюдая за все увеличивающимся разрывом между композиторами и слушателями, спросом и предложением, за тем, как исполнительское мастерство приобретает форму спортивного состязания. Его подавляло сознание "глухого тупика", в который зашла современная музыкальная культура во всех ее проявлениях.

124 Там же. С. 17.
125 Там же. С. 34.

101


Возможность преодоления кризисной ситуации в области искусства композитор связывал с "обновлением мыслей", т.е. идейного содержания, и обращал особое внимание на необходимость сочетать по-новому старые выразительные средства. "Новых слов не существует более: все средства применялись много раз, но их можно комбинировать по-новому" [126]. У музыканта остается возможность и теперь, как прежде, применить все известное по-новому - будь то гармонии довольно старые или сравнительно недавнего происхождения. "Я лично полагаю, - писал Онеггер, - что данная задача стоит не только перед композиторами, но и перед писателями" [127].

126 Онеггер А. Указ. соч. С. 148.
127 Там же. С. 147.















2.11. Макс Вебер: конфликт современной науки

М. Вебер - один из последних представителей Западной культуры XIX в. Когда век этот пережил свои официальные похороны (период Первой мировой войны), на месте лелеемого им разумного царства Истины, Добра и Красоты обнаружились лишь развалины. Это, по словам Ю.Н. Давыдова, и засвидетельствовал Вебер, отметивший отделение Истины от добра и красоты, Добра - от красоты и истины, Красоты - от истины и добра; раскол, превративший некогда светлое, прозрачное и гармоничное "царство" в нечто подобное джунглям, в царство первобытных "стихий", в поле битвы титанов, где каждый воюет против всех и все - против каждого [128].

128 См.: Давыдов Ю.Н. Примечания к статье: Вебер М. Наука как призвание и профессия // Самосознание культуры и искусства XX века. Западная Европа и США. М.- СПб., 2000. С. 163.


Вебер Макс (1864-1920) - немецкий философ и социолог. Автор работ "Протестантская этика и дух капитализма" (1905), "Хозяйственная этика мировых религий" (1916-1919), "Хозяйство и общество" (1921) и множества других.


102


Занимался проблемами теории социального действия. Анализировал социальное действие прежде всего как свободное действие отдельного человека. Наиболее известен своим анализом происхождения капитализма. Возникновение капитализма Вебер связывал с появлением в истории человека, способного к рациональному поведению в хозяйственной области и повседневной жизни. [Философия. Учебник для вузов. М., 2002.]

В 1918 г. Вебер выступил с докладом "Наука как призвание и профессия" перед студентами Мюнхенского университета. Непосредственная цель выступления - показать студентам, в чем состоит их призвание как будущих ученых и преподавателей. Однако, по существу, выступление Вебера вышло далеко за пределы намеченной задачи и превратилось в программную речь. В центре доклада оказалась проблема превращения духовной жизни в духовное производство и связанные с этим вопросы разделения труда в сфере духовной деятельности, изменения роли интеллигенции в обществе, наконец, судьбы европейского общества и европейской цивилизации вообще.

Программный характер выступления Вебера обусловило также и то, что он затронул больную тему XX в. - об изменении роли науки и связанном с ним изменении общественного статуса ученого. Логика самого вопроса привела Вебера к необходимости показать перемены в европейской духовной культуре вообще, которые наметились уже давно, но только в XX в. стали очевидными для всех тех, кто вышел за рамки установившихся традиционных представлений [129].

129 См.: Гайденко П.П. Примечания к статье: Вебер М. Наука как призвание и профессия. С. 166-167.


В своем докладе Вебер обращается к вопросам о смысле науки, научного прогресса, значении науки как профессии и призвания для человека, посвятившего себя ей, роли и ценности науки в жизни всего человечества. Так, "научный прогресс, - говорит Вебер, - является частью, и притом важнейшей частью, того процесса интеллектуализации, который происходит с нами на протяжении тысячелетий и по отношению к которому в настоящее время обычно занимают крайне негативную пози-


103

цию" [130]. Но что же означает эта интеллектуальная рационализация, осуществляемая посредством науки и научной техники? Означает ли она, что сегодня каждый ученый лучше знает жизненные условия своего существования, чем иные представители древних народов?

По мысли Вебера, возрастающие интеллектуализация и рационализация не означают роста знаний относительно жизненных условий, в которых приходится существовать. Это означает нечто иное: люди знают и верят в то, что стоит только захотеть, и в любое время все это можно узнать; что принципиально не существует никаких таинственных, не поддающихся учету сил, которые действуют в мире, что, напротив, всеми силами можно овладеть путем расчета. Для Вебера это свидетельствует о том, что мир "расколдован", и человеку больше не нужно прибегать к магическим средствам, чтобы склонить на свою сторону или подчинить себе духов, как это делал дикарь, для которого подобные таинственные силы существовали. Теперь все делается с помощью технических средств и расчета.

Но имеет ли смысл выходящий за пределы чисто практической и технической сферы этот процесс расколдования, происходящий в западной культуре в течение тысячелетий, да и сам "прогресс", в котором принимает участие и наука - в качестве звена и движущей силы? Отвечая на эти вопросы, Вебер обращается к противопоставлению прежнего и современного понимания науки.

Он вспоминает известный миф о пещере, рассказанный Платоном в "Государстве". Один из узников, заключенных в темной пещере, оказывается на свободе и видит солнце. Ослепленный, он ощупью находит себе путь назад и рассказывает о том, что видел на воле. Его объявляют безумцем. Но постепенно он привыкает к свету и стремится передать увиденное другим узникам, освободить их и открыть путь к истинному бытию.

Вебер называет этого человека философом, сравнивая солнце с истиной науки, "которая одна не гоняется за призраками и тенями, а стремится к истинному бытию" [131].

130 Вебер М. Наука как призвание и профессия ... С. 147.
131 Там же. С. 149.



104



Столетия, прошедшие с античных времен, существенно изменили деятельность ученого, способы научного познания. На пороге Нового времени "для художников-экспериментаторов типа Леонардо и музыкальных новаторов она (наука. - Т.С.) означала путь к истинному искусству, а это для них значило прежде всего - к истинной природе. Искусство тем самым возводилось в ранг особой науки, а художник в социальном отношении и по смыслу своей жизни - в ранг ученого" [132].

Что же означает наука для людей XX столетия? Вебер полагает, что для современной молодежи тезис "наука как путь к природе" звучит кощунством, неприемлемо и понимание науки как "пути к искусству". Современная молодежь, по мнению Вебера, более не склонна видеть цель своей жизни в жертвенном поиске научных истин, скорее решаются практические задачи. Сегодня почти никто уже не верит, что знание астрономии, биологии, физики или химии может объяснить смысл мира или указать, "на каком пути можно напасть на след этого "смысла", если он существует". И уж тем более немыслимо, считает Вебер, рассматривать сегодня науку как "путь к Богу".

В чем же состоит смысл науки теперь, когда рассеялись все прежние иллюзии, благодаря которым наука выступала как "путь к истинному бытию", "путь к истинному искусству", "путь к истинной природе", "путь к истинному Богу", "путь к истинному счастью"? Вебер отвечает словами Л.Н. Толстого: "наука лишена смысла, потому что не дает никакого ответа на единственно важный для нас вопрос: "Что нам делать? Как нам жить?"" [133].

132 Там же. С. 150.
133 Там же. С. 151, 160.


Сегодня наука, полагает Вебер, - это профессия, осуществляемая как специальная дисциплина и служащая делу самосознания и познания фактических связей, а вовсе не милостивый дар провидцев и пророков, приносящих спасение и откровение, и не составная часть размышления мудрецов и философов о смысле мира. Это, несомненно, неизбежная данность в нашей исторической ситуации, из которой мы не можем выйти, пока остаемся верными самим себе [134].

105

Вебер говорит о судьбе уходящей эпохи, которая заключается в том, что высшие благороднейшие ценности (благодаря процессам интеллектуализации, рационализации, расколдования) ушли из общественной сферы или в потустороннее царство мистической жизни, или в братскую близость непосредственных отношений отдельных индивидов друг к другу. Не случайно наше самое высокое искусство, считает ученый, интимно, а не монументально; не случайно в XX в. "только внутри узких общественных кругов, в личном общении, крайне тихо, пианиссимо, пульсирует то, что раньше буйным пожаром, пророческим духом проходило через большие общины и сплачивало их. Если мы попытаемся насильственно привить вкус к монументальному искусству и "изобретем" его, то появится нечто столь же жалкое и безобразное, как то, что мы видели во многих памятниках последнего десятилетия" [135].

135 Вебер М. Наука как призвание и профессия... С. 162.


То же можно видеть и в сфере религиозного. Если попытаться ввести новые религиозные образования без нового, истин-

134 Обращаясь к вопросу о смысле, предназначении, ценности науки в современном обществе, Вебер фиксирует действительно драматическую ситуацию западноевропейского человека. С одной стороны, перед человеком открывается реальный мир, в котором нет никакого смысла, хотя бы уже потому, что он сформирован с помощью той самой науки (и базирующейся на ней техники), которая, согласно Веберу, чисто "технична" и, значит, принципиально "бессмысленна". С другой стороны, человек всегда стремился и продолжает стремиться к идеалам. Задача человека заключается, по Веберу, в том, чтобы, насколько это возможно, "связать" небо и землю, придав смысл своему земному существованию с помощью идеалов и ценностей. И задачу эту человек должен осуществлять с ясным осознанием того, что ему неоткуда ждать помощи. "Земля", преобразуемая наукой и техникой, которые руководствуются одним лишь принципом полезности, сама по себе ни на шаг не продвинется к идеалу. Небо, обессиленное междоусобной "войной богов", само по себе не только не способно облагородить землю, но и вряд ли сможет сохранить себя от распада. (См.: Давыдов Ю.Н. Примечания к статье: Вебер М. Наука как призвание и профессия... С. 164).


106

ного пророчества, то возникает нечто по своему внутреннему смыслу подобное негативным результатам современного монументального искусства - только еще хуже. И пророчество с кафедры создаст, в конце концов, только фантастические секты, но никогда не создаст подлинной общности.

Вебер видит выход из этой драматической ситуации: кто не может мужественно вынести судьбы эпохи, тому следует вернуться в "широко и милостиво открытые объятия древних церквей". Однако возвращение это, согласно Веберу, сопряжено с принесением в "жертву" интеллекта. Напомним, что речь ученого была обращена к студентам, размышляющим о своем предназначении, призвании, своем будущем и будущем самой науки. Конечно, для человека, избравшего для себя путь ученого-профессионала, уход в прошлое, "жертвование" интеллектом в принципе невозможно. Поэтому последние наставления Вебера: "одной тоской и ожиданием ничего не сделаешь, и нужно действовать по-иному - нужно обратиться к своей работе и соответствовать "требованию дня" - как человечески, так и профессионально" [136].

136 Там же. С. 163.



















ГЛАВА 3
Антропологический кризис

К концу 1920-х гг. кризис европейской культуры и жизни перешел в свою следующую стадию, которую можно обозначить как кризис человеческого существования или антропологический кризис. Эта стадия порождена Первой мировой войной, ей сопутствовал кризис гуманистической идеологии. Несколько позже, освоив границы культуры, эта тенденция начнет воплощаться и в социальной практике - в различных формах тоталитаризма [137].

Среди причин антропологического кризиса - великая экономическая депрессия рубежа 1920-1930-х гг. на Западе. Наложившись на предшествующие социальные катаклизмы, на дестабилизирующие последствия Первой мировой войны, эта депрессия привела к тому, что кризисная ситуация стала осознаваться и переживаться миллионами людей. Социальная дезориентация стала массовым явлением.

У. Фолкнер описывает характерное для этого периода мироощущение: "Это героические и сентиментальные воспоминания об утраченном благородстве, сознание существа, обреченного на слишком краткое существование, чувство, что тебя одолевает новый мир с его чуждыми законами, чувство, что ты продолжаешь свое животное прозябание без смысла и достоинства. Современность накладывает черты вечности на бедность, нужду, порочность, мошенничество, алкоголизм, грубость, кулачное право, техническое обесчеловечение, религиозную извращенность, изнасилования, кровосмешение, проституцию, садизм, убийство, самоубийство, идиотизм... Неповторимое видение ада" [138].

137 См.: Зенкин С. Учитель здравомыслия // Ален. Суждения. М., 2000.
138 Цит. по: Хюбшер А. Мыслители нашего времени М., 1962. С. 18.

108



Одним из очагов антропологической нестабильности становится послевоенная Германия. "С Германией покончено, - писал Т. Манн, - с ней будет покончено, близится невиданная катастрофа - экономическая, политическая, моральная и духовная, словом, всеобъемлющая; не скажу, чтобы я этого желал, ибо это - отчаяние, это - безумие... слишком глубоко мое горькое сострадание, мое сочувствие несчастному моему народу, и когда я думаю о его слепой горячности, о его подъеме, порыве, прорыве, мнимо очистительном почине, о народном возрождении... об этом чуть ли не священном экстазе, к которому, правда, в знак его ложности, примешивалось многое от хамства, от гнуснейшей мерзопакостности, от грязной страсти растлевать, мучить, унижать и который, как ясно каждому посвященному, уже нес с собой войну, всю эту войну, - у меня сжимается сердце от сознания, что огромный капитал веры, воодушевления, исторической экзальтации оборачивается ныне беспримерным банкротством" [139].

Известный немецкий социолог К. Манхейм охарактеризовал эту ситуацию следующим образом: "Общая тенденция массового общества к утрате определенного направления наиболее ясно наблюдалась в послевоенной Германии, где в первую очередь инфляцией были уничтожены и атомизированы прежние средние слои. Выброшенные таким образом из своей социальной системы группы были подобны неорганизованной массе, которая лишь случайно может проявить склонность к интеграции. В этой ситуации возникла неведомая раньше интенсивная раздражительность и восприимчивость по отношению к новым формам переживания и опыта, но был утерян всякий шанс длительно сохранять определенный характер" [140].

139 Манн Т. Доктор Фаустус. М., 1997. С. 224-225.
140 Манхейм К Человек и общество в эпоху преобразования // Манхейм К. Диагноз нашего времени. М., 1994. С. 316.

109















3.1. Карл Ясперс: духовная ситуация времени

Смысл этой ситуации в экзистенциально-антропологической перспективе попытался прояснить один из крупнейших немецких философов XX в. Карл Ясперс в своей работе "Духовная ситуация времени" (1931).

Ясперс Карл (1883-1969) - немецкий философ, один из основателей экзистенциализма. Родился в Ольденбурге, в семье директора банка. Посещал классическую гимназию, сдал экзамены на аттестат зрелости в 1901 г., три семестра изучал медицину в Берлине, Геттингене и Гейдельберге. В 1908 г. выдержал медицинский государственный экзамен в Гейдельберге, в 1909-1915 гг. был научным ассистентом в психиатрической клинике в Гейдельберге. В 1913 г. защитил на кафедре Виндельбанда диссертацию по теме "Общая психопатология", в этом же году получил доцентуру по психологии; в 1916 г. - экстраординарный профессор; в 1919 г. перешел на философский факультет; в 1921 г. ординарный профессор философии Гейдельбергского университета. В 1937 г. отстранен от преподавательской деятельности из-за еврейского происхождения жены, в 1938 г. запрещена публикация его работ. В 1945 г. вернулся к преподавательской деятельности. С 1948 по 1968 гг. - ординарный профессор философии Базельского университета. В 1947 г. присуждена премия Гете городом Франкфуртом-на-Майне (девятнадцатый лауреат премии Гете). Один из издателей журнала "Die Wandlung".

Основные произведения: Современная техника // Новая технократическая волна на Западе. М., 1986; Истоки истории и ее цель. М., 1990; Духовная ситуация времени. М., 1991; Философская вера. М.,1992; Ницше и христианство. М. 1994; Смысл и назначение истории. М.,1994 (второе изд.); Лекции по психопатологии. М.,1996; Philosophie. В., 1932; Von der Wahrheit. Miinchen, 1957; Der philosophische Glaube angesichts der Offenbarung. Miinchen, 1962, Chiffren der Transzendenz. Miinchen, 1970. [Современная западная философия: Словарь. М., 2000. С. 530.]

Он стремился выявить самые глубинные истоки того чувства беспомощности и дезориентации, которое охватило людей. Человек, считает Ясперс, стал все более осознавать, что он оказался в положении "пребывания перед ничто", о чем в свое вре-

110


мя писали Кьеркегор и Ницше. "Все стало несостоятельным; нет ничего, что не вызывало бы сомнения, ничто подлинное не подтверждается; существует лишь бесконечный круговорот, состоящий во взаимном обмане и самообмане посредством идеологий. Сознание эпохи отделяется от всякого бытия и заменяется только самим собой. Тот, кто так думает, ощущает и самого себя как ничто. Его сознание конца есть одновременно сознание ничтожности его собственной сущности" [141].

141 Ясперс К. Смысл и назначение истории. М., 1994 С. 360.


То, что веками составляло мир человека, расползается по швам. Человек как будто растворяется в том, что должно быть лишь средством его бытия. Он теряет смысл своей жизни, все то, что придает ей ценность и достоинство. Эта кризисная ситуация, полагает Ясперс, постепенно нарастала с начала века, но осознавалась первоначально в своих поверхностных проявлениях.

Сначала основу этого кризиса видели в кризисе государственности, в том, что характер правления не отвечал волеизъявлению всего общества, не служил его устойчивому согласию. Затем заговорили о кризисе культуры как распаде духовности. В итоге же обнаружилось, что речь должна идти о кризисе самого человеческого бытия.

Этим кризисом, необозримым и непостижимым в своих причинах, охвачено все. Его нельзя устранить, можно лишь принять как судьбу, терпеть и преодолевать. В эмпирическом плане кризисная ситуация человеческого бытия проявляется во многих феноменах. Здесь для нас интересны те из них, в которых Ясперс фиксирует вполне реальные проблемы. Он отмечает, что технические и экономические противоречия приобретают планетарный характер. Земной шар стал не только сферой переплетения экономических связей и единства технического господства над существованием; все большее количество людей видят в нем единое замкнутое пространство, в котором они соединены для развития своей истории.

Это объединение людей земного шара вызывало процесс нивелирования. Людей связывает между собой поверхностное и ничтожное, безразличное к их подлинному бытию. В результа-


111


те нарастает необратимая утрата субстанциональности, остановить которую невозможно. Ясперс считает, что "физиогномика" поколений все время снижается, достигая все более низкого уровня: "В каждой профессии наблюдается недостаток в людях при натиске соискателей. В массе повсюду господствует заурядность. Здесь встречаются обладающие специфическими способностями функционеры аппарата, которые концентрируются и достигают успеха. Путаница, вызванная обладанием почти всеми возможностями выражения, возникающими в прошлом, почти непроницаемо скрывает человека. Жест заменяет бытие, многообразие - единство, разговорчивость - подлинное сообщение, переживание - экзистенцию; основным аспектом становится бесконечная мимикрия" [142].

142 Ясперс К. Указ. соч. С. 377.


Налицо и духовные причины упадка. Утрачено всякое доверие к духовным авторитетам. С XIX в. эта форма духовных связей людей уничтожалась огнем критики. Результатом чего явился, с одной стороны, свойственный современному человеку цинизм: люди пожимают плечами, наблюдая всеобщую несправедливость. С другой стороны, утрачена гуманность, круговорот бессодержательных идеалов оправдывает самое ничтожное и случайное. Произошло разбожествление мира, нет больше непререкаемых законов свободы, ее место занимают порядок, соучастие, желание не быть помехой. Место истинного авторитета угрожают занять случайные идолы. Повсеместная критика разрушает способности к созиданию. Положительные жизненные силы людей рассеиваются и распадаются.

Что же еще осталось в этой ситуации нарастающей антропологической катастрофы? Только лишь сознание опасности и утраты подлинного бытия, отвечает Ясперс. Тот, кто хочет преодолеть кризис и достигнуть истоков, должен пройти через утраченное, принять решение о себе самом; испробовать на себе этот социальный маскарад, чтобы ощутить подлинное.

В итоге Ясперс скорее фиксирует глубочайшую кризисную ситуацию, чем очерчивает способ выхода из нее. Характерное


112


для экзистенциализма убеждение в том, что нужно вернуться к началу, к истинному бытию человека, чтобы внести относительную рациональность во внешний порядок существования, вряд ли можно рассматривать как реальный путь к новому миру.

















3.2. Хосе Ортега-и-Гассет: "омассовление" общества

Самый известный испанский философ XX в. Хосе Ортега-и-Гассет занимает особое место среди мыслителей, писавших о причинах и характере европейского кризиса. Его эссе "Восстание масс" (1930) стало своего рода знаком эпохи, получило огромную популярность и было переведено на многие языки. В нем философ фиксирует, что Европа переживает самый тяжелый кризис, который когда-либо выпадал на долю народов и культур. По крайней мере с XVI в., когда в Европе стало зарождаться современное индустриальное общество, она не знала столь охватывающих деструктивных процессов.

Ортега-и-Гассет Хосе (1883-1955) - философ, публицист, общественный деятель, основатель Института гуманитарных наук (1948) в Испании. Родился в Мадриде, в семье главного редактора газеты "Эль импарсиаль" ("Беспартийный") Хосе Ортега-и-Мунилья. В 1905-1907 гг. учился в университетах Лейпцига, Берлина и Марбурга. В 1911-1936 гг. руководил кафедрой метафизики в Мадридском центральном университете. В 1930 г. участвовал в основании Союза защиты республики; в 1931 г. участвовал в свержении монархии. В 1936 г., вскоре после начала гражданской войны, покинул Испанию. Перенесенная тяжелая хирургическая операция надолго задержала его в Париже. Потом его путь лежал в Голландию, Португалию, Аргентину. С 1942 г. жил в Португалии. В 1948 г. возвратился в Мадрид и основал Гуманитарный институт. Зимой 1951 -1952 гг. читал лекции в Мюнхене. 1 июня 1953 г. вышел в отставку с поста мадридского профессора. Умер 19 октября 1955 г. [Хюбшер А. Мыслители нашего времени. М., 1962. С. 84]

Глубинную суть этого кризиса мыслитель видит в выдвижении на историческую арену нового феномена - "человека мас-

113

сы". Неожиданно оказалось так, что перед нашими глазами предстала эпоха всеобщего нивелирования. Подобно Ясперсу, Ортега отмечает, что нивелирование охватывает все: нивелируются судьбы, нивелируется культура различных социальных классов, нивелируются даже половые различия. Наступает господство "среднегочеловека", господство "человекамассы". Восстание масс может стать катастрофой, достаточно тридцати лет господства "человека массы", чтобы вернуть человечество к эпохе варварства, считает Ортега.

"Восстание масс" написано им в один из самых драматических периодов истории XX в.: прошло немногим более десяти лет после окончания Первой мировой войны и оставалось всего десять лет до Второй - самой истребительной и страшной из всех, какие знала новая история. За семь лет до выхода его книги в Италии победил Муссолини; вскоре после ее появления в Германии пришел к власти Гитлер. В России в это время начинались процессы коллективизации и форсированной индустриализации, сломавшие хребет традиционному русскому обществу и породившие феномен "советского человека", черты которого во многом напоминают "человека массы", описанного испанским философом.

Откуда же берет свои истоки "омассовление" европейской жизни в XX в., почему именно в это время массы вышли на арену истории? Отчего вдруг, как пишет сам Ортега, исчезли герои, а остался только хор? Философ указывает на бурный рост населения Европы, которое в течение двенадцати веков не превышало 180 млн, а за одно столетие - с 1800 по 1914 г. возросло до 460 млн. Это столетие произвело такое количество "человеческого материала", что оно, "как поток, обрушилось на поле истории, затопляя его" [143].

143 Ортега-и-Гассет X. Восстание масс // Вопросы философии. 1989 № 3. С. 135.


Ортега считает, что объяснить такой лавинообразный рост населения европейских наций можно двумя главными причинами: во-первых, укоренением в социально-политической жизни и экономических отношениях либеральной демократии. Во-

114

вторых, научно-техническими достижениями, создавшими материальное благополучие и невиданный ранее рост товаров в странах, перешедших на индустриальный путь развития. Оба эти фактора философ характеризует в целом положительно и считает их высшим достижением человеческой цивилизации: "Либеральная демократия, снабженная творческой техникой, представляет собой наивысшую из всех известных нам форм общественной жизни" [144]. Пока рассуждения философа напоминают идеи сторонников прогресса и либерально-демократических идеалов XIX в. Но почему же столь благотворные тенденции обернулись такими негативными результатами? Ведь "восставшие массы" начали реально угрожать тем социальным институтам - демократическому государству, рациональному мышлению, воплотившемуся в науке и технике, - благодаря которым стало возможно само их существование.

144 Там же.


Разрешение этого парадокса, согласно Ортеге, состоит в том, что претендующий теперь на господство над миром "человек массы" на самом деле является примитивом, напоминающим первобытного человека, внезапно объявившегося в цивилизованном мире. Цивилизован мир, но не его обитатели. Они даже не замечают цивилизации, воспринимая ее как нечто само собой разумеющееся и пользуясь ее плодами, как будто они являются дарами природы. Этот новый, "свежий" человек на дорогах истории даже не подозревает о сложном и хрупком, искусственном, почти невероятном характере цивилизации. Он с удовольствием пользуется техническими устройствами, автомобилями и другими продуктами современной цивилизации, но абсолютно безразличен к тем культурным, этическим и социальным законам и нормам, на которых эта цивилизация основана.

В лесах, среди природы, пишет философ, мы смело можем быть дикарями. Что же касается мира цивилизации, то он не дан нам в виде готовой среды, он не может поддерживать сам себя. Этот мир искусствен, он создан и должен постоянно поддерживаться деятельностью весьма компетентных людей, мастеров в своем деле. Если же мы хотим пользоваться благами цивилизации, но не заботимся о ней, то можем мигом оказаться без всякой цивилизации. Достаточно нескольких промахов, и она может исчезнуть как дым, как завеса, скрывавшая нагую природу.

115

Человек массы считает, что цивилизация, которую он видит и использует со дня рождения, так же первозданна и самородна, как природа. Точнее сказать, принципы, на которых покоится цивилизация, просто не существуют для него. Основные культурные ценности его не интересуют, он с ними не соглашается, не намерен их защищать. Почему это происходит? Одна из причин заключается в том, что цивилизация по мере своего развития становится все сложнее и напряженнее. Проблемы, которые она ставит перед нами, невероятно запутаны. Людей, способных разрешать эти проблемы, становится все меньше. Несоответствие между сложностью проблем и наличными средствами их решения выражает трагедию эпохи.

Массовый человек не в состоянии идти в ногу со своей собственной цивилизацией. Жутко становится, пишет мыслитель, когда слышишь, как сравнительно образованные люди рассуждают на повседневные темы. Словно крестьяне, которые заскорузлыми пальцами пытаются взять со стола иголку, они подходят к политическим и социальным вопросам с тем самым запасом идей и методов, какие применялись 200 лет назад для решения вопросов в 200 раз более простых. Развитая цивилизация всегда порождает сложные проблемы, и чем выше ступень прогресса, тем больше опасность крушения.

Итак, испанский философ констатирует новый социальный факт: европейская история впервые оказывается в руках заурядного человека, "человека массы" и зависит от его поведения и решений. Коль скоро это так, то имеет смысл внимательнее присмотреться к психологической структуре этого человека.

Если принять во внимание явления общественной жизни, связанные с этим новым человеком, то можно обнаружить следующее. По мнению Ортеги, для человека массы характерно прежде всего вульгарное самодовольство. Он считает, что жизнь должна быть легкой и обильной, без трагических ограничений. Он доволен тем, каков он есть, и везде и всегда утверждает свое

116


моральное и интеллектуальное достоинство. Это удовлетворение собой замыкает его от всего внешнего, ему неведомо смущение и сомнение, он может не считаться с остальными.

Его внутреннее чувство господства побуждает его постоянно осуществлять это господство. Действовать так, как если бы в мире существовал только он один и ему подобные. Он склонен навязывать всем свое вульгарное мнение, жаждет власти и ради этого готов пойти на все. Он напичкан сказками и мифами о своем превосходстве, считает, что ему от рождения положено господствовать над другими, и он даже не задумывается над вопросом, как подготовить себя к этому, ибо полагает, что и так достаточно хорош. Он пытается утверждать свое моральное и интеллектуальное превосходство, которое на самом деле является деградацией. Наилучшим для него методом становится метод силы, "прямого действия". Это, пожалуй, единственное, что он признает и чему готов подчиняться сам.

И для нынешних дней характерно, подчеркивает Ортега, что эти вульгарные, мещанские души, сознающие свою посредственность, смело заявляют свое право на вульгарность. В результате масса давит все индивидуальное и особое, личностное и избранное. Этот новый тип человека, "человек самодовольный" - воплощенное противоречие самой сущности человеческой жизни. Поэтому, когда он начинает задавать тон в обществе, надо бить в набат и громко предупреждать о том, что человечеству грозит вырождение, духовная смерть.

Очень опасным явлением, связанным с "восстанием масс", Ортега считает нагнетание атмосферы насилия, культа силы в обществе. Ортега резко осуждает идею насилия, как она выразилась, например, у французских синдикалистов с их лозунгом "прямого действия". Провозглашение насилия как принципа он называет "Великой Хартией Варварства" и полагает, что принцип "сила вместо права" грозит смести европейскую цивилизацию. Отсюда исходит самая большая опасность для Европы, для ее политических и культурных форм.

В этой критике культа насилия Ортега одним из первых европейских мыслителей указывает на специфику тоталитарных

117

режимов XX в. "Под маркой синдикализма и фашизма, - пишет он, - в Европе впервые появляется тип человека, который не считает нужным оправдывать свои претензии и поступки перед другими, ни даже перед самим собой; он просто показывает, что решил любой ценой добиться цели. Вот это и есть то новое, небывалое: право действовать без всяких на то прав. Тут я вижу самое наглядное проявление нового поведения масс, причина же - в том, что они решили захватить руководство обществом в свои руки, хотя руководить им они и неспособны" [145].

145 Ортега-и-Гассет X. Восстание масс // Вопросы философии. 1989. № 3. С. 144.


Ортега не считает человека массы представителем какого-то особого социального класса, это, скорее, социальный тип, который присутствует во всех социальных классах, аккумулируя отличительные особенности этого времени.

Процесс нивелирования углубляется и ускоряется по мере того, как нарастают кризисные явления в обществе. Здесь существует своего рода обратная связь. В результате общество оказывается в ситуации, когда чуть ли не единственным средством удержания все растущего числа этих новых массовых людей становится всепроникающее и регулярное государственное насилие. Распространение человека массы, таким образом, может индуцировать тоталитарные структуры власти.

Само по себе государство является необходимым продуктом цивилизации. Однако оно может быть и величайшей опасностью. Интересно и поучительно, считает Ортега, проследить отношение человека массы к государству: он изумляется государственной мощи, знает, что это оно охраняет его собственную жизнь, но не отдает себе отчета в том, что государство было создано поколениями людей и держится на известных ценностных нормах и качествах, которыми люди вчера еще обладали, но завтра могут не обладать. Человек массы видит в государстве скорее анонимную силу, но и себя он тоже чувствует анонимом, поэтому считает государство как бы "своим". В случае любого серьезного затруднения или конфликта человек массы склонен требовать, чтобы государство немедленно вмешалось и разрешило его проблемы.

118


Из этой установки и рождается большая опасность, угрожающая цивилизации: подчинение всей жизни государству, вмешательство его во все дела, поглощение спонтанной инициативы людей государственной властью ведет к уничтожению исторической самодеятельности общества, которая в конечном счете поддерживает, питает и движет судьбы человечества. Массы знают, что, когда им что-либо не понравится или чего-нибудь сильно захочется, они могут достигнуть всего без усилий и сомнений, без борьбы и риска; им достаточно нажать кнопку, и чудодейственная машина государства тотчас сделает что нужно.

Эта ситуация грозит плохим исходом. Творческие стремления общества будут все больше подавляться вмешательством государства, общество будет принуждено жить для государства, человек - для правительственной машины. Такое тотальное "огосударствление жизни" в то время, когда Ортега писал свою работу, приобретало реальные черты. Ведь пропаганда фашизма основывалась именно на том, что вся жизнь индивидуума должна быть подчинена государству. В отождествлении государственности с жизнью людей Ортега видит нечто противоречащее природе человека, его подлинному - свободному и творческому - существованию.

Тоталитарная государственная машина подавляет не только простых людей, рабочих и крестьян, для чего она, собственно, и существует, но она подавляет буквально всех, включая и тех, кто приводит в действие эту государственную машину. Она превращает их в такие "винтики", которые сами по себе не имеют абсолютно никакой ценности. Поэтому каждый из них может быть в любой момент выброшен из этой машины и заменен другим. Даже люди так называемых "свободных профессий" - художники, писатели, ученые - испытывают на себе дыхание этого "левиафана", как прямое, так и косвенное. Прямое давление на них оказывают исполнители государственной власти, которые повелевают делать им то или другое. Косвенное же давление заключается в том, что эти люди "свободных" профессий подла -

119

ются пропаганде и идеологическому давлению и начинают мыслить так, как угодно государству, с редкими отступлениями и отклонениями в сторону, которые тут же осуждаются и "выправляются".

В целом Ортега, анализируя ситуацию своего времени, приходит к достаточно пессимистическим выводам. Судьба Европы и мира вообще представляется ему мрачной: господство человека массы, господство бюрократии, господство тоталитарного режима, уничтожение культуры, превращение людей в моральных идиотов и технических роботов.

Что же можно противопоставить этой безрадостной перспективе? Какие силы и способности следует активизировать, чтобы попытаться переломить этот ход событий?

Согласно Ортеге, противостоять вторжению массового человека во все сферы жизни может и должно "избранное меньшинство". Это тот тип людей, который встречается во всех социальных слоях и который подчиняет свою жизнь служению высшим нормам. Такая социальная элита принимает на себя трудности бытия, ставит себе цель совершенствования мира и самосовершенствования. "Избранный, - пишет Ортега, - вовсе не "важный", т.е. тот, кто считает себя выше остальных, а человек, который к себе самому требовательней, чем к другим... Несомненно, самым глубоким и радикальным делением человечества на группы было бы различение их по двум основным типам: на тех, кто строг и требователен к себе самому ("подвижники"), берет на себя труд и долг, и тех, кто снисходителен к себе, доволен собой, кто живет без усилий, не стараясь себя исправить и улучшить, кто плывет по течению" [146].

146 Ортега-и-Гассет X. Указ. соч. С. 121


Приняв такое нравственно-этическое определение "избранности", Ортега тем самым указывает главную черту лучших людей - их духовное превосходство. Лучший - не тот, кто поступает, как ему заблагорассудится, для кого нет ничего выше собственного удовольствия и корысти, а тот, кто руководствуется нормами, составляющими основу культуры. Там, где нет норм, нет и культуры, например, там, где в решении споров игнорируются основные принципы разума. Кто не стремится в споре держаться норм истины, тот умственный варвар.

120

Именно деятельность творческого меньшинства может, по Ортеге, вывести европейское общество из глубокого кризиса. Дело в том, что затруднения этого общества заключаются не в экономических проблемах, но в том, что формы общественной жизни, в которых развивается экономика, не соответствуют ее размаху и требуют переосмысления и обновления. "Как запас возможностей наша эпоха великолепна, изобильна, превосходит все известное нам в истории. Но именно благодаря своему размаху она опрокинула все заставы - принципы, нормы и идеалы, установленные традицией. Наша жизнь - более живая, напряженная, насыщенная, чем все предыдущие, и тем самым более проблематичная. Она не может ориентироваться на прошлое, она должна создать себе соответственную судьбу" [147].

147 Там же. С. 134


Но кризисное, пессимистическое настроение начинает проникать и в ту среду, которая должна порождать и поддерживать избранное меньшинство. Философ отмечает, например, явный спад интереса молодежи к занятиям чистой наукой. Аналогичные явления наблюдаются и в области искусства, религии, политической мысли.

Ощущение упадка и бессилия связано также с несоответствием между огромными возможностями Европы и теми политическими системами, в рамках которых она вынуждена действовать. Жизненные импульсы и энергия, необходимые для разрешения насущных проблем, пока еще не исчерпаны, но они стеснены узкими перегородками, которые разделяют Европу на мелкие государства. Европа напоминает испанскому философу могучую птицу, которая отчаянно бьется о железные прутья клетки.

Судьбу Европы он связывает прежде всего с триадой Франция, Англия, Германия. Большей частью в этих странах была создана та культура, которая организовала и оформила современный мир. Если эти три народа и впрямь "на закате", если их жизненные установки действительно утратят силу, то перспективы человеческой цивилизации окажутся поистине незавидными.

121

Мы не должны забывать, что испанский философ писал свое эссе в 1930 г., когда еще надежда на сохранение мира и единства Европы была вполне реальной. И в этом контексте его размышление о том, что выход для Европы состоит в преодолении ментальных и политических национальных границ, выглядит не столь уж нелепо и может даже рассматриваться как предвидение теперешних процессов. В свое же время Ортега мог указать лишь на немногие ростки этого явления. Так, он отмечал: "Сегодня каждый "интеллектуал" в Германии, в Англии или во Франции ощущает, что границы его государства стесняют его, он задыхается в них; его национальная принадлежность лишь ограничивает, умаляет его. Немецкий ученый уже понимает, как нелепо то, что вынуждает создавать немецкая ученая среда; он видит, что и ему не хватает той высокой свободы, которой пользуется французский писатель или английский эссеист. И, наоборот, парижский литератор догадывается, что галльские традиции словесного изыска уже исчерпаны, и он охотно заменил бы их, сохранив лишь лучшие их черты - некоторыми достоинствами немецкого ученого" [148].

148 Ортега-и-Гассет X. Указ. соч. С. 135.


То же самое он обнаруживает и в политической жизни европейских государств, в ее общем упадке, в утрате популярности демократических институтов. Ортега объясняет это тем, что политическая структура Европы, унаследованная от прошлых времен, теперь мала ей, тормозит ее развитие. Европа возникла как комплекс малых наций. Идея нации и национальное чувство были самыми характерными достижениями. Но теперь необходимо идти дальше, нужно преодолеть эти прошлые достижения. Европе, таким образом, необходимо преодолеть самое себя. В этом Ортега предчувствует грандиозную драму, которая должна разыграться в ближайшие годы.

Драма действительно последовала, но пошла она далеко не по тому сценарию, который предрекал испанский философ. Вместе с тем целый ряд его идей странным эхом отзывается и теперь, когда та конкретная ситуация "восстания масс", о которой он писал, кажется ушедшей в прошлое.

122











<< Пред. стр.

страница 5
(всего 20)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign