LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 13
(всего 14)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

но уж никак не 1914 -- Первой мировой, и не 1917. Специфика ХХ века, которая так
сильно отличает его от предшествующего времени, появилась явно позднее, чем
появилось то, что эту специфику выразило. Так что приходиться вводить фигуру
выражения через предчувствие.
Применительно к проблеме значения авангарда это приводит к довольно
парадоксальной ситуации. Три-четыре года он, следовательно, пребывал в состоянии
ожидания какого-нибудь смысла себя, томясь предчувствием, что что-то он да значит.
Потом подвернулись война и революция, которую он и означил. Невольно возникает
мысль, что лучше бы он воздержался от таких выражений неведомо чего. И в том смысле,
что глядишь бы и обошлось, и в том, что совершенно непонятно, чего так спешить с
выражением такой гадости.
Я бы ограничился этими тремя объяснениями, но существует еще половинка --
попытки объяснить авангард какими-то конкретными мыслительными течениями начала
века. В 60-е гг. большей популярностью пользовались естественно-научные идеи, и
исследователи авангарда напирали на теорию относительности134. Сегодня в моде
мистика, поэтому большим интересом пользуются антропософия, теософия, русский
космизм. Оба хода представляются мне неудачными.
Даже не потому, что прослеживание связей между конкретным направлением
авангарда и конкретным учением -- дело, не лишенное сомнительности, а потому, что
само объяснение является тавтологичным. Все течения мысли, которые могут
претендовать на статус объяснительных для авангарда, в момент его возникновения
являются сугубо маргинальными. Поэтому доказав, что художник К. так увлекся
антропософией, что перевернул художественную Вселенную, мы немедленно упираемся в
134
В том числе и Гидион, см.

127
вопрос, почему же К. так запал на антропософию, что вся художественная Вселенная не
удержала его от увлечения этой сомнительной областью человеческих интересов. Вместо
его необъяснимого разрыва с границей реальности мы получим его необъяснимое слияние
с маргинальной мистикой. Чтобы это слияние получило объяснительную силу, нам нужно
будет вернуться к предшествующим объяснительным попыткам -- то есть либо по-новой
переписывать историю контактов художников и философов как последовательное
движение от ренессансного неоплатонизма к Блаватской, либо доказывать, что
антропософия выразила войну и революцию в жанре предчувствия того, что дело -- дрянь.


Авангард непонятно что означает и неизвестно почему появился. Зато известно,
что он есть. Он есть сотворение новой реальности. Авангардное творчество проектно -- то
есть является проектом сотворения того, чего не было. Это самое главное качество
авангарда.
Однако захватывающее дух при столкновении с авангардом в живописи, это
качество применительно к архитектуре как-то не звучит. Архитектура всегда творит
новую реальность и уж качеством проектности тут трудно удивить. Но коль скоро главное
качество авангарда лежит в этой другой реальности, то именно здесь следует искать его
смыслы.


Единственное объяснение возникновения авангарда, которое мне представляется
убедительным, дал Борис Гройс в книге "Стиль Сталин". Я имею ввиду следующий
пассаж. "Готовность европейских художников на протяжении многих столетий с любовью
копировать внешнюю действительность — их воля ко все более совершенному мимесису
— имела в своей основе восхищение природой, как целостным и завершенным в себе
творением единого Бога, которому художник может только подражать, если он хочет,
чтобы его собственное художественное дарование в наибольшей степени приблизилось к
божественному. В течение XIX века все возрастающее вторжение техники в жизнь
Европы и вызванное ею разложение целостной картины мира постепенно привели к
переживанию смерти Бога или, точнее, убийства Бога, совершенного новым
технизированным человечеством."135
Таким образом, авангард, по Гройсу, базируется на совершенно конкретной точке в
развитии европейской философии, и точка эта проста и общеизвестна. Это тезис
Фридриха Ницще: "Бог умер". В этом, повторю, я полностью с Гройсом согласен.
Я не считаю, что тезис Ницше прямо вдохновил всех авангардистов всех стран.
Мне представляется, что тезис о смерти Бога был не только личной инициативой Ницще,
но и констатацией более общей тревоги европейской культуры.
135
Гройс Б. Стиль «Сталин» // Он же. Утопия и обмен. М., 1993. С. 20.

128
В пользу широты такой тревоги следует заметить, что из этого тезиса исходило
исключительно много народу. По крайней мере, вся неклассическая европейская
философия ХХ века стремиться выстроить новые системы дискурса исходя из интуиции,
что Он мертв -- ибо она насквозь антиметафизична. Феноменология Гусерля, философия
Хайдеггера, французские экзистенциализм, структурализм, деконструкция -- все это
выстроено на катастрофе "обесценивания всех высших ценностей" и попытке придумать,
как бы получить смысл реальности, этих ценностей не имея, то есть расположить его не
выше и не ниже реальности, а прямо в ней. Тезис о смерти Бога вовсе не вдохновлял эти
философские традиции радостным пафосом советского журнала "Безбожник у станка",
они -- по крайней мере, французские экзистенциалисты -- переживали его как
чудовищную трагедию богооставленности и в силу этого -- бессмысленности бытия. Но,
тем не менее, исходили из него как из данности. Впрочем, и о безбожнике у станка
забывать не следует -- едва ли не самым радикальным антиметафизическим проектом ХХ
века был марксизм-ленинизм.
Позволю себе заметить, что и те, кто совершенно не согласились с тезисом о
смерти Бога, тем не менее, также приняли его к сведению. Мне кажется, что феномен
русского религиозного Ренессанса, например, невозможно понять вне перспективы этой
ницшевской интуиции, равно как невозможна без него новая католическая философия
(Тейяр де Шарден). До определенной степени христианские философские стратегии ХХ
века выстроены по той же модели, что и антиметафизические -- следует найти Бога не
выше реальности, но непосредственно в ней.
То же следует сказать и о неолиберальной философии, проект которой заключается
в обосновании гуманистических ценностей не из высших принципов, потерпевших
крушение (именно с этого начинают и Бертран Рассел, и Карл Поппер, и Ричард Рорти),
но как-то по-другому, непосредственно из структуры реальности.
Поэтому начав с сомнения в том, что авангард можно обосновать исходя из
конкретных интеллектуальных движений начала ХХ века, я сейчас намерен заявить прямо
противоположное. Практически все философские интуиции, которые последовали за
обнаружением того, что Бог умер, находят, на мой взгляд, аналогии в различных
направлениях авангарда. Речь, правда, не идет о влияниях. Мне кажется, что вопрос
скорее должен быть поставлен в области синонимии поворотов художественной и
философской мысли136. Причем художественная существенно обгоняет философскую --
если авангардный проект в целом развернулся за два десятилетия, то философия
разворачивает свой проект уже в течении века.



136
именно такой методологический ход был избран Д.В.Сарабьяновым в статье "Русский авангард перед
судом русского религиозного Ренессанса. 1993..№1

129
Следствием смерти Бога является то, что жизнь теряет смысл, превращаясь в
нелепую цепь случайностей. Но она не сразу его теряет. Фрагменты реальности -- вещи,
действия, процессы -- образуют в рамках европейской культуры некие структуры
самообоснования, связь которых с метафизическим основанием реальности не очевидна.
Следствие смерти Бога -- "переоценка всех ценностей" по Ницше -- это процесс, и как
выяснилось, довольно длительный. Стратегия, которая лежит в основании этого процесса
-- критика реальности как необоснованной фальсификации. Каждый ее фрагмент
оказывается кажимостью, за которой ничего не стоит. О, это увлекательнейший процесс --
разоблачение реальности! В философии даже нет отдельного направления, которое бы
отвечало за разоблачение -- разоблачают все. От гуманизма до фашизма и от веры до
атеизма -- в ХХ веке ничего не разоблаченного не осталось.
Но именно эта стратегия разоблачения и является главной в авангарде тогда, когда
он имеет дело с реальностью. Взорванная, расколотая, медленно или стремительно
распадающаяся на куски, трепыхающаяся пустой рваной оболочкой на космическом ветру
пустоты, она предъявлена кубизмом, футуризмом, экспрессионизмом, новой
вещественностью, сюрреализмом именно в своей тотальной необоснованности, в
прорехах собственной бессмысленности, которые видны сквозь кажимость форм, лгущих,
что они реальны и целостны. Распадаются лица, тела, дома, земля, горизонт -- все они
лишились основы своего бытия, ибо глубинно бессмысленны.
Контрстратегии заключается в том, чтобы, узнав о смерти Бога, все же попытаться
найти в Бытии какой-то смысл. Тут есть два направления.
Первое основано на том, что умер только конкретный христианский Бог, и этим он
освободил место другим древним и замечательным божествам. Тут, собственно, пальма
первенства принадлежит самому Ницше с его апологией дионисийского. Полагаю, что все
мистические учения ХХ века следует рассматривать в том же ряду. Но не только их.
Скажем, та редакция психоанализа, которую производит Юнг -- великие древние
архетипы, которые определяют структуру нашего переживания реальности -- по сути
является таким же “архаическим проектом”.
Изобретение нового древнего поверья, которое, наконец, должно придать
реальности какой-никакой смысл -- это процесс, который продолжается вплоть до сего
дня. Но авангард начал с исследования возможностей этого пути и довольно быстро его
закрыл. Это свойственная всем авангардным мастерам стадия неопримитивизма, которая,
собственно, продемонстрировала все направления поиска -- архаика, нехристианский
Восток, искусство примитивных народов и так далее. Я затрудняюсь представить себе, что
нового мог сообщить Юнг, скажем, Филонову -- вся эта стратегия изучения архетипов
была им исчерпана самостоятельно и до дна. Но копали они в одном направлении.



130
Вторым направлением является попытка найти некий смысл реальности внутри
самой реальности. Упомянем в этой связи феноменологическую редукцию Гусерля. Как
представляется, она поразительно синонимична уже упомянутому движению авангарда к
вещам -- об этом же говорит и Гройс137. Здесь стоит напомнить старую идею
А.И.Федорова-Давыдова об авангарде как натюрмортной стадии развития искусства -
каждый жанр живописи (портрет, пейзаж) начинают превращаться в натюрморт138. Что
это значит? И.Е.Данилова определяет суть натюрморта следующим образом "чтобы
попасть в натюрморт, рыбы должны быть выловлены, цветы сорваны"139. Вещь в
натюрморте должна быть изолирована от всех связей, которыми она включена жизненный
процесс - тогда мы можем понять ее смысл. Именно так и действует натюрмортная логика
раннего авангарда. Но это ровно та же процедура, которую предлагает феноменология,
насколько возможно тождество между художественной логикой и философской.
Но обе эти стратегии являются как бы промежуточными шагами авангарда к его
главной цели - абстракции. И она, безусловно, является центром всей этой истории.
Потому что может быть понята, во-первых, и, прежде всего, как обнаружение того
пустого места, которое остается после факта названной смерти.
Если тут -- высшая точка, то тут же -- и высший смысл авангарда. Но пустое место
-- до такой же степени смысл, до какой и его отсутствие. Эта пустота должна быть чем-то
наполнена.
Ницще довольно ясно ответил на вопрос о том, чем. "Волей к власти". Причем
дальнейшие события истории богооставленных государств полностью подтвердили
справедливость этого тезиса.
И если авангард есть ответ на смерть Бога, а место Бога занимает воля к власти, то
в таком случае смыслом авангарда оказывается ничто иное, как та же воля к власти.
Основываясь на этом, Борис Гройс пришел к выводу о том, что искусство
социалистического реализма является углублением и радикализацией авангардного
проекта, поскольку демонстрирует волю к власти куда как нагляднее.
Здесь автор настоящего текста оказывается в ситуации раздвоения. Я принимаю
логику Гройса, я согласен, что искусство авангарда невозможно понять вне перспективы
смерти Бога. Но я не понимаю, как искусствовед может согласиться с тем, что "Допрос
коммуниста" Иогансона является радикализацией и углублением "Черного квадрата"
Малевича. На мой взгляд в этой логике есть какая-то ошибка.
Мне кажется, что первичная ошибка Гройса заключается в неоправданном
редукционизме реализма. Он пишет: "сталинская эстетика решительно отмежевывается от

137
См.: Гройс Б. Там же, С. 21.
138
См.: Федоров-Давыдов А.А. Русское искусство эпохи промышленного капитализма. М., 1928.
139
См.: Данилова И.Е. Проблема жанров в современной живописи. Человек вещь. Портрет и натюрморт. М.,
198

131
натурализма, который она связывает с отвергаемой ею "идеологией буржуазного
объективизма", и который, при ближайшем рассмотрении, и оказывается тем, что обычно
понимается под термином "реализм" -- <…> отображение действительности как она
непосредственно представляется взгляду". Тем самым оказывается, что и
социалистический реализм и авангард одинаково противостоят реализму, и
следовательно, один есть порождение другого.
Реализм для Гройса в этом пассаже есть, несомненно, теоретический конструкт --
он прекрасно отдает себе отчет в том, что реалистическое искусство никогда не отражает
"действительность, как она непосредственно представляется взгляду". Он тонко упрекает
авангардистов в том, что они представляют фотографию как "истину факта", как фрагмент
действительности, указывая, что фотография -- не действительность, но конструирование
действительности объективом. Что уж тут говорить о реалистической картине, какая там
"непосредственная представленность взгляду"! Однако этот конструкт
"непосредственного реализма" ему необходим именно постольку, поскольку нужно
доказать антиреалистическое тождество авангарда и соцреализма.


Реалистическая живопись может изображать разное, но самое общее свойство всего
этого разного заключается в одной простой вещи. То, что изображено, должно быть
достойным самого акта изображенния, и факт этого достоинства предваряет всякое
изображение.
Исторически поле достойного постоянно расширяется. Если для Ренессанса лицо,
достойное стать портретом -- это аристократическое лицо, то для XIX века это лицо
крестьянина, и если для XVIII века ландшафт, достойный стать пейзажем -- это парк, то
для того же XIX -- это лес. Эволюция этой аксиологии -- отдельная тема. Меня в данном
случае интересует, как в перспективе этого достоинства выглядит авангард и как --
соцреализм.
Абстрактное, немиметическое искусство занимает совершенно особую позицию в
расширении поля достойного быть изображенным. Это не просто еще один предмет в
ряду других достойных предметов. Это такой достойный предмет, который отменяет
достоинство всех других предметов. Появление абстрактного искусства является
указанием на то, что вся реальность вдруг оказалось недостойной того, чтобы ее
запечатлевать.
Реализм философский (средневековый) основывался на принципе "de realibus ad
realiora" - от вещей к высшему. В позитивистском контексте XIX века реализм сал по
видимости чем-то прямо противоположным - нет ничего высшего, кроме вещей (скорее
это соотносимо не с позицией реализма, а номинализма). Но только по-видимости -- он
никогда не стал "реальностью непосредственно представленной глазу".

132
Феномен реалистического изображения есть полагание границ, рамок визуального
(или шире -- бытийного) континуума. Именно этот фрагмент реальности и именно в этот
момент времени достоин быть запечатленным. Этот момент полагания границы всегда
предполагает вопрос -- почему именно этот фрагмент, а не другой. Любой тип ответа на
этот вопрос всегда есть указание на то, что этот фрагмент некоторым образом проясняет
смысл всего остального континуума. То есть -- применительно к портрету это такое лицо
и в такой момент, которое выражает сущность всего человеческого, или всего мужского,
или всего русского мужского, или всего русского мужского крестьянского. Сужать можно
бесконечно, но в результате этого сужения лицо все равно раскрывает некий смысл
фрагмента реальности, большего, чем оно само. Применительно к пейзажу -- это такой
ландшафт и в такой момент, который выражает сущность природы вообще, или природы
русской, или природы русской дороги, или природы русской дороги для
ссыльнокаторжных -- но не этот конкретного фрагмента владимирского тракта, а чего-то
большего.
Иначе говоря, живописание реальности в качестве необходимого условия
предполагает, что реальность имеет какой-то смысл. Если она не имеет никакого смысла,
то в таком случае неясно, как ее членить, а раз так, непонятно, почему какой-то ее
фрагмент достоин изображения, а какой-то недостоин. То есть: условием изображения
реальности является ее осмысленность. Если реальность бессмысленна, она изображения
не достойна.
Для меня именно это является доказательством связи авангарда и тезиса о смерти
Бога. Тезис "Бог умер" Ницше относил не только к конкретному образу Бога
христианской цивилизации. Он, помимо этого, конкретного смысла справедливо понимал
Бога как средоточие всех метафизических смыслов этой цивилизации. Он говорил об
"обесценивании всех верховных ценностей". Всех -- то есть у реальности нет ни одного,
никакого высшего смысла. Ни в какой своей точке она не проявляет своего основания,
своей сущности, нигде не отвечает на вопрос, зачем все это. Раз так -- реальность тотально
бессмысленна. Раз так -- тотально исчерпана в смысле возможности своего изображения.


В этой точке следует возвращаться к вопросу о воле к власти. Она может быть
понята в экзистенциальной перспективе -- то есть как ответ на вопрос о смысле Бытия
после того, как Бытие лишилось всякого смысла. И здесь, в этом центральном для
проблематики данного очерка вопросе, мы обнаруживаем принципиальное различие
стратегий авангарда и соцреализма. Начнем с последнего.
Реализм XIX века, как мы только что выяснили, обнаруживал в действительности
какие-то высшие смыслы. Просто потому, что если бы он их не обнаруживал, не мог бы
состоятся, поскольку не знал бы, как членить реальность. Какие же?

133
Вообще-то, довольно разные, и множество тех, которые обнаружили до него
предшествующие открытия реальности в разное время и в разных странах. Но если
говорить о том новом смысле, который обнаружился -- это смысл прогресса. В реальности
для Репина или Курбе оказывалось важно то, что выявляет этот прогресс или что ему
мешает. Прогресс был для XIX века смыслом истории, и он определял смысл реальности.
Точно также действовал и соцреализм. Он тоже считал, что смысл истории -- в
прогрессе, и исходя из этого членил реальность на важное и неважное, на то, что
прогрессу помогает и что ей мешает. Принципиально неверно думать, что соцреализм
изобрел что-то новое именно в этой области, коль скоро вся теория типического
разработана веком ранее.
Новым было то, что XIX век полагал прогресс объективным законом устройства
общества, и, соответственно, художник мог быть только созерцателем этого процесса.
Соцреализм именно сюда, в эту точку добавил волю к власти. Это была конструкция
власти над прогрессом. Мы знаем объективные законы истории, и мы ею управляем с тем,
чтобы она и развивалась по этим объективным законам, не отклоняясь на досалные
исключения и случайности. Прогресс как один из возможных высших смыслов
реальности оказался не обесцененным, а, наоборот, усиленным этой конструкцией.


Авангард же не занимается усилением ни одной из ранее существовавших
художественных конструкуций -- он предъявляет образованную смертью Бога пустоту и
пытается ее как-то структурировать. Но как? Не все ли равно, как выглядит пустота
богооставленности - как геометрия Мондриана или как вихри Кандинского - с точки
зрения смысла этой пустоты?
"Воля к власти, - пишет М.Хайдеггер, - содержит в себя для Ницше истолкование
существа власти. Всякая власть есть власть лишь постольку и до тех пор, пока она
больше-власть, т.е. возрастание власти. Власть способна держаться в самой себе, т.е. в
своем существе, только превосходя и превышая, овладевая всякой достигнутой ступенью
власти, т.е. самой же собой".
Итак, перед нами власть как процесс, власть как полагание горизонта власти и его
преодоление, власть как бесконечное восхождение по лестнице власти. Власть заменяет
собой бесконечный горизонт метафизики по восхождению к высшим смыслам. С точки
зрения феноменологии изображения это очень важный момент.
Смотрите, что получается. Традиционная структура изображения по схеме "de
realibus ad realiora" трехтактна. Есть реальность, есть ее высший смысл, есть художник,
улавливающий этот высший смысл из реальности. Реальность в каком-то смысле
оказывается языком, с помощью которого высшие смыслы рассказывают о себе
богобоязненному мастеру.

134
Авангард редуцирует эту систему до двухтактной. Место высшего смысла
занимает воля художника к власти над реальностью. Или иначе - реальность имеет тот и
только тот смысл, который мы вольны в нее вложить, а сама акция вложения есть
демонстрация нашей власти над реальностью. Соответственно богобоязенный мастер,
рассматривая реальность, не может углядеть там ничего, кроме себя же — своей воли к
власти.
Социалистический же реализм, встраивая в эту систему традиционный смысл
истории как прогресса, превращает эту схему в четырехтактную. Воля к власти
надстраивается над высшим смыслом реальности как движения к светлому будущему
человечества в виде руководства этим процессом. Разумеется, можно сказать, что
поскольку прогресс управляется этой волей, то она и вольна идти в любую другую
сторону, и стало быть она и есть высший смысл. Но, заметим, именно опора на познанные
законы истории придавала воли к власти тоталитарных государств легитимность --
попытка развернуть свою волю к власти не в сторону способствования объективным
законам истории, а куда-то в другом направлении приводила всех коммуничтистических
лидеров к потере всякой власти. Точно также попытка развернуть реалистическую
живопись после соцреализма на какой-либо другой высший смысл реальности, кроме
построения светлого будущего, немедленно приводит к концу этого реалистического
проекта. То есть четырехтакная схема оказывается нередуцируемой до трехтакной -- если
воля к власти не присоединена к каким-то высшим законам реальности, то тогда
реальность немедленно теряется.
Авангард же последовательно держится двухтакной схемы. В этой перспективе мы
можем теперь сказать, что значат абстракции Малевича, Мондриана, Кандинского. Они
значат власть Малевича, Мондриана и Кандинского над абстракцией. Речь, подчеркнем,
совершенно не идет о личном властном характере этих людей - речь идет о структуре
смысла. Она такова, что не предлагает ни одной смысловой валентности, кроме того,
чтобы занять место умершего Бога своей волей. Это искусство штурма своей волей
пустого неба.


Если после этого длительного экскурса вернутся к архитектуре и спросить, что
может придать ей так понятый авангард, то ясного ответа на вопрос мы пока не получаем.
Архитектура не связана с проблемой изображения реальности и ее ценности, посему
тотальное обесценивание высших ценностей ее не затрагивает напрямую. Максимум чем
она может откликнуться на эти неприятности, это заявить, что она тут не причем.
Что она собственно и делает. В этом смысле великие лозунги модернизма выглядят
так: "Умер-шмумер, я тут не причем. Я следую функции, я следую конструкции, и
отстаньте от меня со своими страшилками". Но это заявление равносильно утверждению о

135
том, что авангардная форма никак не повлияла на архитектуру. Если она следует функции
и конструкции, то причем тут авангард? Если же он все-таки что-то дает, то не совсем
понятно что. В силу абстрактной природы архитектуры она, естественно, может
соединяться лишь с абстракцией, а абстракция в логике изложенного анализа оказывается,
прежде всего, обнаружением того пустого места, которое осталось после смерти Бога. Но
не совсем понятно, как присоединить к смыслу архитектуры эту пустоту.
Архитектура не изображает реальность, и в этом смысле она не нуждается в ее
высшем смысле. Но высший смысл реальности необходим ей для ее экзистенциальной
легитимизации. Каждая форма архитектуры в перспективе "Космоса и истории"
легитимна настолько, насколько она позволяет остановить время и этим противостоять
распаду, по пути которого реальность движется. Но если у реальности нет высшего
смысла, то тогда у архитектуры нет точки опоры для этой остановки. То есть точно также,
как живопись реализма со смертью Бога теряет возможность членить реальность,
архитектура оказывается неспособна ответить на вопрос, почему она выглядит так или
иначе. Она не соотвесвует античности, не соотвествует Высшему Разуму, не соотвесвует
природе, вообще ничему, потому что на месте всех этих “высших ценностей” теперь
находится одна пустота.
Воление над пустотой притягательно и само по себе - и именно этим объясняется
то, что абстрактных произведений много, а не одно. Если бы речь шла лишь о визуальном
обнаружении того обстоятельства, что Бог умер - хватало бы одного Черного квадрата - но
их много. Воля к власти есть власть над властью, Хайдеггер говорил здесь о "вечном
возвращении власти" - эта структура смысла заставляет возвращаться к акту воли вновь и
вновь.
Но стократ притягательнее это воление для архитектуры. Она получает тотальное
обоснование любой формы. Ибо высший смысл реальности оказывается в изложенной
перспективе просто твоей волей к этой форме.
Именно в этом смысле, на мой взгляд, нужно понимать высказывание "архитектура
авангарда жизнестроительна". Это свойство архитектуры авангарда понимается в
контексте ее социальных задач. Это важно, и к этой составляющей смысла авангардной
архитектуры я сейчас вернусь. Но такое понимание узко, и главное, не специфично для
авангарда. Любая архитектура, так или иначе, влияет на жизнь тех, кто в ней живет - для
того ее и строят.
Архитектура авангарда жизнестроительна в смысле строительства Бытия. Она
придает ему смысл, подчиняя своей формотворческой воле ту пустоту, которую оставил
после своей смерти Бог.
В точке этого оставления реальность оказывается бессмысленной. Неважно,
сколько времени она пребывает в этом состоянии, важно, что до момента, пока архитектор

136
не начинает преобразовывать ее своей формотворческой волей, никакого смысла у
реальности нет.
Вопрос о том, что происходит после этого момента, целиком зависит от твоей
личной убежденности в том, что твой формотворческий жест истинен. Хотя архитектура
дает некоторые возможности на этот счет подстраховаться (о чем -- дальше) ситуация
постоянного возвращения к абстракции показывает, что вообщем-то недолго. Надо

<< Пред. стр.

страница 13
(всего 14)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign