LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 3
(всего 3)

ОГЛАВЛЕНИЕ

единственному бытию-событию. Слово рождается как позиция участника этого события.
Так и содержательно-тожественная оценка одного и того же лица (он - плох) может иметь разные действительные интонации в зависимости от действительного конкретного ценностного центра в данных обстоятельствах: люблю ли его действительно, или мне дорога та конкретная ценность, по отношению к которой он не состоятелен, а он безразличен; это различие, конечно не может быть отвлеченно выражено в виде определенной субординации ценностей, это конкретное архитектоническое взаимоотношение. Нельзя подменять ценностную архитектонику системой логических отношений (субординация) ценностей, истолковывая различия в интонации следующим систематическим образом (в суждении: он - плох): в первом случае высшей ценностью является человек, а подчиненной - добро, а во втором обратно. Таких отношений между отвлеченно-идеальным понятием и действительным конкретным предметом не может быть, отвлечься же в человеке от его конкретной действительности, оставив смысловой остов (homo sapiens), тоже нельзя. (129)
Здесь, как и в предыдущем случае возникают ассоциации с "Риторикой Аристотеля. Хвала или хула определенного человека - цель эпидейктической речи (которая, кстати, генетически ближе всего к речи художественной). И здесь Бахтин совершает радикальный переворот в риторической теории: оценке человека с точки зрения общих мест он противопосталяет оценку любовно-конкретную, исходящую не из отвлеченных понятий добра или истины или красоты, а из любимой действительности этого человека.
Итак, ценностным центром событийной архитектоники эстетического видения является человек не как
144
содержательное себе тождественное нечто, а как любовно утвержденная конкретная действительность. При этом эстетическое видение отнюдь не отвлекается от возможных точек зрения ценностей, не стирает границу между добром - злом, красотой - безобразием, истиной - ложью; все эти различения знает и находит эстетическое видение внутри созерцаемого мира, но все эти различения не выносятся над ним как последние критерии, принцип рассмотрения и оформления видимого, они остаются внутри его как моменты архитектоники и все равно объемлются всеприемлющим любовным утверждением человека. Эстетическое видение знает, конечно, и "избирающие принципы", но все они архитектонически подчинены верховному ценностному центру созерцания - человеку. (129-130)
Любовно-эстетическое отношение к другому в событии речевого общения является дополнением к нудительно-ответственной участности изобретения. Занятие определенной единственной позиции в бытии предполагает возможность конфликта и вело к конфликту в риторике познания, мало профилактирующеи кризисное начало речи. Поэтому любовно-эстетическое приятие не просто созерцательный принцип поэтики, а входящий в самую сердцевину изобретения компонент риторики поступка. Поздно любить человека в процессе совершающегося действия слова, любовь должна направлять сам процесс замысла речи.
В этом смысле можно говорить об объективной эстетической любви, не придавая только этому слову пассивного психологического значения, как о принципе эстетического видения. Ценностное многообразие бытия как человеческого (соотнесенного с человеком) может быть дано только любовному созерцанию, только любовь может удержать и закрепить это
145
много- и разнообразие, не растеряв и не рассеяв его, не оставив только голый остов основных линий и смысловых моментов. Только бескорыстная любовь по принципу "не по хорошу мил, а по милу хорош", только любовно заинтересованное внимание может развить достаточно напряженную силу, чтобы охватить и удержать конкретное многообразие бытия, не обеднив и не схематизировав его. Равнодушная или неприязненная реакция есть всегда обедняющая и разлагающая предмет реакция: пройти мимо предмета во всем его многообразии, игнорировать или преодолеть его. Сама биологическая функция равнодушия есть освобождение нас от многообразия бытия, отвлечение от практически не существенного для нас, как бы экономия, сбережение его от рассеяния в многообразии. Такова же и функция забвения. (130)
Бахтин гнет свою линию в трактовке эстетического. Это не пассивное восприятие-созерцание, а любовно заинтересованное, развивающее достаточную силу внимание - термин также из словаря школьной риторики. Охватить и удержать предмет речи в его человеческом отношении - важнейшая задача.
Безлюбость и равнодушие никогда не разовьют достаточно сил, чтобы напряженно замедлить над предметом, закрепить, вылепить каждую мельчайшую подробность и деталь его. Только любовь может быть эстетически продуктивной, только в соотнесении с любимым возможна полнота многообразия.
Напряженное замедление как продуктивная функция любви в процессе рождения, т.е. изобретения предмета речи - существенное развитие риторической проблематики! Нельзя сказать, чтобы категория любви была чем-то новым для риторики44,
______________
44 См., например статью О.А.Сычева "Любовь как риторическая категория" // Риторика, ј1. - 1995. - С.13-15.
146
но в бахтинском подходе любовь становится центром изобретения, ибо налагается запрет на безлюбостъ и равнодушие. Последним, а как раз эти качества частенько свойственны риторике познания, отказано в продуктивности.
По отношению к ценностному центру (конкретному человеку) мира эстетического видения не должно различать форму и содержание: человек - и формальный, и содержательный принцип видения, в их единстве и взаимопроникновении. Только по отношению к отвлеченно-содержательным категориям возможно это различение. Все отвлеченно-формальные моменты становятся конкретными моментами архитектоники только в соотнесении с конкретной ценностью смертного человека. Все пространственные и временные отношения соотносятся только с ним и только по отношению к нему обретают ценностный смысл:
высоко, далеко, над, под, бездна, беспредельность - все отражают жизнь и напряжение смертного человека, конечно, не в отвлеченно-математическом значении их, а в эмоционально-волевом ценностном смысле. (130-131)
Действительно, в изобретении совершенно невозможно разделить форму и содержание, но принципиальным нюансом риторики поступка является модальность предписания: не должно! В риторике познания такого императива фактически не было, напротив, учебные руководства предписывали изобретение по общим местам как бы безотносительно к содержанию изобретения, по общим местам можно развить любую тему, это была форма порождения любого содержания. Не так у Бахтина. Любовно родить предмет во всей полноте его многообразия возможно только в нераздельности формы и содержания, причем неслиянность их на этапе изобретения может присутствовать только теоретически.
147
Мы догадываемся, что формальное завершение связано со смертью (человека, героя, предмета)45, но пока смертный жив вся оформленностъ его содержательна и относительна. Он - автор, а не герои, да и герой еще находится в изобретении in statu nascendi, он, другой, еще не оформлен, в то время как я-для-себя не формален в принципе (как, впрочем, и не содержателен).
Только ценность смертного человека дает масштабы для пространственного и временного ряда: пространство уплотняется как возможный кругозор смертного человека, его возможное окружение, а время имеет ценностный вес и тяжесть как течение жизни смертного человека, причем [?] и содержание временного определения, и формальная тяжесть, значимое течение ритма. Если бы человек не был смертен, эмоционально-волевой тон этого протекания, этого: раньше, позже, еще, когда, никогда - и формальных моментов ритма был бы иной. Уничтожим масштабы [?] жизни смертного человека - погаснет ценность переживаемого: и ритма, и содержания. Конечно, дело здесь не в определенной математической длительности человеческой жизни (70 лет), она может быть произвольно велика или мала, а только в том, что есть термины, границы жизни - рождение и смерть, и только факт наличности этих терминов создает эмоционально-волевую окраску течения времени ограниченной жизни; и сама вечность имеет ценностный смысл лишь в соотнесении с детерминированной жизнью. (131)
Время и пространство как формально-содержательный признак ситуации бытия человека в ее эмоционально-волевом тоне, связанном в воплощении с интонацией, а следовательно, в последнем счете с речевым
__________________
45 Этот подход недавно абсолютизировал К.Г.Исупов. См. его статью "Смерть другого" в сборнике "Бахтинологая" (Спб., 1995. - С. 103-116).
148
общением. Бытие человека, даже понятие смертности у Бахтина держится на риторических категориях. Завершение человека как его смерть осуществляется с древности в эпидейктических надгробных и поминальных речах, из которых и возникает эпос, в частности эпос Гомера. Однако, несмотря на традиционные ценности смерти, Бахтин на первый план ставит ценности жизни пусть даже смертного человека. Все-таки масштабы пространственно-временной ситуации определяются масштабами жизни, смерть лишь задает граничные термины. Впрочем, это лишь имеет значимые последствия в риторике поступка: жизнь ощущается и наполняется смыслом лишь на границе со смертью, поэтому нужна настоящая любовь к другому для изобретения речи, преодолевающей смерть, а не приближающей к ней.
Лучше всего мы можем пояснить [?] архитектоническое расположение мира эстетического видения вокруг ценностного центра - смертного человека, дав анализ (формально-содержательный) конкретной архитектоники какого-нибудь произведения. Остановимся на лирической пьесе Пушкина 30-года: "Разлука".(131)
В этой лирической пьесе два действующих лица: лирический герой (объективированный автор) и она (Ризнич), а следовательно, два ценностных контекста, две конкретные точки для соотнесения к ним конкретных ценностных моментов бытия, при этом второй контекст, не теряя своей самостоятельности, ценностно объемлется первым (ценностно утверждается им); и оба этих контекста, в свою очередь, объемлются единым ценностно-утверждающим эстетическим контекстом автора-художника, находящегося вне архитектоники видения мира произведения (не автор-герой, член этой архитектоники) и созерцателя. Единственное место в бытии эстетического субъекта (автора, созерцателя), точка исхождения его эстетической активности - объективной любви к человеку -
149
имеет только одно определение - вненаходимость всем моментам архитектонического единства [нрзб] эстетического видения, что и делает впервые возможным обнимать всю архитектонику и пространственную, и временную ценностно-единой утверждающей активностью. Эстетическое вживание - видение героя, предмета изнутри - активно свершается с этого единственного вненаходимого места, и здесь же на нем свершается эстетическое приятие - утверждение и оформление материи вживания в единой архитектонике видения. Вненаходимость субъекта, и пространственная, и временная, и ценностная, - не я предмет вживания и видения - впервые делает возможной эстетическую активность оформления. (131-132)
То, что у Бахтина предмет речи становится героем, а герой функционирует как предмет речи хорошо показал Ш.Шустер в статье "Бахтин как теоретик риторики"46. Этот изоморфизм терминов прослеживается им на более поздних произведениях Бахтина. Здесь же ясно, что это была не случайная спецификация, а изначальный замысел: видение героя, предмета изнутри полностью подтверждают этот принципиальный факт.
Все конкретные моменты архитектоники стягиваются к двум ценностным центрам (герой и героиня) и равно объемлются утверждающею ценностною человеческою эстетическою активностью в едином событии. Проследим это расположение конкретных моментов бытия:
Для берегов отчизны дальней
Ты покидала край чужой...
_________________
46 См.: Ch.LSchuster. NIikhail Bakhtin as Rhetotical Theorist // College English. - 1985. - Vol.47. - ј6. - P.594-607. Перевод этой статьи см. в журнале "Риторика", ј4 (в печати).
150
Берега отчизны лежат в ценностном пространственно-временном контексте жизни героини. Для нее отчизна, в ее эмоционально-волевом тоне возможный пространственный кругозор становится отчизной (в конкретно-ценностном смысле слова, в полноте смысла его), с ее единственностью соотнесено и событийно конкретизированное в "чужой край" пространство. И момент пространственного движения из чужбины в отчизну дан, событийно свершается в ее эмоционально-волевом тоне. Однако он конкретизирован здесь одновременно и в контексте жизни автора как событие в ценностном контексте его жизни: ты покидала. Для нее (в ее эмоционально-волевом тоне) она бы возвращалась, т.е. преобладал бы более положительный ценностный тон. Это с его единственного места в событии она "покидает". Единственное единство события его жизни, в его эмоционально-волевом тоне дан и конкретный архитектонический момент, выраженный эпитетом "дальней". Здесь событийно не существенно, что ей придется совершить длинный путь, а существенно, что она будет далеко от него, хотя даль имеет ценностный вес и в ее контексте. Здесь взаимопроникновение и единство событий при ценностной неслиянности контекстов. (132)
Бахтин показывает, что события во всех их тонкостях прекрасно выражаются словом.
Это взаимопроникновение и ценностная неслиянность - единство события - еще отчетливее во второй половине строфы:
В час незабвенный, в час печальный
Я долго плакал пред тобой.
151
И час и его эпитеты (незабвенный, печальный) и дам него и для нее событийны, обретают вес в ее и в его временном ряду детерминированной смертной жизни. Но его эмоционально-волевой тон преобладает. В соотнесении с ним ценностно [нрзб] этот временной момент как ценностно заполненный разлукой час его единственной жизни. (132-133)
Время - событийно, причем оно приобретает событийность именно в речевом воплощении (эпитеты - событийны одновременно) как час, момент речевого общения.
В первой редакции и начало было дано в ценностном контексте героя:
Для берегов чужбины дальней
Ты покидала край родной.
Здесь чужбина (Италия) и родной край (Россия) даны в эмоционально-волевом тоне автора-героя. В соотнесении с ней то же пространство - в событии ее жизни - занимает [?] противоположное место. (133)
Мои хладеющие руки
Тебя старались удержать.
В ценностном контексте героя. Хладеющие руки старались удержать в своем пространственном окружении, в непосредственной близости к телу - единственному пространственному центру, который осмысляет, ценностно уплотняет и отчизну, и чужбину, и даль, и близость, и прошлое, и краткость часа, и долготу плача, и вечность незабвения. (133)
Витийство телесное всегда было неотъемлемой частью любой риторики.
152
Томленье страшное разлуки
Мой стон молил не прерывать.
И здесь преобладает контекст автора. Здесь содержательны и ритмическая напряженность, и некоторое ускорение темпа - напряженность смертной детерминированности жизни, ценностное ускорение жизненного темпа в напряженной событийности. (133)
Темп - также изначально риторическая категория.
Ты говорила: в час свиданья
Под небом вечно голубым...
Ее и его контекст в напряженном взаимопроникновении, просквоженные единством ценностного контекста смертного человечества: вечно голубое небо - в контексте каждой смертной жизни. Но здесь этот момент общечеловеческой событийности дан не непосредственно эстетическому субъекту (внеположному архитектонике мира произведения автору-созерцателю), а изнутри контекстов героев, т.е. входит как утвержденный ценностно момент в событие свидания. Свидание - сближение конкретных ценностных центров жизни (его и ее) в каком бы то ни было плане (земном, небесном, временном, невременном) - важнее [7\ событийной близости в одном кругозоре, в одном окружении ценностном. Следующие две строфы углубленно конкретизируют свидание.
Но там, увы, где неба своды
Сияют в блеске голубом
Где под скалами дремлют воды,
Заснула ты последним сном.
153
Твоя краса, твои страданья
Исчезли в урне гробовой -
Исчез и поцелуй свиданья...
Но жду его: он за тобой!
Первые три строки этих последних двух строф изображают событийные моменты [?] общечеловеческого контекста ценностей (красота Италии), утвержденного в ценностном контексте героини (ее мир) и отсюда утвержденно входящего в контекст героя. Это окружение события ее единственной смерти и для нее и для него. Здесь возможное окружение ее жизни и будущего свидания стало действительным окружением ее смерти. Ценностно-событийный смысл мира Италии для героя - это мир, где ее уже нет, мир, ценностно освещенный ее уже-небытием в нем. Для нее мир, где она могла бы быть. Все следующие строки даны в эмоционально-волевом тоне автора-героя, но в этом тоне [нрзб] предвосхищается последняя строка: уверенность, что обещанное свидание все же будет, что не замкнут круг событийного взаимопроникновения их ценностных контекстов. Эмоционально-волевой тон разлуки и несостоявшегося свидания здесь переходит в тон, подготовляя его, верного и неизбежного свидания там. (133-134)
Таково распределение событийных моментов бытия вокруг двух ценностных центров. Один и тот же с точки зрения содержательно-смысловой предмет (Италия) различен как событийный момент различных ценностных контекстов: для нее - родина, для него - чужбина, факт ее отбытия для нее - возвращение, для него - покидание и т.д. Единая и себе-тожественная Италия и отделяющая ее от России
154
математическая себе-равная даль - здесь вошли в единство события и живы в нем не своей содержательной тожественностью, а тем единственным местом, которое они занимают в единстве архитектоники, расположенные вокруг единственных ценностных центров. Можно ли, однако, противополагать единую себе-тожественную Италию как действительную и объективную - только случайной, субъективному переживанию Италии - родины, чужбины, Италию, где она теперь спит, субъективно-индивидуально переживаемой? Такое противопоставление в корне неправильно. Событийное переживание Италии включает как необходимый момент ее действительное единство в едином и единственном бытии. Но оплотневает эта единая Италия, обрастает плотью и кровью лишь изнутри моей утвержденной причастности единственности бытия, моментом которого является и единственная Италия. Но этот событийный контекст единственной причастности не замкнут и не изолирован. Для событийного контекста автора-героя, где Италия - чужбина, понятен и утвержден и ценностный контекст, где Италия - родина. И все остальные возможные событийные оттенки единственной Италии, соотнесенной с конкретно-ценностно-утвержденными людьми, Италия человечества входит в причастное сознание с его единственного места. Она должна вступить в какое-нибудь событийное отношение к конкретно утвержден[ной] ценности, чтобы стать моментом действительного сознания, хотя бы теоретического сознания, сознания географа. Здесь нет никакого релятивизма: правда бытия-события Целиком вмещает в себя всю вневременную абсолютность теоретической истины. Единство мира - момент его конкретной единственности и необходимое условие нашей мысли со стороны ее содержания, т.е. мысли-
155
суждения, но для действительной мысли-поступка мало одного единства. (134-135)
Остановимся еще на некоторых особенностях архитектоники разбираемой лирической пьесы. Ценностный контекст героини утвержден и включен в контекст героя. Герой находится в точке настоящего единственного времени своей жизни, события разлуки и смерти расположены в его единственном прошлом (переведены в план воспоминания) и через настоящее нуждаются в заполненном будущем, хотят событийной вечности, это уплотняет и делает значимым все временные границы и отношения - причастное переживание времени события. Вся эта конкретная архитектоника в ее целом дана эстетическому субъекту (художнику-созерцателю), внеположному ей. Для него герой и весь конкретный событийный контекст его соотнесены с ценностью человека и человеческого, поскольку он - эстетический субъект - утвержденно причастен единственному бытию, где ценностным моментом является человек и все человеческое. Для него оживает и ритм как ценностно-напряженное течение жизни смертного человека. Вся эта архитектоника и в своей содержательности, и в своих формальных моментах жива для эстетического субъекта лишь постольку, поскольку им действительно утверждена ценность всего человеческого. (135-136)
Три времени Аристотеля работают наглядно.
Такова конкретная архитектоника мира эстетического видения. Всюду здесь момент ценности обусловлен не основоположением как принципом, а единственным местом предмета в конкретной архитектонике события
156
с единственного места причастного субъекта. Все эти моменты утверждены как моменты конкретной человеческой единственности. Здесь и пространственное, и временное, и логическое, и ценностное оплотнены в их конкретном единстве (отчизна, даль, прошлое, было, будет и т.д.), соотнесены с конкретным ценностным центром, не систематически, а архитектонически подчинены ему, осмыслены и локализованы через него и в нем. Каждый момент здесь жив как единственный, и само единство лишь момент конкретной единственности. (136)
Ключевые слова (самые частотные) в этой работе Бахтина вовсе не поступок или событие, а единственность (ый и т.д.) или момент. Так на глаз. Надо проверить. Это соответствует новой доктрине изобретения - рождение слова в конкретной ситуации, ответственность за данное общение с другим и задание этого общения.
Но эта изображенная нами в основных чертах эстетическая архитектоника есть архитектоника продуцированного в эстетическом поступке созерцания мира, сам же поступок и я - поступающий - лежат вне ее, исключены из нее. Это мир утвержденного бытия других людей, но меня - утверждающего - в нем нет. Это мир единственных исходящих из себя других людей и ценностно соотнесенного с ними бытия, но мною они находятся, я-единственный, из себя исходящий, - нахожусь принципиально вне архитектоники. Я причастен лишь как созерцающий, но созерцание есть действенная активная внеположность созерцателя предмету созерцания. Созерцаемая эстетически единственность человека принципиально не есть моя единственность. Эстетическая деятельность есть специальная объективированная причастность, изнутри эстетической архитектоники нет выхода в
157
мир поступающего, он лежит вне поля объективированного эстетического видения. (136)
Так разводятся эстетика и этика, а по отношению в целом к речи поэтика и риторика. Другим глобально полемическим (по отношению ко всей аристотелевской традиции) суждением является принципиальное соединение действия и созерцания. Жизнь практическая и жизнь созерцательная соединяются даже в эстетическом действии, не говоря уже об общериторическом действии словом. В этом специфика риторики поступка - это поступок с созерцающей задержкой, теоретическая подготовленность, деспонтанизация словесного действия.
Переходя теперь к действительной архитектонике переживаемого мира жизни, мира причастно-поступающего сознания, мы прежде всего усматриваем принципиальную архитектоническую разнозначность моей единственной единственности и единственности всякого другого - и эстетического и действительного - человека, конкретного переживания себя и переживания другого. Конкретно-утвержденная ценность человека и моя-для-себя ценность коренным образом отличны. (136)
Для риторики познания, не только доведенной до абсурда, а в принципе - я-как-все, или все-как-я, "экземпляры одного словаря", вспоминая слова Ф. де Соссюра; в риторике поступка я- другой для всех, другие - иные для меня, речевой поступок требует любовного ощущения многообразия людей и ответственности за свое собственное дополнение этого многообразия. Вступить в диалог - значит дополнить собой мир.
Мы здесь говорим не об отвлеченной оценке развоплощенного теоретического сознания, знающего только общую содержательно-смысловую ценность
158
всякой личности, всякого человека, подобное сознание не может породить не случайно единственного конкретного поступка, но лишь оценку поступка post factum как экземпляра поступка. Мы говорим о действенной конкретной оценке поступающего сознания, о поступке-оценке, ищущем себе оправдания не в системе, а в единственной и конкретной неповторимой действительности. Это сознание противопоставляет себя для себя всем другим, как другим для него, свое исходящее я всем другим - находимым - единственным людям, себя-причастного - миру, которому я причастен, и в нем всем другим людям. Я-единственный из себя исхожу, а всех других нахожу - в этом глубокая онтологически-событийная разнозначность. (136-137)
В противоположность риторике познания, где изобретение есть нахождение, выбор из данных общих мест, в риторике поступка изобретение есть на каждом общем месте исхождение из себя, задание себя при одновременном нахождении других, т.е. причастное изобретение.
Высший архитектонический принцип действительного мира поступка есть конкретное, архитектонически-значимое противопоставление я и другого. Два принципиально различных, но соотнесенных между собой ценностных центра знает жизнь: себя и другого, и вокруг этих центров распределяются и размещаются все конкретные моменты бытия. Один и тот же содержательно-тожественный предмет - момент бытия, соотнесенный со мной или соотнесенный с другим, ценностно по-разному выглядит, и весь содержательно-единый мир, соотнесенный со мной или с другим, проникнут совершенно иным эмоционально-волевым тоном, по-разному ценностно значим в своем самом живом, самом существенном
159
смысле. Этим не нарушается смысловое единство мира, но возводится до степени событийной единственности. (137)
Истинным предметом изобретения является момент бытия, соотнесенный со мной или с другим, т.е. правда наших взаимоотношений. Вспомним также, что, по Бахтину, быть - значит общаться, и картина риторических приоритетов становится кристально ясной. Типология ситуаций речевого общения выстраивает архитектонику риторики поступка.
Эта двупланность ценностной определенности мира - для себя и для другого - гораздо более глубока и принципиальна, чем та разность в определении предмета [?], которую мы наблюдали внутри мира эстетического видения, где одна и та же Италия оказывалась родиной для одного и чужбиной для другого человека и где эти различия в значимости архитектоничны, но все они лежат в одном ценностном измерении, в мире других для меня. Это архитектоническое взаимоотношение двух ценностно-утвержденных других. И Италия-родина и Италия-чужбина выдержаны в одной тональности, обе лежат в мире, соотнесенном с другим. Мир в соотнесении со мной принципиально не может войти в эстетическую архитектонику. Как мы подробно увидим далее, эстетически созерцать - значит относить предмет в ценностный план другого. (137)
Ну разумеется, в определении предмета, совершенно-напрасно расшифровщики рукописи сомневались. Определение или изобретение предмета с позиции общей риторики Бахтин специализирует для поэтики-эстетики, а затем снова обобщает, дифференцируя подходы, до общей риторики.
160
Это ценностное архитектоническое распадение мира на я и всех других для меня не есть пассивно-случайное, а активное и должное. Эта архитектоника дана и задана, ибо это и есть архитектоника события. Она не дана как готовая и застывшая, в которую я помещен пассивно, это заданный план моей ориентации в событии-бытии, архитектоника, непрестанно активно осуществляемая моим ответственным поступком, поступком возводимая и только в его ответственности устойчивая. Конкретное долженствование есть архитектоническое долженствование: осуществить свое единственное место в единственном событии-бытии, и оно прежде всего определяется как ценностное противопоставление я и другого. (137-138)
Своеобразный категорический императив риторики поступка: ценностный баланс речевого исхождения, исходная ответственность изобретения.
Это архитектоническое противопоставление свершает каждый нравственный поступок, и его понимает элементарное нравственное сознание, но теоретическая этика не имеет для выражения его адекватной формы. Форма общего положения, нормы или закона принципиально не способна выразить это противопоставление, смысл которого есть абсолютное себя - [нрзб]. Неизбежно возникает двусмысленность, противоречие формы и содержания. Только в форме описания конкретного архитектонического взаимоотношения можно выразить этот момент, но такого описания нравственная философия пока еще не знала. Отсюда отнюдь не следует, конечно, что это противопоставление осталось совершенно не выраженным и не высказанным - ведь это смысл всей христианской нравственности, из него исходит и альтруистическая мораль; но адекватного научного выражения и
161
полной принципиальной продуманности этот [нрзб] принцип нравственности до сих пор не получил. (138)
И в маркированном, финальном абзаце, пусть и незавершенной, как считается рукописи, на первый план выставляется проблема выражения, высказывания, лишь терминологически вроде бы, но связывая эту рукопись с вышедшими книгами Бахтина 20-х годов. Скорее всего, неразобранное слово есть приложение к слову себя (может быть тут дефис, а не тире, по рукописи такие вещи различить бывает трудно) и все вместе читается как себя-отдание47. Бахтин под маской отдал себя авторству друзей, но исходил все же из себя и этот исход ничуть не противоречит тому, что вышло в Тетралогии, а прямо предопределяет последнюю.
_________
47 Ср. также с предложенной на с.64 трактовкой слова "само-от-речение".
162

Часть третья
ВОПЛОЩЕНИЕ
Михаил Михайлович Бахтин создал принципиально новую риторику.
Совершенно не имея в виду мистическую сторону вопроса, поделюсь своим двадцатилетним опытом общения с бахтинскими текстами: создается такое впечатление, что Бахтин непрерывно управляет их жизнью в большом времени. Слово есть поступок. Эта мысль Бахтина не имеет ничего общего с тривиально-ленинским "слово - тоже дело", в этом "тоже" вся антигуманитарная, антириторическая (или старориторическая) суть подхода к слову как обслуживающему физическое действие средству, физическое (через не слишком длинный ряд опосредований - естественнонаучное) действие осуществляется по природе своей в пространстве, поступок же, являясь смыслом риторического действия, действия словом, по своей природе осуществляется во времени. И этот поступок не заканчивается с пространственной, физической смертью его творца. Поэтому уместно завершить данный период уточнением формулировки начального тезиса: Бахтин на протяжении последних восьмидесяти лет создает принципиально новую риторику - риторику ответственного поступка. Первую, черновую работу, сейчас известную главным образом под названием "К философии поступка", можно считать замыслом, начало воплощения которого - издание четырех книг (Тетралогии) в конце 20-х годов и целого ряда сопутствующих и уточняющих статей, т.е. весь комплекс вышедший сейчас (не до конца еще) в издательстве "Лабиринт" в
163
серии "Бахтин под маской". Основной смысл нашего издания - вовсе не сохранение или спасение старых текстов, поврозь известных в кругах специалистов, а воплощение единой концепции речевого произведения. Тетралогия вышла в свет именно как новый в своем единстве текст, заданный замыслом автора, но по сложнейшему комплексу причин не данный ранее нам.
Судьба бахтинских трудов, опубликованных в конце двадцатых годов имеет три аспекта. Тематический (классически риторический) аспект. Алофатически-философский и апофатически-риторический (открывание принципиально новой риторики) аспекты.
Почему первый аспект на протяжении двух третей двадцатого века не замечается отечественными филологами ясно из истории самой отечественной филологии, результатом которой было расщепление филологии на психологию, языкознание и литературоведение, что в европейском масштабе является крайним выражением развития риторики познания48, т.е. фактически ее декадансом на уровне гуманитарной теории. Не заметить риторическую тематику во "Фрейдизме", в "Формальном методе в литературоведении", в "Марксизме и философии языка", в "Проблемах творчества Достоевского" можно только изолированно рассматривая каждую книгу взглядом, зашоренным специализацией той или иной отдельной науки.
Даже прямое утверждение Бахтина об общей концепции речевого произведения в трех книгах, указанных последними, почему-то рассматривается только в аспекте проблемы авторства, вернее даже
__________
48 Контурный абрис метариторического развития истории см. в моей статье "О(т)речение мысли" // Л.С.Выготский. Мышление и речь. М., 1996. - С.377-399.
164
чаще с точки зрения неавторства Бахтина первых трех книг49. Произведем обратную операцию, оставив лишь отрывок концептуальный:
"...в основу этих книг и моей работы о Достоевском положена общая (выделено Бахтиным - И.П.) концепция языка и речевого произведения (выделено мной - И.П.).... Что касается до других работ П.Н.Медведева и В.Н.Волошинова, то они лежат в иной плоскости, не отражают общей концепции и в создании их я никакого участия не принимал.
Этой концепции языка и речи, изложенной в указанных книгах без достаточной полноты и не всегда вразумительно, я придерживаюсь и до сих пор..."50
Перед нами - совершенно не случайное, а очень ответственное заявление, сделанное Бахтиным, уже написавшим все свои великие произведения. Почему-то для Бахтина столь важна эта небольшая в общем-то по объему Тетралогия его возраста пушкинского расцвета! Бахтин до сих пор придерживается этой общей концепции языка и речевого произведения, а родная филология до сих пор анализирует эти, ставшие теперь чрезвычайно популярными на Западе, книги вне общей концепции, с частной точки зрения
_________
49 Несостоятельность нежеприводящегося отрывка из письма Бахтина в качестве чуть ли не юридического документа об отказе от авторства первых трех книг я попытался доказать в статье "Один вопрос вокруг двух конференций" //Диалог. Карнавал. Хронотоп. 1995. - ј3. - С.180-182.
50 Письмо Бахтина В.В.Кожинову // Литературная учеба. 1992. - Кн.5-6. - С. 152. - С. 145. То, что концепция речевого произведения у человека, окончившего классическую гимназию, пусть и на излете российских риторических традиций, однозначно связывается с риторикой, может вызвать сомнение только у узкого специалиста, не знакомого с историей отечественной культуры. См., например, И.А.Зарифьян. Общая и частная риторика в истории курса "Теория словесности" // Риторика. -1995. - ј1. - С.97-123.
165
субъект-объектного знания о мире (пусть даже мир этот психика, художественная литература или язык, но в их большей или меньшей культурной замкнутости51).
Казалось бы и проблему авторства52 стоит решать исходя из решения проблемы единой концепции речевого произведения. Если есть единая, да еще принципиально новая концепция речевого произведения, то естественно существует и автор этой концепции, выраженной может быть в несобственно-прямом слове. (Последнее тоже является
__________
51 Почему-то бахтинское культура как граница понято в смысле культуры ограничевания.
52 Проблема авторства Тетралогии не представляется мне частной историко-юридической проблемой, а имеет сущностное значение в творчестве Бахтина. Пора, наконец, от призывов к текстологическому анализу "спорных текстов" переходить к самому текстологическому анализу. Недавняя публикация Н.Л.Паньковым "Личного дела аспиранта Волошинова" дает прекрасную возможность для старта бахтинологической компаративистики. Мной предложена простая методика, берущая за основу словосочетания из рукописи "План и некоторые руководящие мысли работы "Марксизм и философия языка" (основы социологического метода в науке о языке)" / Личное дело В.Н.Волошинова. Публикация H.-А.Панькова // "Д.К.Х.", 1995. -ј2. - С.81-99), которые дают как бы естественный (хотя, и неполный) корпус основных терминов всей Тетралогии (как выясняется в результате анализа), а не только книги "Марксизм и философия языка" (далее МФЯ). С помощью ЭВМ эти словосочетания находятся или не находятся в "Формальном методе в литературоведении" (далее ФМЛ) и в МФЯ. Эта работа достаточно трудоемкая, но предварительные результаты уже получены: даже в плане МФЯ имеется шесть словосочетаний, присутствующие и в тексте ФМЛ, но отсутствующие в тексте МФЯ. Напоминаю, это словосочетания из личного дела Волошинова, хранившегося в архиве института, и по определению не имеющее никакого отношения к П.Н.Медведеву! Есть и достаточно большие куски из конспекта МФЯ, попавшие непосредственно в ФМЛ (подробности этого предварительного анализа см. в моей статье в журнале "Риторика", ј3), Конечно, все это формально не доказывает еще полного авторства Бахтина, но во всяком случае текстологически подтверждает генетическое единство по крайней мере двух книг Тетралогии, причем книг титульно разных авторов.
166
содержательным моментом новой риторики: передача чужой речи в своих словах или передача своих слов в чужой речи - столь же ответственное риторическое действие в условиях новейшего времени, каким раньше была прямая ораторская речь, церковная проповедь или школьная гомилетика. Это практический урок новой риторики - нельзя спрятаться за чужим словом, но можно и необходимо проявиться, воплотиться в чужом слове, так обеспечивается жизнь в культуре, т.е. жизнь в ее собственно гуманитарном качестве. Слово автора ответственно действует во всех своих метаморфозах, оно не просто видоизменяется, но живет во времени, это надо правильно учитывать, слово не акт лишь физического звучания и материального воплощения, слово есть переход от воплощения к воплощению.) Кроме наглядно риторической тематики53 Тетралогии столь же явственна ее философская проблематика. Тут другой сюжет. Многие увидели здесь и философию и методологию, но возникает тенденция, с одной стороны, читать спорные тексты как несколько испорченную первую философию раннего Бахтина, популистский ее вариант, а с другой стороны, отрывать "Проблемы творчества Достоевского" ото всей Тетралогии. Получается, что "Проблемы творчества Достоевского" имеют отношение к правильному Бахтину, а первые три книги - так, самоапокрифы. Хочется заметить в этой связи, что по бахтинской концепции всякое произведение (даже неудачное) всегда больше замысла, а текст под условным названием "К философии поступка" воплотился после смерти автора именно в качестве пробного замысла, а не завершенного произведения
___________
53 Микроконтентанализ содержания Тетралогии показал несомненное доминирование в нем традиционных риторических терминов. См. И.В.Пешков. One more Mozart или поступок как риторика ответственности?// Риторика. - ј2. М., 1995. - С.82-85.
167
как его иногда пытаются читать. На мой взгляд, именно Тетралогия есть ключ54 ко всей философии Бахтина и кодом этого ключа является философский отказ от философии в пользу риторики или, если угодно, философия риторики. Предпосылки такого взгляда лежат и в истории философии, и в истории риторики, и особенно в истории взаимоотношений риторики и философии55.
Нет необходимости в каком-то внешнем оправдании Тетралогии. Она - внутренне необходимое звено развертывания-воплощения бахтинской идеи. Это прочный, риторический фундамент становления ее, тем более прочный, что как всякий фундамент он незаметен (но и незаменим) во всей архитектурной конструкции. Из этого, конечно, не следует, что на риторическом фундаменте покоится философское сооружение. Нет, единство становящейся идеи вовсе не предполагает обязательно идею философскую. Развитие идеи, т.е. изобретение, становление, воплощение идеи в слове всегда было основной проблемой риторики, хотя философия время от времени и претендовала на более правильное решение этой проблемы, но в целом любители мудрости больше занималась созерцанием бытия вообще в противовес практической суете бытия в слове. Так называемый основной вопрос философии что первично не отпал вместе с отменой философского тоталитаризма в нашей стране.
___________
54 Первая философия Бахтина тоже своего рода ключ, но не столько к содержанию творчества Бахтина, сколько к этическим его основам, своеобразный этический самоимператив, помогающий скорее автору создавать свою концепцию, чем нам читать ее. Хотя с введением риторического ключа возможно, как я пытаюсь показать на протяжении всей данной книги, и соответствующее прочтение этого императива.
55 Конечно, это такая проблема, которую невозможно затронуть бегло, поэтому скажу только, что издательство "Лабиринт" начало выпускать книжную серию "Философия риторики и риторика философии".
168
Идеалистический и материалистический монизм, равно как и дуализм, исходящие из бинарной оппозиции материи и сознания и не испытывающие нужды в живом, практическом соединении их в слове, в своих исторических крайностях с древности противостояли риторике.
С другой стороны, риторическая практика всегда была воплощением живой философии: в своих глубинах или вершинах философия и риторика объединялись в разные времена в определенный, соответствующий этим временам способ мысли, способ речи, способ действия. Поэтому Бахтин, разумеется, мало интересовался несколько схоластическим разделением на риторику и философию, он боролся с общим признаком познавательного, отвлеченного теоретизма во всей системе гуманитарного воплощения сложившейся к началу двадцатого века речевой общественной практики, или, в его терминах, практики речевых взаимодействий. Теперь о риторическом апофатизме. Отношение Бахтина к старой риторике было подчеркнуто негативным. Однако этот негатив, как всегда у Бахтина, направлен не на всю культуру риторики, а на отмирающую ее часть, а именно на доминанту познавательной лжи о человеке. Омертвляюще-объективное познание как ложь, основная ложь классической риторики - вот болевая канцерогенная опухоль прежнего способа речевого действия. Нужна риторика честного ответственного поступка. Но открыто и последовательно написать такую риторику в конце 20-х годов было немыслимо, причем даже не по цензурным соображениям, а по тому же принципу ответственности: любое прямое слово в контексте советской власти с неизбежностью ставилось на
169
службу этой власти56. И Бахтин совершенно закономерно выбрал косвенную речь57 для методологического построения своей риторики. Я полагаю, по замыслу Бахтина, его риторический органон должен был быть прочитан как таковой лишь после падения тоталитарного строя, чтобы гармонизирующим аккордом вписаться в возникшую полифонию-какофонию. Сейчас, наконец, это произошло, произведение о речевом произведении начинает читаться в единстве его ответственного воплощения. Это концептуальное единство, а не периферийная борьба с формализмом, фрейдизмом, марксизмом, (просто частные случаи борьбы с доминантой риторики познания) и есть главное, что нужно сейчас воспринять в завещанной нам Тетралогии. Гуманистическая контрмина риторики поступка пролежала необезвреженной около семидесяти лет, чтобы погасить агональный смертоносный выброс радиации риторики познания. Антивзрывное устройство явлено миру. Удастся ли смикшировать взрыв?
___________
56 Здесь нет места демонстрировать механизм этого оборотничества советской риторики: Бахтин, как известно, нашел против него карнавальное противоядие, которым одновременно и описывал и преодолевал его.
57 Косвенная речь, чужое слово, эти сюжеты имеют еще и смысло-организующее значение в риторической теории как непременный момент организации собственного замысла, изобретения своего слова. Реализация принципа внутреннего метадиалога с титульными авторами первых трех книг методологически подготавливает "собственный", прямой авторский текст "Проблем творчества Достоевского". Из внутренней речи замысла рождается автор, совершивший изобретение своего предмета, мета-автор - ритор.
170

Именной указатель
А
Аверинцев С.С. 27; 46; 53
Аристотель 6; 22; 29; 37; 39; 83;127;135;139;143;144; 156
Б
Барановская В.М. 90
Бахтин М.М. 3-7; 9; 10; 15; 27; 31; 34; 37-39; 42; 43; 46. 48; 50; 52; 53; 55; 57; 59; 61-64; 66; 68-71; 80-82; 84; 86; 89; 92; 93; 100; 102; 110; 111; 113; 117; 119-123; 127; 130-133; 136; 137; 139; 140; 143; 144; 146; 149-151; 157; 160; 162-170
Бонецкая Н.К. 59
Бергсон А. 58; 72
Бердяев Н.А. 21
Буркхардт Я. 130; 131; 132
В
Васильев H.Л. 100 Волошинов В.Н. 6; 55; 100; 165;166 Выготский Л.С. 54; 98; 111;
164
Г
Гегель Г.-Ф. 28; 47 Геродот 20 Гомер 20; 149 Гуссерль Э. 41
Д
Данте 127 Демокрит 25 Демосфен 20 Достоевский Ф.М. 164; 167; 170
171
Е
Ельцин Б.Н. 17
Ж
Жванецкий М.М.110
3
Зарифьян И.А. 165 Зеленецкий К.П. 90
И
Исупов К.Г. 148
К
Кант И. 44; 48; 77; 78; 81 Катилина Л.-С. 18 Ковельман А.Б. 27 Коген Г. 73 Кожинов В.В. 165 Колумб X. 51 Купырев В.А. 46
Л
Лахманн Р. 113 Ленин В.И. 24; 80 Линецкий В.В. 63 Лосский Н.0. 58
М
Медведев П.Н. 66; 165; 166 Маркс К. 71; 100
Маров В.Н. 15 Махлин B.Л. 62; 69 Махов А.Е. 43; 117; 130; 131 Морсон Г. 43
Н
Николаев Н.И. 61; 123 Ницше Ф. 86; 119; 131 Ньютон И. 51; 52
0
Оруэлл Дж. 20 Островский А.Н. 24
П
Паньков Н.А. 166 Пелицци Ф. 63 Платон 22; 23; 27; 29; 53 Пушкин А.С. 149
Р
Ризнич А. 149 Риккерт Г. 92; 94 Розешпток-Хюсси О. 35; 85 Рыклин М.К. 82 Рыжков Н.И. 16
С
Свасьян К.А. 131 Смирнова И.Е. 4 Сократ 22; 29 Соссюр Ф. де 158 Сталин И.В. 24 Сычев О.А. 6, 146
172
Ф
Фейербах Л.71 Фукидид 19; 20
X
Хализев В.Е. 5 Христос 63 Хрущев Н.С. 18
Ц
Цицерон М.-Т. 18
Ч
Чернышевский Н.Г. 80
Ш
Шелогурова Г.Н. 63 Шлиман Г. 17 Шопенгауэр А. 60 Шпенглер 0.129; 130 Шустер Ш. 150
Э
Эмерсон К. 43
Я
Якубинский Л.П. 111
173

Содержание

Часть 1. Приступ
5
Часть 2. Агон
35
Часть 3. Воплощение
163
Именной указатель
171

174

Новые книги издательства "лабиринт"
Л.С.Выготский. Мышление и речь. Серия Философия риторики ириторика философии. Вышла из печати. 416 с.
Текст воспроизводится по первому (1934 года), теперь уже раритетному изданию книги, осуществленному на основе прижизненных публикаций и рукописей, надиктованных ученым незадолго до смерти. В отличие от двух последующих отечественных публикаций книги (1956 и 1982 годов) полностью сохранен стиль автора, отсутствуют какие бы то ни было купюры. Работа снабжена именным и предметным указателями, философским (В.С.Библера), риторическим (И.В.Пешкова) и текстологическим комментариями.
М.Мамардашвили. Необходимость себя. Избранное. Серия Философия риторики и риторика философии. 4 кв. 1996.408 с.
"Бахтин под маской". Тетралогия. Серия Философия риторики ириторика философии. 4кв. 1996. -1 кв. i997.432 с.
Тетралогия включает в себя "Фрейдизм", "Формальный метод в литературоведении", "Марксизм и философия языка", созданные Бахтиным и опубликованные в конце 20-х годов под именами З.Н.Волошинова и П.Н.Медведева. К ним, а также к четвертой книге ("Проблемы творчества Достоевского", 1929 года издания) приводятся исторические, философские, лингвистические и риторические комментарии. Имеются именной и предметный указатели.
О.М.Фрейденберг. Поэтика сюжета и жанра, 4кв. 1996.
Н.М.Бахтин. Из жизни идей. Вышла из печати.
"Бахтин под маской". Вьш.5(2). Статьи, 4кв. 1996.
О.Розеяштск-Хюсси. Речь и действительность. Вышла из печати.
Бахтинсккй сборник. ј3. Под ред. В-Л.Махлина. 4кв. 1996.
Ф.И.Гиренок. Метафизика пата. (Косноязычие усталого человека.) Серия Ex libris apocryphi, Вышла из печати. 204 с.
Э.Берн. Трансактный анализ в группе. Вышла из печати.
Журнал "Риторика" ј 1,2, 3.
Стратегия журнала - научная разработка базовых риторических категорий в свете последних достижений гуманитарной мысли. Большое внимание уделяется истории отечественной риторики, осуществляются републикации сочинений классиков теории XVII-XX вв., приводятся библиографические обзоры редких и малодоступных работ. Особый интерес для преподавателей риторики в школах, гимназиях, лицеях, вузах представляет раздел педагогики. Здесь публикуются методические разработки, программы курсов и другие
175
дидактические материалы. Авторы стати журнала - отечественные и зарубежные специалисты: профессора университетов, учителя, ученые академических институтов.

Принимаются заявки. Обращаться по адресу: Москва, 125183, а/я 81, Пешкову ИЛ.
Книги издательства "Лабиринт", а также другую литературу по гуманитарным наукам высылает наложным платежом МП "Надежда". Принимаются предварительные заказы, высылается каталог. Обращаться по адресу:
121614, Москва, ул. Крылатские Холмы. 30-4-717. Г.Д. Нинарову.
ЛР ј 060256 от 03. 10. 91 г.
Подписано в печать 11. 09. 96 г. Формат 84х108/32. Печать офсетная. Тираж 5000 экз. Заказ 316.
"Лабиринт", 103045, Москва, Последний пер., д. 23.
Отпечатано с готового оригинал-макета в типографии ИПО Профиздат, 109044, Москва, Крутицкий вал, 18. Плр ј 050003 от 19.10.94 г.

Конец формы

??

??

??

??


<< Пред. стр.

страница 3
(всего 3)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Copyright © Design by: Sunlight webdesign