LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 7
(всего 11)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Однако, чтобы придать позитивной философии характер всеобщности, необходимо сформулировать энциклопедический закон, связанный с классификацией наук. Конт отвергает бэконовский принцип классификации, согласно которому науки делятся в зависимости от различных познавательных способностей человека (рассудок, память, воображение). По его мнению, эти способности применяются во всех науках. Классификация Конта предполагает реализацию следующих принципов: движение от простого к сложному; движение от абстрактного к конкретному; от древнего к новому в соответствии с историческим развитием. Классификация включает в себя математику, астрономию, физику, химию, физиологию, социальную физику (социологию), мораль.
Вместе с тем Конт подчеркивает, что свой курс он называет курсом позитивной философии, а не курсом позитивных наук. Науки рассматриваются в связи с определением того, как каждая из них относится ко всей позитивной системе и каковы их существенные методы и главные результаты. Уже Конту ясны гибельные последствия чрезвычайной специализации науки, без которой, впрочем, ее развитие невозможно. Поэтому доктрина, вбирающая в себя совокупность научных знаний, должна предварять специальные исследования. Основной характер позитивной философии, как определяет его Конт, выражается в признании всех явлений, подчиненных неизменным естественным законам, открытие и сведение которых до минимума и составляет цель всех наших усилий, причем мы считаем безусловно недоступным и бессмысленным искание так называемых причин, как первичных, так и конечных. Изучение позитивной философии даст нам единственное средство открывать логические законы человеческого разума. Считая все научные теории великими логическими фактами, мы только путем глубокого наблюдения этих фактов можем подняться до понимания логических законов.
Чтобы понять, что такое позитивный метод, нужно изучать приложения данного метода. Причем метод не может быть изучен отдельно от исследований, к которым он применяется, так как, по мнению ученого, все, что рассматривает метод, отвлеченно, сводится к об-
253

щим местам настолько смутным, что они не могут оказать никакого влияния на умственную деятельность человека. Психологи не правы, когда считают, что одним только чтением правил Бэкона или рассуждений Декарта можно построить позитивный метод.
Первым важным и прямым результатом позитивной философии должно стать обнаружение законов, по которым совершаются наши умственные отправления. Наше теологическое, метафизическое и литературное воспитание должно быть заменено воспитанием п о з и т и в н ы м, соответствующим духу нашей эпохи. Последнее предполагает совокупность понятий обо всех видах естественных явлений. Она должна быть в народных массах неизменной основой всех умственных построений. Составляющие науки должны быть представлены как ветви одного ствола и сведены к их главным методам и наиболее важным результатам.
В связи с этим необходимо преобразовать всю систему образования. Умственная анархия - опасная болезнь, которая заключается в глубоком разногласии относительно основных правил. Но именно непоколебимость последних является первым условием истинного социального порядка.
Не совсем правомерно заключение о том, что проблемы, связанные "с мудрым вмешательством" в человеческую жизнь, совершенно исключены из поля позитивной философии. Конт уверен, что цель философии - в систематизации человеческой жизни. По его мнению, истинная философия ставит себе задачей по возможности привести в стройную систему все человеческое личное и, в особенности, коллективное существование, рассматривая одновременно все три класса характеризующих его явлений, а именно мысли, чувства и действия. Осуществление вмешательства в человеческую жизнь составляет главную задачу политики, однако правильное представление о нем может дать только философия. Первое, о чем следует заботиться философии, так это о согласовании всех трех частей человеческого существования, чтобы привести его к полному единству. Единство может быть действительным лишь постольку, поскольку точно представляет совокупность естественных отношений. Следовательно, необходимым и предварительным условием становится тщательное изучение совокупности естественных отношений. Только посредством такой систематизации философия может влиять на действительную жизнь. Характерным применением философии оказывается мораль. Самопроизвольная мораль, понимаемая как совокупность вдохновляющих ее чувств, должна всегда господствовать в исследованиях философии.
Конт уверен, что у философии есть социальная функция, охватывающая три области человеческой деятельности: мышление, чувство и действие. И только достигнув позитивного состояния, философия может с надлежащей полнотой достойно выполнить свое основное назначение.
Обращают на себя внимание два тезиса О. Конта. Во-первых, идея о том, что порядок есть неизменное условие прогресса, между тем как прогресс составляет беспрерывную цель порядка. И, во-вторых, установка, ; закрепляющая основополагающее значение эволюции. Она, как полагает • О. Конт, опирается на общий принцип, волне подтверждаемый истори- j ческим исследованием, на здравую теорию нашей индивидуальной или
254

коллективной природы и доказывает, что ход наших превращений совершается эволюционно, без участия какого-либо творчества.
В концепции первого позитивизма, вопреки расхожему мнению об игнорировании и выталкивании метафизической, смысложизненной проблематики за рамки исследования, можно встретиться и с размышлениями о любви. "...Всеобщая любовь составляет не только наше главное счастье, но также и самое могущественное средство, необходимое для действительности всех других", - пишет Конт8. Любовь как принцип, порядок как основание и прогресс как цель - таков основной характер окончательного строя, который позитивизм начинает устанавливать, приводя в систему все наше личное и социальное существование посредством неизменного сочетания чувства с рассудком и деятельностью. Именно со-четание^ но не превалирование одной из характеристик, этакая системность или, как говорил Конт, систематизация может быть положена в основу концепции. Систематизация даст также прирост энергии. Отсюда любовь, служащая основанием, побудит нас к наиболее полной деятельности и посвящению всей нашей жизни всеобщему совершенствованию. Позитивизм ратует за преобладание социального чувства над аффективной деятельностью. Господство сердца освещает ум, посвящая его беспрерывному служению общественности. Рассудок, надлежаще подчиненный чувству, приобретает авторитет.
Как позитивист, Конт стремится выяснить и объективное основание человеческой мудрости, связывая с ним по первоначальному впечатлению рассудок, надлежаще подчиненный чувству и приобретший на основании этого авторитет. Рассудок действует на наши страсти, ибо они находят в нем источник устойчивости, способный удерживать прирожденное им непостоянство и непосредственно пробуждать симпатические инстинкты. Итак, именно рассудок предохраняет от праздного блуждания и дает правильную оценку всех реальных законов, а иначе и не могло быть, ведь рассудок для позитивизма и есть основная опора.
Другим крупнейшим представителем так называемого первого позитивизма был Г. Спенсер (1820-1903). Идея плавного, эволюционного прогресса становится доминирующей в его концепции и главным принципом его методологии. "Эволюция есть интеграция (приведенная к членораздельному единству) материи, сопровождаемая рассеянием движения, во время которой материя переходит от состояния неопределенности, несвязной однородности к состоянию определенной и связной разнородности и во время которой неизрасходованное движение претерпевает аналогичное же превращение"9. Спенсер высказывает идею о ритме эволюции. Понятия интеграции и дезинтеграции, перехода от однородного к разнородному (дифференциации) и от неопределенного к определенному, т.е. идея нарастающей структурности, составила содержательную ткань его концепции.
В историю философии Спенсер входит как "мастер" по основаниям. Его жизнь кабинетного ученого родила на свет такие произведения, как "Основные начала", "Основания биологии", "Основания психологии", "Основания социологии", "Основания этики". Названия показательны, они имеют непосредственное отношение к главной задаче философии,
255

состоящей, по мнению мыслителя, в наибольшей степени "объединенное(tm)", общности знаний, получаемых в результате описания явлений. Он строит планы о создании всеохватывающей, универсальной системы знания. И 36 лет жизни отдает написанию 10-томной "Синтетической философии".
Философия Должна объединять все конкретные явления. Закон совместного действия всех факторов, понимаемый как закон непрерывного перераспределения материи и движения, составляет основу философии. Спенсер иллюстрирует его следующим образом: "Происходящие всюду изменения, начиная с тех, которые медленно преобразуют структуру нашей галактики, и кончая теми, которые составляют процесс химического разложения, суть изменения относительно положения составных частей; и они везде с необходимостью предполагают, что наряду с новым распределением материи возникает и новое распределение движения. <...> Высшее объединение знания, которого ищет философия, должно состоять в том, чтобы понять космос как целое, соответствующее этому закону совместного действия"10.
Основаниями философии должны служить фундаментальные положения, т.е. положения, которые невыводимы из более глубоких и которые могут быть обоснованы только обнаружением полного согласия между собой всех результатов, достигнутых через их допущение. Это первичные истины: неуничтожимость материи, непрерывность движения и постоянство количества силы, причем последняя является основной, а предыдущие - производными. Однако если Милль представляет материю и сознание как возможности ощущения, то Спенсер уверен в их символической природе. "Истолкование всех явлений в терминах материи, движения и силы есть не более как сведение наших сложных мысленных символов к простейшим, а когда уравнение приведено к его простейшим терминам, символы все же остаются символами"".
Спенсер дает феноменологическое истолкование науки, довольствующейся лишь связью внешних явлений. Наука поэтому есть лишь отчасти объединенное знание, в то время как философия - знание вполне объединенное.
Итак, подытоживая знакомство с тремя выдающимися деятелями - Дж. Миллем, О. Контом и Г. Спенсером, стоящими у истоков философии науки, зададимся вопросом: какие инновации предложил первый позитивизм интеллектуальному континууму эпохи? Дж. Милль выделил в качестве общего направления научного познания эмпиризм и индукти-визм. В его трудах четко прослеживалась феноменалистическая ориентация, провозглашался унифицирующий подход, основанный на вере в единообразие природы. Трудноразрешимой проблемой был вопрос о взаимосуществовании религии и науки. В том или ином варианте, но позитивисты не отваживались полностью игнорировать феномен религии. У Милля сверхъестественное помещалось за пределами эмпирии и проводилась идея конечного Бога, не могущего расправиться со злом.
Эмпиризм, феноменальность и индуктивизм не мешали позитивистам строить планы о создании всеохватывающей, универсальной системы зна-
256

ния. Эту идею Спенсер пытался отразить в 10-томной "Синтетической философии", где еще более усилились и без того явно осознаваемые (особенно после трудов И. Канта) тенденции к преодолению наивного взгляда, что видимый нами мир есть копия существующего вне нас, утверждая, что "реальность, скрывающаяся позади всех явлений, нам неизвестна и навсегда должна остаться неизвестной". Наибольшее позитивное значение имела проводимая им эволюционная идея, которая косвенным образом отразилась и в самом понимании философии. Она представала как "вполне объединенное знание".
Особого внимания заслуживает выявленная историками некоторая автономность и параллельность развития идей позитивизма во Франции и в Англии. Ведь только после того, как у Спенсера сложилась его целостная философская доктрина, он знакомится с идеями О. Конта.
Возвращаясь к общей оценке позитивизма, приведем мнение Яна Ха-кинга, отмечавшего, что основные идеи позитивизма таковы: (1) Упор делается на верификацию (или такой ее вариант, как "фальсификация"); это означает, что значимыми предложениями считаются те, чья истинность или ложность могут быть установлены некоторым способом. (2) Приветствуются наблюдения: то, что мы можем видеть, чувствовать и т.п., обеспечивает наилучшее содержание или основу нашего нематематического знания. (3) Антикаузализм: в природе нет причинности, есть лишь постоянство, с которым события одного рода следуют за событиями другого рода. (4) Занижение роли объяснений: объяснения могут помочь организовать явления, но не могут дать более глубокого ответа на вопросы "почему"; они лишь утверждают, что явления и вещи регулярно появляются таким-то или иным образом. (5) Антитеоретическая сущность: позитивисты стремятся не быть реалистами не только потому, что они ограничивают реальность наблюдаемым, но и потому, что они против поиска причин и сомневаются относительно объяснений. (6) Позитивисты суммируют содержание пунктов (1)-(5) в своем стремлении обосновать свою антиметафизическую направленность. Неверифицируемые предложения, ненаблюдаемые объекты, причины, глубокие объяснения - все это, как говорит позитивист, метафизический хлам, который нужно выбросить. Ранним позитивистам, конечно же, был чужд акцент на логике и анализе языка. Первый, или "старый" позитивизм, не был одержим также и теорией значения. Судьбе было угодно распорядиться таким образом, что длившееся более века триумфальное шествие позитивизма закончилось тем, что никто из явных его последователей не захотел называть себя позитивистом. Даже логические позитивисты стали предпочитать, как отмечает Я. Ха-кинг, имя "логических эмпиристов". В Германии и Франции слово "позитивизм" во многих кругах превратилось в бранное, означающее одержимость естественными науками и отрицание альтернативных путей понимания в социальных науках12. Однако это более поздние итоги развития философии науки конца XX столетия, вторым же ее этапом, следующим за позитивизмом Конта, Милля и Спенсера, был конвендиализм.
В целом значение интеллектуальных инноваций первого позитивизма для философии науки весомо. В ее дисциплинарный объем в наследство от
257

первого позитивизма перешли: тематические ориентации на проведение четкой классификации наук, идея о том, что во всем властвует закон, акцент на ведущую и основополагающую роль наблюдения и выявление описания и предсказания как процедур, составляющих цель науки. Милль обогатил сюжетный план проблематики философии науки введением некоторого психологизма и выявлением роли ассоциаций в науке. Новой для проблемного поля позитивизма позицией оказалось признание психологической составляющей метода как совокупности интеллектуальных привычек, гипотезы как могущественного орудия развития знания и даже интуиции. Милль поддержал строгий детерминизм, высказав идею относительно того, что единообразие природы обеспечивается универсальной причинностью. Спенсер подчеркивал универсальность эволюционного развития научного познания и проводил мысль о необходимости объединенное(tm) и общности знаний, пытался примирить науку с религией, тем самым предлагая неожиданный ход, состоящий в расширении границ рациональности.
ЛИТЕРАТУРА
1 Антология мировой философии. Т. 3. М., 1971. С. 600.
2 Там же. С. 596.
3 Там же. С. 598.
4 Там же. С. 606.
5 Милль Дж. Опост Конт и позитивизм. СПб., 1906. С. 7.
6 Антология мировой философии. С. 594.
' Родоначальники позитивизма. СПб., 1910-1913. С. 63.
8 Там же. С; 143-144.
9 Спенсер Г. Синтетическая философия. Киев, 1997. С. 8.
10 Антология мировой философии. С. 610-611.
11 Там же. С. 619.
12 Хакинг Я. Представление и вмешательство. М., 1998. С. 56-57.
Тема 23. КОНВЕНЦИАЛИЗМ А. ПУАНКАРЕ - ВТОРОЙ ЭТАП РАЗВИТИЯ ФИЛОСОФИИ НАУКИ
Содержательные основоположения науки - главный предмет размышлений второго этапа философии науки. Анри Пуанкаре - основоположник концепции конвенциализма. - Научные основания конвен-циалиэиа. - Сведение объективности к общезначимости. - Антропологизм конвенциализма. - Переосмысление понятия "закон". - Признание интуиции в качестве важнейшего инструмента научного открытия. - О неустранимости конвенциальных элементов из корпуса науки. - Тезис о несоизмеримости теорий.
Главный предмет размышлений второго этапа развития философии науки, приходящегося на первую треть XX в.,- содержательные основопо-
258

ложения науки. Это обусловливалось теми резкими революционными изменениями, теми сенсационными открытиями, которые пронизали основания науки на рубеже веков.
Одним из ведущих деятелей второго этапа философии науки стал Жюль Анри Пуанкаре (1854-1912)- французский математик, физик и методолог. Он родился в городе Нанси, в семье профессора медицины, и еще в лицее обнаружил выдающиеся математические способности. С 1886 г. Пуанкаре возглавил кафедру математической физики и теории вероятностей Парижского университета, а в 1887 г. был избран членом Академии наук. В 1889 г. он был удостоен международной премии короля Оскара II. Современники видели в Пуанкаре "первого авторитета" и "последнего универсалиста" своего времени. Поговаривали, что только всемирная слава Пуанкаре не позволила Давиду Гильберту занять первое место среди математиков начала XX в.
Биографы подмечали удивительную особенность личной научной деятельности ученого - склонность к упорядочиванию и систематизации. В 1901 г. в "Аналитическом резюме" своих работ он перечисляет и классифицирует те направления науки, в которых работала его мысль. Это очень широкий круг точных научных дисциплин. Около 25 работ философско-методологического характера Пуанкаре причисляет к разделу "философия науки".
Наряду со специальными исследованиями в области математической физики, механики и теории дифференциальных уравнений Анри Пуанкаре выступил как основоположник концепции конвснциализма. Конвенциа-лизм (от лат. conventio - соглашение) - направление, провозглашающее в качестве основы научных теорий соглашения (конвенции) между учеными. Соглашения обусловлены соображениями удобства и простоты и не связаны непосредственно с критериями истинности. Свою концепцию умеренного конвенциализма А. Пуанкаре изложил в двух произведениях "Наука и гипотеза" (1902) и "Ценность науки" (1905). В первой книге он подчеркивает: "Итак, голые факты не могут нас удовлетворить; иными словами, нам нужна наука упорядоченная, или, лучше сказать, организованная"1. Наука есть набор правил. Она объединяет собой такие правила действия, которые оказываются успешными, в то время как противоположные правила не могут быть успешными.
"Некоторые основные начала" науки следует понимать как конвенции, условно принятые соглашения, с помощью которых ученые выбирают конкретное теоретическое описание физических явлений среди ряда различных одинаково возможных описаний. Большую роль в этом играют гипотезы, которые бывают разного рода: "одни допускают проверку и подтверждение опытом, становятся плодотворными истинами; другие, не приводя нас к ошибкам, могут быть полезными, фиксируя нашу мысль; наконец, есть гипотезы, только кажущиеся таковыми, но сводящиеся к определенным или замаскированным соглашениям. Здесь наш ум может утверждать, так как он здесь предписывает; но его предписания налагаются на нашу науку, которая без них была бы невозможна, они не налагаются на природу"'.
• 259

На вопрос "Произвольны ли эти предписания?" Пуанкаре отвечает категорическим: "Нет; иначе они были бы бесплодны. Опыт представляет нам свободный выбор, но при этом он руководит нами, помогая выбрать путь наиболее удобный. Наши предписания, следовательно, подобны предписаниям абсолютного, но мудрого правителя, который советуется со своим государственным советом". Условность конвенций, соглашений Пуанкаре подчеркивает всякий раз, отрицая тем не менее их произвольность, "Мы заключим, - пишет он, - что эти принципы суть положения условные; но они не произвольны, и если бы мы были перенесены в другой мир (я называю его неевклидовым миром и стараюсь изобразить его), то мы остановились бы на других положениях"3.
Научными основаниями, способствующими появлению конвенциализ-ма, стали различные системы аксиом геометрий Евклида, Лобачевского, Римана. Поскольку каждая из них согласовывалась с опытом, то возникал вопрос, какая из них является истинной, т.е. соответствует действительному пространству. А значит, вставала проблема истолкования достоверности и объективности знания, понимания истины.
Как подчеркивал Ф. Франк в своей фундаментальной работе "Философия науки", формализованная система геометрии ничего не говорит нам о мире физических экспериментов и состоит из "условных" определений. Это было сформулировано Пуанкаре, который заявил, что законы геометрии вовсе не являются утверждениями о реальном мире, а представляют собой произвольные соглашения о том, как употреблять такие термины, как "прямая линия" и "точка". Данное учение Пуанкаре, ставшее известным под названием "конвенциализм", вызвало недовольство многих, поскольку объявило, что постулаты геометрии, которые они рассматривали как "истинные", суть только соглашения. Ученые, утверждающие истинность геометрии, подчеркивали, что она чрезвычайно полезна для человека. Этого Пуанкаре не отрицал, замечая, что существуют полезные и бесполезные соглашения4. Кстати, Д. Гильберт определял "геометрические термины", ссылаясь на "пространственную интуицию". Этим он как бы обращался в сторону конвенциализма.
Интеллектуальный путь к конвенциализму основывается на следующих рассуждениях: "Аксиомы претендуют на существование в нашем мире физических объектов или на то, что могут быть созданы такие объекты, которые будут удовлетворять этим аксиомам. Если мы скажем, например, что вместо "прямых линий" можно подставить "световые лучи",, то аксиомы становятся "положениями физики". Если мы хотим проверить, действительно ли треугольн ик из световых лучей в пустом пространстве имеет сумму углов треугольника, равную прямым углам, то мы наталкиваемся на особого рода затруднение. Так, если обнаружится, что сумма углов, о которой идет речь, отличается от двух прямых углов, то этот результат можно истолковать, сказав, что "дефект" обусловлен не ложностью евклидовой геометрии, а тем, что лучи отклонились вследствие действия до сего времени неизвестного закона физики. Если сформулировать проверку справедливости евклидовой геометрии таким образом, то из этого будет следовать, что не существует такого экспериментального метода, с помощью которого
260

можно решить, какая геометрия истинна, евклидова или неевклидова. А. Эйнштейн писал: "По моему мнению, Пуанкаре прав sub alternitatis (с точки зрения вечности)"5. Для объяснения явлений, которые наблюдаются, действительно необходима комбинация геометрии и физики.
Доктрина конвенциализма утверждала, что законы механики Ньютона являются языковыми соглашениями. Первый закон Ньютона гласит: тело, на которое не действует никакая внешняя сила, движется прямолинейно. Но каким образом мы можем узнать, что на тело не действует никакая внешняя сила? Таким образом, первый закон Ньютона становится соглашением о том, как употреблять выражение "прямолинейное движение". Подобные произвольные соглашения должны быть также и полезными соглашениями; они вводятся для того, чтобы сделать хорошее описание явлений движения, которые должны быть сформулированы.
Как же, исходя из конвенциализма, А. Пуанкаре решал проблему объективности? "Гарантией объективного мира, в котором мы живем, - утверждал он в книге "Ценность науки", - служит общность этого мира для нас и для других мыслящих существ". Понятие Объективности сводится к общезначимости, ибо,"что объективно, то должно быть обще многим умам и, значит, должно иметь способность передаваться от одного к другому..."6. Определение объективности посредством общезначимости - во многом спорная позиция. Однако в философию науки как научную дисциплину перешло требование интерсубъективности.
По своей методологической направленности конвенциализм стремился к антропологизму, поскольку вводил в ткань научных аргументов зависимость конвенциальной природы, связанную с выбором, мнением и решением ученого. Это достаточно очевидно иллюстрируется следующими словами автора: "Если предложением выражается условное соглашение, то нельзя сказать, что это выражение верно в собственном смысле слова, так как оно не могло быть верно помимо моей воли: оно верно лишь потому, что я этого хочу".
Другим признаком антропологизма данного этапа философии науки является ориентация конвенциализма на пользу и удобство. "Нам скажут, - пишет ученый, - что наука есть лишь классификация и что классификация не может быть верною, а только удобною. Но это верно, что она удобна; верно, что на является такой не только для меня, но и для всех людей; верно, что она останется удобной для наших потомков; наконец, верно, что это не может быть плодом случайности"7.
В связи с этим последовало и переосмысление такого фундаментального научногр понятия, как закон. Научный закон провозглашался условно принятыми положениями, конвенциями, которые необходимы для наиболее удобного описания соответствующих явлений. Произвольность выбора основных законов ограничена как потребностью нашей мысли в максимальной простоте теорий, так и необходимостью успешного их использования. В этом смысле ценность научной теории определяется лишь удобством и целесообразностью ее применения для практических целей.
Симптомом антропологической ориентации второго этапа философии науки оказалось и громкое признание интуиции ученого в качестве важ-
261

нейшего инструмента научного открытия. Интуиция выступила весомым аргументом в борьбе с логицизмом. По мнению Пуанкаре, новые результаты невозможно получить лишь при помощи логики, вопреки основному тезису логицизма нужна еще и интуиция. Ученый без раздумий склоняется в пользу интуиции, так как именно она столько раз приводила его математический гений к новым весомым открытиям. Пуанкаре уверен, что процесс решения сводится к совокупности сознательных и подсознательных актов. Он обращает внимание на ту достаточно часто фиксируемую ситуацию, когда после напряженных, но безрезультатных усилий работа откладывалась и затем в силу случайного стечения обстоятельств по прошествию некоторого времени возникало правильное или эффективное решение.
Основные идеи конвенциализма были распространены Пуанкаре на математику и физические теории: классическую механику, термодинамику и электродинамику. Их основоположения объявлялись также удобными допущениями, отвечающими требованию непротиворечивости. "...Когда я установил определения и постулаты, являющиеся условными соглашениями, всякая теорема уже может быть только верной или неверной. Но для ответа на вопроё, верна ли эта теорема, я прибегну уже не к свидетельству моих чувств, а к рассуждению". В третьей части книги "Ценность науки" в разделе "Искусственна ли наука?" Пуанкаре разъясняет суть своей позиции: "Научный факт есть не что иное, как голый факт в переводе на удобный язык. <...> Наука не могла бы существовать без научного факта, а научный факт - без голого факта: ведь первый есть лишь пересказ второго"8. Однако ученый не производит его свободно и по своей прихоти. Как бы ни был искусен работник, его свобода всегда ограничена свойствами первичного материала, над которым он работает.
Конвенциализм выступил как определенная методологическая концепция истолкования науки. В ней разоблачался фетиш мифа о фактах, подчеркивалась роль воображения и интуиции в науке. Конвенциалисты Пуанкаре и Леруа оправдывали гипотезы ad hoc - для каждого отдельного случая. Это делало весь массив знаний достаточно ненадежным, с одной стороны, и обусловливало застой в науке, примиряя посредством гипотез ad hoc аномалии и противоречащие факты с существующей теорией, - с другой.
С точки зрения платформы умеренного конвенциализма соотношение концептуального уровня науки и реальности зависело от выбора понятийных средств, правил и прагматических критериев. "В конвенциализме нашел отражение тот факт научного познания, что научные теории не являются непосредственными обобщениями опытных данных, и в этом смысле конвенциальные элементы неустранимы из корпуса науки. Поэтому большинство современных методологических концепций содержат те или иные элементы конвенционалистской эпистемологии"9.
Прямым следствием конвенциализма оказывается тезис о несоизмеримости теорий. Он представляет собой такой тип развития науки, согласно которому сменяющие друг друга теории не связываются логически, а используют разнообразные методы, принципы и способы обоснований, так
262

что их сравнение рационально невозможно. Выбор осуществим лишь на основе мировоззренческих или социально-психологических предпочтений. Тем самым развитие науки истолковывается как дискретный процесс, а научное сообщество предстает в виде разобщенных, исповедующих несогласующиеся принципы группировок, не вникающих в доводы оппонентов. Тезис о несовместимости теории лишает рационализм его главенствующего положения, так как логика не выступает всеобщим универсальным основанием. Процедуры выбора тех или иных основоположений опираются на социальные и психологические предпочтения. Методология в своей нормативной составляющей оказывается размытой, замещая последнюю описанием и рассуждением, более свойственным истории науки и социологии, нежели философии науки.
ЛИТЕРА ТУРА
1 Пуанкаре А. О науке. М., 1990. G. 118.
2 Там же. С. 8.
3 Там же. С. 9.
4 Франк Ф. Философия науки. М., 1960. С. 158.
5 Цит. по: там же. С. 164-165.
6 Пуанкаре А. Указ. соч. С. 356.
7 Там же. С. 333, 362.
8 Тамже.С.337.
9 Современная западная философия. Словарь. М., 1991. С. 132.
Тема 24. ПСИХОФИЗИКА МАХА
Психофизика Маха. - Природа ощущений. - Познание как процесс прогрессивной адаптации к среде. - Источники возникновения проблемы и роль гипотезы. - Структура исследовательского процесса. - Принцип экономии мышления. - Описание как единственная функция науки. - Дюэм о двух традициях в эпистемологии.
Второй этап развития философии науки связан также с именем австрийского физика и ученого Эрнста Маха (1838-1916), доктрина которого полностью пронизана токами его естественнонаучных интересов и, по мнению исследователей, очень близка психофизике. Как и все позитивисты, Мах призывал удалить старую, отслужившую свою службу философию, хотя и замечал, что большинство естествоиспытателей продолжают ее придерживаться.
Очевидно, Маха больше всего не устраивало представление о процессе познания как об отражательном процессе. Исходя из своего главного тезиса о том, что в основе всех явлений находятся ощущения, он пытается переосмыслить основные категории науки: пространство, время, силу, массу, причинность. Последнюю Мах заменяет понятием функциональной зависимости. Родоначальник направления тематического анали-
263

за в науке Дж. Холтон так отзывается об австрийском ученом: "Мах был физиком, физиологом, а также психологом, и его философия... проистекала из желания найти принципиальную точку зрения, с которой он мог бы подойти к любому исследованию так, чтобы ему не нужно было ее изменять, переходя от области физики к физиологии или психологии.
Такую ясную точку зрения он приобрел, возвращаясь к тому, что дано прежде всяких научных изысканий, а именно к миру ощущений... Поскольку все наши свидетельства, касающиеся так называемого внешнего мира, основываются только на ощущениях, Мах придерживался точки зрения, что мы можем и должны рассматривать эти ощущения и комплексы ощущений в качестве единственного содержания этих свидетельств, и, следовательно, нет необходимости дополнительно предполагать существование неизвестной реальности, стоящей за спиной ощущений"1. Мах настаивал на новом философском подходе, великой программой которого было сближение понятий материи и электричества (энергии).
Толчком в размышлениях в области психофизики для Маха стали труды Фехнера. В книге "Анализ ощущений и отношение физического к психическому" Мах, объясняя природу ощущения, показывает, что ощущения есть глобальный факт, форма приспособления живого организма к среде. Ощущения - это общие элементы всех возможных физических и психических переживаний, вся разница между которыми заключается в различной зависимости их друг от друга. По Маху, ощущения однородны, но различным образом связаны между собой, образуя то более слабую, то более сильную связь. Более устойчивые запечатлеваются в памяти и получают выражение в нашей речи. Цвет, тон, различные степени давления, функционально, пространственно, временно связаны между собой и получают различные названия. Комплекс воспоминаний, настроений и чувств, относящийся к особому живому телу, обозначается словом "Я". Пределы нашего "Я" могут быть настолько расширены, что они включают в себя весь мир. Противоположность между "Я" и миром исчезает, все дело сводится к связи элементов.
Всему, установленному физиологическим анализом ощущений, по мнению Маха, соответствуют отдаленные явления физического. Задача науки - признавать эту связь и ориентироваться в ней. Чувственный мир принадлежит одновременно как к области физической, так и к области психической. Граница между физическим и психическим проводится единственно в целях практичности и лишь условно. "Нет пропасти между физическим и психическим, нет ничего внутреннего и внешнего, нет ощущения, которому соответствовала бы внешняя отличная от этого ощущения вещь. Существуют только одного рода элементы, из которых слагается то, что считается внутренним и внешним, которые бывают внутренними или внешними только в зависимости от той или другой временной точки зрения"2. И именно комплексы элементов, ощущений, полагает Мах, образуют тела.
Следует заметить, что физическим он называет совокупность всего существующего непосредственно в пространстве для всех, а психическим - непосредственно данное только одному, а для всех других суще-
264

ствующее лишь как результат умозаключения по аналогии. Причем от того, обращаем ли мы внимание на ту или иную форму зависимости, природа объекта не меняется. Например, цвет есть физический объект, если мы обращаем внимание на зависимость его от освещающего источника света (других цветов, теплоты и т.д.). Но если мы обращаем внимание на зависимость его от сетчатки, перед нами психологический объект - ощущение. Различно в этих двух случаях не содержание, а направление исследования.
Таким образом, в чувственной сфере нашего сознания всякий объект одновременно является и физическим, и психическим. Само ощущение, как первоначальный элемент мира, есть одновременно процесс физический и психический. В этом суть их нейтральности. Те научные понятия, которые традиционно использовала наука (например, материя, атом, молекула), на взгляд Маха, следует понимать как "экономические символы физико-химического опыта". Ученый должен быть защищен от переоценки используемых символов.
Следы психофизики видны во всех работах ученого. Еще в "Механике" в 18?3 г. Мах подчеркивает, что ощущения - не символы вещей, скорее вещи есть мысленный символ для комплекса ощущений, обладающего относительной устойчивостью. Не вещи (тела), а цвета, звуки, давления, пространства, времена (то, что мы называем обыкновенно ощущениями) суть настоящие элементы мира. Все естествознание может лишь изображать комплексы тех элементов, которые мы называем ощущениями.
В "Анализе ощущений" (1900) Мах отмечает: "Иногда задаются вопросом - не ощущает ли и материя неорганическая? Ведь в таком случае в здании, состоящем из материи, ощущение должно возникать как-то внезапно или оно должно существовать в самом, так сказать, фундаменте этого здания"-'. В его последнем произведении "Познание и заблуждение" читаем: "Тогда как нет никакой трудности построить всякий физический элемент из ощущений, т.е. психических элементов, нельзя себе и вообразить, как можно было бы представить какое бы то ни было психическое переживание из элементов, употребляемых современной физикой, т.е. из масс и движений (в той закостенелости этих элементов, которая удобна только для этой специальной науки)"4. Видимо, поэтому теория Маха, носящая название психофизики, доминирующим основанием полагает именно психические элементы.
Интересна трактовка Э. Махом цели науки. По его мнению, цель всякой науки в том, чтобы изобразить факты в идеях для устранения практической или интеллектуальной неудовлетворенности. Всякая практическая или интеллектуальная потребность удовлетворена, если наши идеи вполне воспроизводят факты чувственного мира. Это "воспроизведение" и есть задача и цель науки. Причем
• исследовать законы связи между представлениями должна психо
логия; '
• открывать законы связи между ощущениями - физика;
• разъяснять законы связи между ощущениями и представлениями - психофизика5.
265

Учение Э. Маха о первоначальных элементах подвергалось уничтожающей критики. Так, В.И.Ленин считал, что, постулируя нейтральность элементов, Мах тем самым собирается примирить материализм и идеализм. Хотя тому же Ленину принадлежит суждение, что самым первым и первоначальным является ощущение, а в нем неизбежно качество. Здесь явные параллели и пересечения с доктриной Э. Маха. Ведь именно посредством ощущений, субъективных форм чувственного восприятия мы -зндаюмимся с миром, воспринимаем его и отражаемого определенности. Вряд ли целесообразно говорить о мире самом по себе, ибо он дан нам в наших ощущениях.
В работе "Познание и заблуждение" Мах стремится показать, что сознание подчиняется принципу "экономии мышления", а идеалом науки является чистое описание фактов чувственного восприятия, т.е. ощущений, к которым приспосабливается мысль. Процесс познания есть процесс прогрессивной адаптации к среде. Наука возникает всегда как процесс адаптации идей к определенной сфере опыта, уверен Эрнст Мах. Всякое познание есть психическое переживание, биологически для нас полезное. Акцент, таким образом, переносится на биологическую функцию науки. В борьбе между приобретенной привычкой и адаптивным усилием возникают проблемы, исчезающие после завершенной адаптации и возникающие вновь через некоторое время.
"Разногласие между мыслями и фактами, - подчеркивает Э. Мах, - или разногласие между мыслями - вот источник возникновения проблемы". "Если мы встречаемся с фактом, сильно контрастирующим с обычным ходом нашего мышления, и не можем непосредственно ощутить его определяющий фактор (повод для новой дифференциации), то возникает проблема. Новое, непривычное, удивительное действует как стимул, притягивая к себе внимание. Практические мотивы, интеллектуальный дискомфорт вызывает желание избавиться от противоречия, и это ведет к новой концептуальной адаптации, т.е. к исследованию"4. Возникновение проблемы Мах объясняет не чисто логическим образом, а с учетом психологической составляющей познавательного процесса. Когда результаты частных психических приспособлений оказываются в таком противоречии между собой, что мышление толкается в различные направления, "когда наше беспокойство усиливается до того, что мы намеренно и сознательно отыскиваем руководящую нить, которая могла бы вывести нас из этого лабиринта", - проблема налицо.
Мах подчеркивает, что значительная часть приспособления мыслей происходит бессознательно и непроизвольно. Все новое, необычное, удивительное действует как раздражение, привлекающее к себе внимание. Те или иные практические основания либо одна лишь интеллектуальная неудовлетворенность могут побудить волю к устранению противоречия, к новому приспособлению мыслей.
Проблемы, по мнению Э. Маха, можно решить при помощи гипотезы. "Главная роль гипотезы - вести к новым наблюдениям и новым исследованиям, способным подтвердить, опровергнуть или изменить наши построения. Короче, - резюмирует ученый, - значение гипотезы - в расши-
266

рении нашего опыта"7. Гипотеза есть предварительное допущение, сделанное на пробу в целях более легкого понимания фактов, но не поддающееся пока доказательству имеющимися фактами. Такое понимание очень согласовывалось бы с традиционным пониманием сути и роли гипотезы, если бы Мах не делал весьма характерных для биологизаторского подхода к науке замечаний. На его взгляд, гипотезы в качестве попыток приспособления к среде, дающих нечто новое, а значит странное, суть не что иное, как "усовершенствование инстинктивного мышления..." Адаята-ция мыслей к фактам есть наблюдение, а взаимная адаптация мыслей друг к другу - теория. Фундаментальный метод науки - метод вариаций. Наука дает представление о межфеноменальной зависимости. Тип устойчивости, который признает Мах, это связь или отношения. "То, что мы называем материей, есть определенная регулярная связь элементов (ощущений). Ощущения человека, так же как ощущения разных людей, обычно взаимным образом зависимы. В этом состоит материя"8.
Схематично структура исследовательского процесса, по Маху, выглядит таким образом. Предпосылками исследования выступают первоначальные элементы - наши физические и психические ощущения. Затем следует этап изучения постоянных связей этих элементов в одно и то же время и на одном месте, т.е. в статике. А далее необходимо проследить более общие постоянства связей. Основной метод - метод сопутствующих изменений - является руководящей нитью исследования. Зависимость между элементами устанавливается при помощи "наблюдения" и "опыта". Причинность заменена понятием функции. Руководящий мотив сходства и аналогий ифает существенную роль в процессе расширения познания.
В познании действуют два процесса: процесс приспособления представлений к фактам и процесс приспособления представлений к представлениям. Совершенно очевидно, что первый процесс связан с наблюдением, а второй - приспособление наших мыслей и представлений друг к другу- с теорией. Затем фиксированные в форме суждений результаты приспособления мыслей к фактам сравниваются и становятся объектами дальнейшего процесса приспособления. За каким суждением признать высший авторитет, зависит от степени знакомства с данной областью знания, от опыта и "упражнения в абстрактном мышлении человека, производящего суждение", а также от установившихся взглядов его современников. Последующие рассуждения Маха вводят нас в область обоснования принципа экономии мышления. Идеал экономичного и органичного взаимного приспособления совместимых между собой суждений, принадлежащих к одной области, достигнут, когда удается отыскать наименьшее число наипростейших независимых суждений, из которых все остальные могут быть получены как логические следствия. Примером такой упорядоченной системы суждений Мах считает систему Евклида.
Мах приветствует только экономическое изображение действительности, всякое излишнее логическое разнообразие или изобилие служащих для описания мыслей означает потерю и является неэкономичным. Потребность в упрощающей мысли должна зарождаться в самой области, подлежащей исследованию. Рецепт экономности содержится в воспроиз-
267

ведении постоянного в фактах. "Только к тому, что в фактах остается вообще постоянным, наши мысли могут приспосабливаться и только воспроизведение постоянного может быть экономически полезным"9. Непрерывность, экономия и постоянство взаимно обусловливают друг друга: они, в сущности, лишь различные стороны одного и того же свойства здорового мышления.
Принцип экономии мышления объясняется изначальной биологической: потребностью организма в самосохранении и тытекает из необходимости приспособления организма к окружающей среде. В целях "экономии мышления" не следует тратить силы и на различного рода объяснения, достаточно лишь описания. Понятие науки, экономящей мышление, прописано Махом в его книге "Механика. Историко-критический очерк ее развития". Задача науки - искать константу в естественных явлениях, способ их связи и взаимозависимости. Ясное и полное научное описание делает бесполезным повторный опыт, экономит тем самым на мышлении. Вся наука имеет целью заменить, т.е. сэкономить опыт, мысленно репродуцируя и предвосхищая факты. Эти репродукции более подвижны в непосредственном опыте и в некоторых аспектах его заменяют. Не нужно много ума, чтобы понять, что экономическая функция науки совпадает с самой ее сущностью. В обучении учитель передает ученику опыт, составленный из знаний других, экономя опыт и время ученика. Опытное знание целых поколений становится собственностью нового поколения и хранится в виде книг в библиотеках. Подобно этому и язык как средство общения есть инструмент экономии. Тенденция к экономии проявляется и в том, что мы никогда не воспроизводим фактов в полном их объеме, а только в важных для нас аспектах. Экономия мышления, экономия усилий приводит Маха к выводу о том, что вся наука была только средством выживания, методической и сознательной адаптацией.
Можно сказать, что к принципу экономии прислушивалась наука в своем последующем развитии. Известный философ науки Ф. Франк подмечал, что когда преподаватель начинает с наблюдаемых фактов, а затем устанавливает принципы, то он заинтересован, чтобы из небольшого числа таких принципов "средней степени общности" можно было вывести большое число наблюдаемых фактов. Это называется принципом экономии в науке. Иногда с ним связывают своего рода проблему минимума. Может быть поэтому принцип простоты трактуется как один из важных критериев научности. Большинство современных ученых присоединилось бы к мнению, что из всех теорий, которые в состоянии объяснить одни и те же наблюдаемые факты, выбирается самая простая. Но тут встает вопрос, как определить степень простоты. Простые формулы допускают более легкое и быстрое вычисление результата; они экономны, потому что сберегают время и усилия. Другие, говоря, что простые теории более изящны и красивы, предпочитают простые теории по эстетическим основаниям10.
Мах считает, что познание и заблуждение имеют один и тот же психологический источник, ибо в основе всякого психического приспособле-
268

ния лежит ассоциация. Ассоциации должны быть приобретены индивидуальным опытом. Неблагоприятные обстоятельства могут направить наше внимание на несущественное и поддержать ассоциации, не соответствующие фактам и вводящие в заблуждение. Его мысль относительно роли распознанного заблуждения весьма схожа с принципом фальсификации, высказанным К. Поппером. "Ясно, - пишет Мах, - что распознанное заблуждение является в качестве корректива в такой же мере элементом, содействующим познанию, как и положительное познание. <...> Заблуждение наступает лишь тогда, когда мы, не считаясь с изменением физических, или психических, или тех и других обстоятельств, считаем тот же факт существующим и при других условиях"11.
Автор всем известной "Механики" Э. Мах критиковал попытки распространения и абсолютизации сугубо механистического типа объяснений, механических законов на все без исключения сферы и области. Подорвав метафизическую веру в ньютоново абсолютное пространство - "чувствилище бога", Мах не принял также и теорию относительности, а атомно-молекулярную теорию называл "мифологией природы". Фундаментальное для научного познания отношение причинности им не признается, так же как и понятие материи и субстанции, существующие научные представления кажутся ему рискованными.
Единственной бесспорной функцией науки для Маха является описание. И если современная философия науки видит троякую цель науки, состоящую в описании, объяснении и предвидении, если О. Конт, родоначальник позитивизма, прославился знаменитой формулой "знать, чтобы предвидеть", то Э. Мах - певец и адепт описания. По его мнению, это самодостаточная процедура научного движения, все в себя включающая и ни от чего не зависящая. "Но пусть этот идеал [описание] достигнут для одной какой-либо области фактов. Дает ли описание все, чего может требовать научный исследователь? Я думаю, что да, - заключает ученый. - Описание есть построение факта в мыслях, которое в опытных науках часто обусловливает возможность действительного описания... Наша мысль составляет для нас почти полное возмещение фактов, и мы можем в ней найти все свойства этого последнего"12.
А то, что называется каузальным объяснением, тоже констатирует (или описывает) тот или иной факт. Поэтому и столь признанные компоненты научного процесса, как объяснение и предвидение, сводятся к огромным возможностям описания. "Требуют от науки, чтобы она умела предсказывать будущее... Скажем лучше так: задача науки- дополнить в мыслях факты, данные лишь отчасти. Это становится возможным через описание, ибо это последнее предполагает взаимную зависимость между собой описывающих элементов, потому что без этого никакое описание не было бы возможно". Законы, по его мнению, также ничем существенным не отличаются от описания. К примеру, "закон тяготения Ньютона есть одно лишь описание, и если не описание индивидуального случая, то описание бесчисленного множества фактов в их элементах".
Мах не видит никакого качественного различия в статусе наблюдения и теории ни в отношении происхождения, ни в отношении резуль-
269

тата. Но чтобы не оказаться в положении участника познавательного процесса, игнорирующего все предшествующие достижения, Мах вводит различение прямого и косвенного описания. "То, что мы называем теорией или теоретической идеей, относится к категории конечного описания". Последнее "бывает всегда сопряжено с некоторого рода опасностью. По этой причине казалось бы не только желательным, но и необходимым на место косвенного описания поставить прямое, которое ограничивается лишь логическим обобщением фактов. Устранить объяснение означает освободиться от опасности пуститься в метафизику, так как объяснение предполагает широкую интерпретационную плоскость и отвлекает ученого от конкретики наблюдения. В идеале следует стремиться к понятиям, которые в своем содержании не выходят за пределы наблюдаемого, за пределы опыта. Объяснение, по всей видимости, Мах относит к тем интеллектуальным вспомогательным средствам, которыми "мы пользуемся для постановки мира на сцене нашего мышления"1-'. В работе "Принцип сохранения работы" Э. Мах говорит, что "объяснить нечто - значит свести непривычное (незнакомое) к привычному (знакомому)"14. Освободить науку от метафизических блужданий в поисках лучшего объяснения - одно из существенных стремлений философии Маха, и в этом проявляется "позитивистский настрой" его доктрины.
Фигура Маха была столь значительной, что не могла не привлечь к себе внимание выдающихся философов и методологов, хотя мало кто из них оценивал его достижения и доктрину однозначно. Так, Дж. Хол-тон усматривал слабость Маха в том, что "он до некоторой степени был убежден, что наука заключается в простом упорядочивании эмпирического материала, то есть, иначе говоря, он не понимал роли произвольных конструктивных элементов в образовании понятий. В некотором смысле он думал, что теории возникают благодаря открытиям, а не благодаря изобретениям. Он даже заходил настолько далеко, что рассматривал "ощущения" не просто как материал для исследования, а как якобы строительные блоки реального мира; и он полагал, таким образом, что сумел преодолеть различие между психологией и физикой. Если бы он был последователен до конца, ему следовало бы отвергнуть не только атомизм, но также и само представление о физической реальности"15.
Размышления о втором этапе развития философии науки будут неполны, если не коснуться деятельности французского физика-теоретика Дюэма (Дюгема) (1816-1916), который дополнил второй этап развития философии науки сопоставлением двух традиций в эпистемологии. Речь шла о традиции понимания теории как описания (линия Паскаля- Ампера) и интерпретации теории как объяснения (линия Декарта- Лапласа). По логике вещей, физическая теория должна стремиться к освобождению от гипотетических метафизических объяснений. И цель науки обозначена так же, как и у Маха - это описание явлений, куда входит логическая систематизация и классификация экспериментальных законов и данных.
270

В своем основном сочинении "Физическая теория, ее цель и строение" Дюэм резко критикует индуктивистскую тебрию обобщения. Он склонен считать, что теория должна отражать действительный порядок, а опытные данные всегда рассматриваются сквозь призму теоретических положений, превращающих их в символические конструкции, не сводимые к индуктивным обобщениям. Индуктивистская методология трактует закон как результат последовательного обобщения опытных данных. В этом отношении представление, о развитии науки как кумулятивном и непре,рыр-ном процессе оказывается оправданным. Однако Дюэм показывает, что факты или экспериментальные данные подвержены теоретической реин-терпретации и связаны с переходом на символический язык.
В философию науки вошел так называемый тезис Дюэма - Куайна, который объясняет взаимоотношения теории и опыта. Со стороны Дюэма в этот тезис внесены следующие акценты: отдельные положения теории имеют значение лишь в контексте целой теории; потерпевшая неудачу теория может быть скорректирована различными способами на основе конвенции ученых16.
Итак, от опыта и индукции, провозглашаемыми первым позитивизмом первостепенными элементами науки, к конвенциализму, вознесшему соглашение в ранг основания построения теории, и далее к размыванию научной рациональности путем признания роли интуиции и формулирования тезиса о несоизмеримости теорий, принимающего основным критерием сравнения социокультурные и психологические основания, - таковы вехи движения на пути развития второго этапа философии науки.
ЛИТЕРА ТУРА
1 ХолтонДж. Тематический анализ науки. М., 1981. С. 76.
2 Мах Э. Анализ ощущений и отношение физического к психическому. М., 1908. С. 254.
3 Там же. С. 39.
4 Мах Э, Познание и заблуждение. М., 1905. С. 122.
5 См.: Ленин В.И. Материализм и эмпириокритицизм // Поли. собр. соч. Т. 18. С. 33.
6 Мах Э. Познание и заблуждение. С. 253.
1 Цит. по: Реале Дж., Антисери Д. Западная философия от истоков до наших
дней. Т. 4. СПб., 1996. С. 252. 8 Цнт. по: там же. С. 253. ' Мах Э. Анализ ощущений... С. 268.
10 Франк Ф. Философия науки. М., 1960. С. 513.
11 Мах Э. Познание и заблуждение. С. 122.
12 Мах Э. Популярные очерки. СПб., 1909. С. 196.
13 Цнт. по: Философия и методология науки. М., 1994. Ч. 1. С. 99.
14 Цнт. по: Никитин Е.П. Объяснение- функция науки. М., 1970. С. 7.
15 ХолтонДж. Указ. соч. С. 88.
'* См.: Современная западная философия. Словарь. М., 1991. С. 101.

ТЕМА 25. ВЕНСКИЙ КРУЖОК. АНАЛИЗ
ЯЗЫКА НАУКИ. ТРЕТИЙ ЭТАП ЭВОЛЮЦИИ
ФИЛОСОФИИ НАУКИ
Язык как нейтральное средство познания. - "Лингвистический поворот" как методологическая программа Венского кружка. - Позиция М. Шпика. - Представители Венского кружка (Шпик, Непрат, Ге-дель, Фейкл, Рейхенбах, Франк, Айер, Нагель, Карнап). - Модель роста научного знания Р. Карнапа. - Протокольные предложения как исходный пункт научного исследования и их особенности. - Замена феноменальной трактовки протокольных предложений "вещной". - Р. Карнап о работе философа науки. - Г. Рейхенбах, О. Нейрат - активные участники Венского кружка.
Вторая треть двадцатого века - очень напряженный этап развития эпи-стемологической проблематики, в рамках которого выдвинутые и обоснованные концепции, сталкиваясь с альтернативными им позициями, опровергались и уходили в историю. Так, провозглашаемая в начале данного периода задача унификации научного знания опровергалась признанием социокультурных детерминант его развития, концепция верификации сталкивалась с принципом фальсификации, первоначальная установка на нормативность науки привела к разочарованию в логическом как таковом. От третьего этапа в философию науки как научную дисциплину перешло отношение к языку как к относительно нейтральному средству познания, предложения и термины которого адекватны результатам эксперимента и способствуют выведению их на орбиту социальных взаимодействий. Прекрасно эту установку выразил представитель постаналитической стадии развития философии науки Р. Рорти: "Особенность языка состоит не в том, что он изменяет качества нашего опыта, или открывает новые перспективы нашему сознанию, или синтезирует до тех пор бессознательное многообразное, или производит любой другой сорт внутренних изменений. Все, что получается с обретением языка, состоит в дозволении нам войти в общество, члены которого обмениваются обоснованиями утверждений и других действий друг с другом"1.
Третий этап эволюции философии науки предложил новую тематику
ее рефлексивного анализа и ознаменовался тем, что, во-первых, от ана
лиза содержательных основоположений науки с предложенным А. Пуан
каре конвенциализмом осуществился переход к анализу языка науки, где
основным требованием, предъявляемым к языку, стала его унификация,
т.е. построение единого языка науки при помощи символической логики с
опорой на язык физики. Во-вторых, программа анализа языка науки, наи
более полно представленная неопозитивизмом, стала доминирующей, в
силу чего третий этап развития философии науки получил название
аналитического. При этом из языка науки изгонялись так назы
ваемые "псевдонаучные утверждения", двусмысленности обыденного язы
ка. Сама же наука мыслилась жестко нормативно, как унифицированное
исследование на базе языка физики. -
272

В-третьих, достаточно остро была поставлена проблема логики научного исследования, в частности, особую значимость приобрела rfonne-ровская концепция роста научного знания.
Программа анализа языка науки, знаменитый "лингвистический поворот" нашли свое воплощение в деятельности так называемого Венского кружка, основанного в 1922 г. на базе философского семинара руководителем кафедры философии индуктивных наук Венского университета Морицом Шликом (1882-1936). Как отмечают исследователи, священным для Венского кружка было понятие аргументации. Ее репрессивный потенциал, однако, неявно содержался в буквальном значении английского слова "argument", т.е. ожесточенный спор2. И в этом можно усмотреть прообраз будущего оформления идеи принципиальной фальсификации - т.е. принципиальной опровержимости.
На этом этапе развития философии науки сохранилось и признание гносеологической первичности результатов наблюдения. Процесс познания начинался именно с фиксации фактов, что в дискурсе логического позитивизма означало установление протокола предложений.
Само название - Венский кружок - возникло в ходе дискуссий М. Шли-ка с Г. Рейхенбахом по поводу теории относительности А. Эйнштейна. Основной вклад в философскую ориентацию Венского кружка внесло обсуждение "Логико-философского трактата" (1921) Людвига Витгенштейна. Его встречи с членами Венского кружка подробно описаны Вайс-маном в книге "Витгенштейн и Венский кружок" (1967).
Позиция М. Шлика сводилась к тому, что он, фиксируя хаос систем и анархию философских воззрений, пришел к утверждению: предшествующая философия просто никогда и не доходила до постановки "подлинных" проблем. Поворот в философии, который в то время переживался и который мог положить конец бесплодному конфликту систем, связан с методом, который нужно лишь решительным образом применить. "Не существует других способов проверки и подгверждения истин, кроме наблюдения и эмпирической науки, - считал М. Шлик. - Всякая наука есть система познавательных предложений, т.е. истинных утверждений опыта. И все науки в целом, включая и утверждения обыденной жизни, есть система познавании. Не существует в добавлении к этому какой-то области философских истин. Философия не является системой утверждений: это не наука"3.
Философию, по его мнению, можно удостоить, как и раньше, звания Царицы наук - с той лишь оговоркой, что Царица наук не обязана сама быть Наукой. Философия т такая деятельность, которая позволяет обнаруживать и определять значение предложений. С помощью философии предложения объясняются, с помощью науки они верифицируются. Наука занимается истинностью предложений, а философия тем, что они на самом деле означают. Таким образом, в задачу философии не входит, как считает М. Шлик, формулировка и проверка предложений. Философия - это деяние или деятельность, направленная на обнаружение значения.
Поворот в философии означает решительный отказ от представлений об индуктивном характере философии, от убеждения, что философия
273

состоит из предложений, обладающих гипотетической истинностью. Понятия вероятности и недостоверности просто неприлржимы к действию по осмыслению, которое образует философию. Она должна устанавливать смысл своих предложений как нечто явное и окончательное.
И тем не менее наука и философия, по мнению Шлика, связаны, потому что философия предполагает прояснение фундаментальных базисных понятий, установления смысла утверждений. Работа Эйнштейна, направленная на анализ смысла утверждений о времени и пространстве, была философским достижением. И все эпохальные шаги в науке "предполагают прояснение смысла фундаментальных утверждений, и только те достигают в них успеха, кто способен к философской деятельности"4. Таковы радикальные, но весьма последовательные - с точки зрения платформы аналитической философии- заключения главы Венского кружка Морица Шлика.
В Венском кружке проводилось различение и в самом понятии истинности. Имелась в виду истинность благодаря значению и истинность благодаря опыту. В этом различении подразумевался анализ "идеального языка" и "обыденного языка". Модель логически строгого языка основывалась на требованиях, которые имели тесную связь с эпистемологией Эрнста Маха. Научными или научно осмысленными фактами могут считаться только высказывания о наблюдаемых феноменах. В основе научного знания лежит обобщение и уплотнение чувственно данного. Критика всего наличного массива знаний должна осуществляться согласно требованиям принципа верификации. Это означало, что все подлинно научное знание должно быть редуцировано (сведено) к чувственно данному.
В этом отношении утверждения логики и математики, которые не сводимы к чувственно данному, - всего лишь схемы рассуждений. Законы же природы должны быть представлены согласно правилам языка науки. Такая платформа была оценена впоследствии самими же членами Венского кружка как узкий эмпиризм.
В число участников Венского кружка стали входить представители других стран, в частности Отто Нейрат, Курт Гедель, Герберт Фейгл, Ганс Рейхенбах, Карл Густав Гемпель, Филипп Франк, Альфред Айер, Рудольф Карнап и др. В 1929 г. появляется манифест кружка - "Научное понимание мира. Венский Кружок". С 1939 г. выпускается специальный журнал "Erkenntnis", а также "Международная энциклопедия единой науки" ("International Encyclopedia of Unified Sciences"), которая стала издательской маркой Венского кружка и его последователей. Венский кружок проводит ряд философских конгрессов в европейских столицах, устанавливает научно-организационные связи с другими группами и отдельными философами. В начале второй мировой войны Венский кружок прекращает свое существование в связи с убийством студентом-нацистом в 1936г. Морица Шлика на ступенях Венского университета.
Спасаясь от политических и расовых преследований со стороны нацистов, почти все философы Европы эмигрировали в Соединенные Штаты и надолго там осели. И поэтому, соглашаясь с Джованной Боррадори, можно говорить, что идеи представителей Венского кружка были переса-
274

жены на почву Америки. Начал возрождаться интерес к логике. Антиметафизическая направленность побуждала представителей Венского кружка относиться к себе как к ученым, а не как к гуманитариям. Они изолировались от метафизической проблематики, и прежде всего от множества экзистенциальных и герменевтических течений, которые воспринималась ими как нечто многословное, консервативное.
С весомыми теоретическими приращениями в деятельности Венского кружка связаны исследования ведущего австрийского логика Рудольфа Карнапа (1891-1970). Его модель роста научного знания кладет в основу протокольные предложения, которые выражают чувственные переживания субъекта. "Сейчас я вижу зеленое", "здесь я чувствую теплое" - перечень подобных примеров можно продолжить. Предложения типа "я сейчас чувствую голод" или "я испытываю боль" для формулирующего их субъекта, если он не симулянт, являются безусловной истиной.
Протокольные предложения как исходный пункт научного исследования имеют следующую форму. "NN наблюдал такой-то и такой-то объект в такое-то время и в таком-то месте". И сам процесс познания представлял собой фиксирование протокольных предложений и последующую их обработку с помощью теоретического аппарата науки.
Первоначально члены Венского кружка считали, что достоверность протокольных предложений обеспечивает достоверность всех научных предложений, в случае если последние сведены к протокольным. Протокольным предложениям приписывались такие особенности:
- они выражают чистый чувственный опыт субъекта;
- абсолютно достоверны;
- нейтральны по отношению ко всему остальному знанию;
- гносеологически первичны- именно с установления протокольных предложений начинается процесс познания;
- в их истинности нельзя сомневаться.
"Ясно и - насколько мне известно - никем не оспаривается, что познание в повседневной жизни и в науке начинается в некотором смысле с констатации фактов и что "протокольные предложения", в которых и происходит эта констатация, стоят- в том же смысле- в начале науки", - утверждал М. Шлик5. Первое свойство протокольных предложений заставляло принимать язык, на котором они были сформулированы, как принципиально нейтральное средство познания. В том же случае, если это ставилось под сомнение, опрокидывалась вся предложенная Венским кружком конструкция. И сама форма протокольных предложений его представителям виделась по-разному. Если для Р. Карнапа они сводятся к чувственным впечатлениям, то О. Нейрат считал необходимым внести в них имя протоколирующего лица, а М. Шлик утверждал, что подобные "констатации" должны фиксироваться словами "здесь" и "теперь".
В свете подобных воззрений деятельность ученого выглядела достаточно операционально и графологично (описательно). Во-первых, он (был связан с необходимостью установления новых протокольных предложений. Во-вторых, он должен был работать над изобретением способов объединения и обобщения этих предложений. Как отмечает А.Л. Никифоров,
275

"научная теория мыслилась в виде пирамиды, в вершине которой находятся основные понятия, определения и постулаты; ниже располагаются предложения, выводимые из аксиом; вся пирамида опирается на совокупность протокольных предложений, обобщением которых она является. Прогресс науки выражается в построении таких пирамид и в последующем слиянии небольших пирамидок, построенных в некоторой конкретной области науки, в более крупные..."6. Эта первоначальная, наивная схема встречала возражения со стороны самих научных позитивистов.
Вместе с тем весьма спорным оставались предположения и о чистом чувственном опыте. Он, по крайней мере, не способен сохранить свою "чистоту" от языка, посредством которого должен быть выражен. Кроме того, каждый субъект вправе рассчитывать на свой собственный чувственный опыт, а следовательно, встает проблема интерсубъективности науки, использующей язык протокольных предложений7. Или же нужно отыскивать интерсубъективный протокольный язык, который был бы общим для всех индивидов.
В 30-х гг. состоялась дискуссия по поводу протокольных предложений. Феноменальная трактовка протокольных предложений была заменена "вещной". Последняя предполагала протокольный язык, предложения и термины которого обозначают чувственно воспринимаемые вещи и их свойства. Теперь эмпирический каркас науки строился на предложениях, которые не считались абсолютно достоверными, однако их истинность устанавливалась наблюдением и в ней не следовало сомневаться. "Листья деревьев оставались зелеными", а "небо голубым" и для Аристотеля, и для Ньютона, и для Эйнштейна. Их протокольный язык был одним и тем же, несмотря на различие их теоретических представлений. Все высказывания, претендующие на статус научности, должны быть сведены к протокольным предложениям. Исходя из данной концепции, смыслом обладают только те предложения, которые могут быть сведены к протокольным. А центральным теперь оказывалась процедура наблюдаемости. Вскоре с данным понятием возникли трудности, опять-таки по причине сомнений в интерсубъективности наблюдений. Индивидуальные различия наблюдателей в процессе наблюдений, приборная ситуация, когда в роли прибора могут оказаться даже очки или оконное стекло, - всё это ставило под сомнение достоверность протокольных предложений.
В основных работах Р. Карнапа "Значение и необходимость", "Философские основания физики. Введение в философию науки", переведенных на русский язык, содержится очень много плодотворных идей в области логической семантики и техники определения предикатов и теоретических терминов, моделей формализационного языка, способного выразить содержание научной теории. Вместе с тем гонение на традиционную метафизическую проблематику не ослабевает. Те предложения, для которых процедура верификации или редукции (сведения) к чувственно данному или данному в наблюдении оказывается невозможной, должны быть устранены из науки. Философия, направленная на обсуждение и постижение интеллигибельных сущностей (т.е. исконной философской проблематики), с этой точки зрения оказывалась не имеющей смысла. Филосо-
276

фия может присоединиться к делу очищения от бессмысленных псевдопредложений с помощью логического анализа языка науки. Однако дело это нелегкое. "Как, •- спрашивает Куайн, - антропологу различать предложения, с которыми чистосердечно и постоянно соглашаются говорящие на местном языке относительно случайных эмпирических банальностей, с одной стороны, и необходимые концептуальные истины, с другой стороны?" Селларс спрашивает, каким образом авторитет отчетов первого лица, например отчетов о том, какими являются нам вещи, об испытываемой нами боли и мыслях, проходящих перед нашим умом, отличается от авторитета отчетов эксперта, например, отчетов об умственном стрессе, брачном поведении птиц, цвете физических объектов. "Мы можем соединить эти вопросы и просто спросить, откуда наши партнеры знают, каким из наших слов стоит доверять, а какие из них требуют дальнейшего подтверждения?"8. Эти и множество других вопросов показывают, сколь бесконечна проблемная область изучения языка науки.
Р. Карнап отводил большое внимание проблеме, определяющей статус и специфику работы философа науки, отмечая, что "старая философия природы была заменена философией науки. Эта новая философия не имеет дела ни с открытием факта и законов (задача, которую должен решать ученый-эмпирик), ни с метафизическими рассуждениями о мире. Вместо этого она обращает внимание на саму науку, исследуя понятия и методы, которые в ней используются, их возможные результаты, формы суждения и типы логики, которые в ней применяются.... Философ науки исследует логические и методологические основания психологии, а не "природу мысли". Он изучает философские основания антропологии, а не "природу культуры"9.
Р. Карнап уверен, что не следует слишком разграничивать работу ученого и работу философа науки - на практике эти две области обычно перекрещиваются. "Творчески работающий физик постоянно сталкивается с методологическими вопросами. Какого рода понятия он должен использовать? Какие правила регулируют эти понятия? С помощью какого логического метода он может определить эти понятия в суждения, а суждения в логически связанную систему или теорию? На все эти вопросы он должен отвечать как философ науки. Очевидно, что на них нельзя ответить с помощью эмпирической процедуры. С другой стороны, нельзя сделать значительную работу в области философии науки без основательных знаний эмпирических результатов науки... Если исследователь в области'философии науки не будет основательно понимать науку, он не сможет даже ставить важные вопросы о ее понятиях и методах"10.
Карнап считает, что одной из наиболее важных задач философии науки является анализ понятия причинности и разъяснение его значения. "По-видимому, - замечает он, - понятие причинности возникло как проекция человеческого опыта. Люди примитивной культуры могли вообразить, что элементы природы являются одушевленными, как и они сами, благодаря душе, которая хочет, чтобы происходили некоторые вещи. Это особенно видно по отношению к таким явлениям природы, которые вызывают большой ущерб. Гора будет ответственна за причинение'обва-
277

ла, а ураган - за разрушение деревни. <...> В настоящее время, - уверен мыслитель, - такой антропоморфный подход к природе более не встречается среди цивилизованных людей, и конечно, среди ученых. Строго говоря, причинность - это не вещь, которая может вызвать какое-либо событие, а процесс. Когда ученый пытается объяснить значение "причины", то обращается к таким фразам, как "производит", "вызывает", "создает", "творит"11.
Стиль работы Р. Карнапа позволяет сделать вывод, что логик размышляет в категориях новой неклассической парадигмы мышления. "Мы должны включить сюда, хотя мы этого не делаем в повседневной жизни, процессы, которые являются статическими", - настаивает он12:- Статические процессы, на конечный результат которых влияет множество факторов, обозначают любую последовательность состояний физической системы, как изменяющихся, так и неизменных.
Сотрудничавший с Венским кружком член Берлинской группы философии науки Ганс Рейхенбах (1891-1953), немецко-американский философ и логик, ввел важное для философии науки различение между "контекстом открытия" и "контекстом обоснования" знания и придавал большое значение установлению понятия объективной истины. Он также анализировал вопросы естествознания: квантовой механики и теории относительности - с целью создать адекватную им философию природы. Его произведения "Направление времени", "Философия пространства и времени" содержат весьма ценные заключения по специальной методологии "координативных дефиниций" как способа задания семантики абстрактных математических пространств.
Отто Нейрат (1882-1945), австрийский философ и экономист, был одним из наиболее активных участников Венского кружка. После захвата Австрии немецкой Германией переехал в Голландию, затем в Англию, где до конца жизни преподавал в Оксфордском университете. Нейрат занимал радикальную позицию по двум проблемам, обсуждавшимся представителями Венского кружка: протокольных предложений и единства науки. Он считал, что протокольные предложения не обладают никакими преимуществами по сравнению с другими видами предложений. Критерием истинности является не достоверность протокольных предложений, а непротиворечивость утверждений науки. И именно такое непротиворечащее другим предложениям данной науки суждение может быть выбрано ученым по соглашению с другими учеными в качестве исходного, протокольного. Само же соглашение есть личное дело ученого. В этих утверждениях фиксируется соединение конвенциализма и логического позитивизма.
В лице Нейрата задача установления единства знаний объявляется важнейшей задачей философии науки. Здесь вновь проводится точка зрения радикального физикализма, согласно которому единство знания достигается с помощью единого универсального языка, опирающегося на язык физики и математики. Именно на основе единого языка можно решать следующие проблемы объединения научного знания: установить логические связи между науками, выработать единую методологию, разработать классификацию наук и проанализировать основные понятия. В отношении
278

классификации наук Нейрат призывал отказаться от традиционного деления на физические, биологические и социальные. В пределах унифицированной науки и природа, и общество должны изучаться одними и теми же методами. Природные факторы должны пониматься как столь же важные, как и факторы общественной жизни.
Он горячо поддерживал и развивал идею создания унифицированного языка науки, способного обеспечить единство научного знания. Такой язык с необходимостью должен опираться на язык физики и математики. После распада Венского кружка все его интересы были сосредоточены в области экономических исследований.
Деятельность представителей Венского кружка с точки зрения развития научной коммуникации, контактов и единого проблемного поля можно рассматривать как образец научного сообщества. Вместе с тем этот этап имел свою ярко выраженную специфику, так как, вытекая из общей дельты философии науки, ответвился в собственное русло развития- в направление аналитической философии.
ЛИТЕРА ТУРА
1 Рорти Р. Философия и зеркало природы. Новосибирск, 1991. С. 137.
2 Американский философ Джованна Боррадори беседует с Куайном, Дэвидсоном, Патнэмом и др. М., 1998. С. 27.
3 Шлик М. Поворот в философии // Хрестоматия по философии. М., 1997. С. 135.
4 Там же. С. 137.
5 Цит. по: Никифоров А.Л. Философия науки: история и методология. М., 1998. С. 26.
6 Там же. С. 24.
7 Современная западная философия. Словарь. М., 1991. С. 253. 3 Рорти Р. Указ. соч. С. 128.
9 Карнап Р. Философские основания физики. М., 1971. С. 252-253.
10 Там же. С. 253-254.
11 Там же. С. 255, 256.
12 Там же. С. 257.
ТЕМА 26. "ДИЛЕММА ТЕОРЕТИКА" К. ГЕМПЕЛЯ И "ТЕОРЕМА О НЕПОЛНОТЕ" К. ГЕДЕЛЯ
Гемпель и его "Дилемма теоретика". - Анализ процедуры объяснения. - Элементы научного объяснения, - Причинные и вероятностные объяснения. - Экспланандум и эксплананс. - Оправдание телеологических объяснений и понятие эмерджентности. - Теорема о неполноте К. Геделя. Комментарии С. Клини, О. Нагеля, Г. Брутяна.
Плодотворным в научном отношении продолжателем деятельности Венского кружка стал немецко-американский философ Карл Густав Гем-
279

пель (1905-1997), которого считают представителем аналитической философии. Гемпелю удалось четко сформулировать и в полной мере проанализировать ряд основных проблем логического позитивизма. Он получил исходное образование в области физики и математики. Испытал влияние взглядов Шлика, Рейхенбаха и Карнапа. Исследователи сообщают, что он был членом берлинской группы Рейхенбаха школы логического позитивизма. Однако Гемпель также учился в Вене у Морила Шлика, поэтому в своих взглядах он совмещает идеи обеих групп. В 1934 г., получив в Берлине степень доктора философии, эмигрирует в США, затем преподает в Чикаго, Нью-Йорке, Йельском университете. С 1955 по 1973 г. работает в Принстон-ском университете (и сегодня факультет философии возглавляет бывший студент Гемпеля Поль Бенасерафф). После выхода на пенсию продолжал преподавать в университете Питсбурга и в качестве приглашаемого профессора читал лекции в университетах Колумбии и Гарварда.
Гемпель внес существенный вклад в методологию и философию науки. Его работа "Критерии смысла" (1950) и более поздняя его точка зрения состоит в том, что различие между значением и бессмыслицей предполагает различные степени осмысленности. В качестве исходных единиц должны рассматриваться не отдельные утверждения, а системы утверждений1. Гемпель обращает особое внимание на понятие подтверждения, которое в позитивистской традиции было отброшено по причине его сходства с верификацией. Другой проблемой, представлявшей для него интерес, была проблема выяснения отношений между "теоретическими терминами" и "терминами наблюдения". Как, например, термин "электрон" соответствует наблюдаемым сущностям и качествам, имеет наблюдательный смысл? Чтобы найти ответ на поставленный вопрос, он вводит понятие "интерггретативная система".
В так называемой "Дилемме теоретика" Гемпель показал, что при принятии редукционизма, сводящего значение теоретических терминов к значению совокупности терминов наблюдения, теоретические понятия оказываются лишними для науки. Но если же при введении и обосновании теоретических терминов полагаться на интуицию, то они вновь окажутся излишними. "Дилемма теоретика" сильно поколебала позиции позитивизма, так как стало ясно, что теоретические термины не могут быть сведены к терминам наблюдения. И никакая комбинация терминов наблюдения не может исчерпать теоретических терминов.
Эти положения имели огромное значение для теоретической ориентации всего направления философии науки. "Дилемма теоретика", по мнению исследователей, может быть представлена в следующем виде:
1. Теоретические термины либо выполняют свою функцию, либо не выполняют ее.
2. Если теоретические термины не выполняют своей функции, то они не нужны.
3. Если теоретические термины выполняют свои функции, то они устанавливают связи между наблюдаемыми явлениями.
4. Но эти связи могут быть установлены и без теоретических терминов.
280

5. Если же эмпирические связи могут быть установлены и без теоретических терминов, то теоретические термины не нужны.
6. Следовательно, теоретические термины не нужны и когда они выполняют свои функции, и когда они не выполняют этих функций2.
Гемпель совершенно справедливо утверждал, что "научное исследование в различных своих областях стремится не просто обобщить определенные события в мире нашего опыта: оно пытается выявить регулярности в течении этих событий и установить общие законы, которые могут быть использованы для предсказания, ретросказания и объяснения. Больших успехов он достиг в анализе объяснения на основании модели, которая сейчас известна как "дедуктивная модель", или "модель охватывающих законов". Согласно этой модели событие объясняется, когда утверждение, описывающее это событие', дедуцируется из общих законов и утверждений, описывающих предшествующие условия; общий закон является объясняющим, если он дедуцируется из более исчерпывающего закона. Гемпель впервые четко связал объяснение с дедуктивным выводом, дедуктивный вывод с законом, а также сформулировал условия адекватности объяснения3.
Гемпель затронул и проблему неопределенности в том ее аспекте, когда необходимы размышления о модели принятия решений. В частности, он предложил понятие "эпистемологической пользы" для объяснения понятий "принятия гипотезы" в модели принятия решения в условиях неопределенности. Эти доводы послужили ответом на возникшую полемику по отношению к проблеме исторического объяснения и объяснения человеческих действий. Они были изложены к его работе "Дедуктивно-номо-логическое в противовес статистическому объяснению" (1962).
Считается, что результаты исследований Гемпеля по проблеме объяснения стали основной частью его наследия. Его известное (переведенное на русский язык) произведение "Мотивы и "охватывающие" законы в историческом объяснении" ставит проблему отличия законов и объяснений в естествознании от истории, что само по себе опровергает идею унифицированной науки и ее единого языка. Совместно с П. Оппенгей-мом Гемпель построил теорию дедуктивно-номологического объяснения. Суть ее в следующем: некоторое явление считается объясненным, если описывающие его предложения логически выводятся из законов и начальных условий.
В работе "Функция общих законов истории" Гемпель утверждает, что "общие законы имеют достаточно аналогичные функции в истории и в естественных науках, что они образуют неотъемлемый инструмент исторического исследования и что они даже составляют общие основания различных процедур, которые часто рассматриваются как специфические для социальных наук в отличие от естественных"4.
Тема объяснения исторических законов не могла не волновать его как мыслителя и методолога, тем более что годы его жизни приходились на весьма бурное время, когда именно вопрос о том, какой будет человеческая история и какую из возможностей реализует человечество, был чрезвычайно актуальным и насущно важным. Он был далек от того, что-
281

бы предписывать истории схемы последующего развития, однако проблема, связанная с поиском закономерности исторического процесса, вызывала у него пристальный интерес.
И Гемпель, и Оппенгейм, как и многие другие прогрессивные деятели науки, были противниками нацистского режима. Перебравшись в Брюссель, Гемпель и Оппенгейм плодотворно работали совместно несколько лет. Как вспоминает Оппенгейм, за годы, проведенные в Брюсселе, они приобрели приятный опыт совместных поездок на философские конгрессы в Париж, Копенгаген и Кембридж, что дало счастливую возможность встретить таких ученых, как Нильс Бор, Отто Нейрат, Карл Поппер и Сюзан Стеббинг. В сентябре 1937г. Гемпель уехал в США, где получил годичную стажировку в университете Чикаго.
В воспоминаниях 1969 г. Поля Оппенгейма о Карле Густаве Гемпеле, которого друзья звали Петером, дается высокая оценка научным достижениям и личностным качествам Гемпеля, подчеркивается его толерантность, абсолютная надежность и в большом и в малом, безмерное трудолюбие в работе, даже в ущерб своему отдыху. Когда произошел шутливый спор между друзьями о том, смог ли бы Петер совершить убийство, были высказаны две причины отрицательного ответа на данный вопрос: первая и очевидная причина - это его доброта, и вторая - отсутствие у него времени.
Когда в 1939 г. Оппенгейм переехал в США, их совместное сотрудничество продолжалось, и особый исследовательский интерес был направлен на формулировку точного определения "степени подтверждения". "Но все это время мы слышали от Карнапа, что он работает практически над той же самой проблемой, и нам было интересно - чтобы не сказать больше - продвигается ли он в том же направлении. К счастью, скоро мы смогли это узнать, поскольку Карнап пригласил Петера провести остаток лета с ним в его загородном доме в Санта-Фе. Мы договорились, что Петер телеграфирует: "Остановить работу", - если увидит, что Карнап продвинулся далеко вперед, или если обнаружит значительный недостаток в нашем подходе. Несколькими днями позже пришла роковая телеграмма.... Однако на самом деле мы не остановили работу, а изменили наш подход. И результаты были опубликованы в том же журнале "Философия науки", в котором Карнап впервые представил свой подход к проблеме. Карнап прозвал наше понятие (по инициалам авторов - Hempel, Helmer, Oppenheim) "понятием подтверждения Н2О"5.
Анализируя весь исторический арсенал процедуры объяснения, Гемпель пришел к выводу о необходимости различения метафор, не имеющих объяснительного значения, набросков объяснений, среди которых были научно приемлемые и псевдообъяснения, или наброски псевдообъяснений и, наконец, удовлетворительные объяснения. Он предусмотрел необходимость процедуры дополнения, предполагающую форму постепенно растущего уточнения используемых формулировок, чтобы набросок объяснения можно было бы подтвердить или опровергнуть, а также указать приблизительно тип исследования. Он обращает внимание и на процедуру реконструкции. Здесь важно осознать, каковы лежащие в основе
282

объяснительные гипотезы, и оценить их область и эмпирическую базу. "Воскрешение допущений, похороненных под надгробными плитами "следовательно", "потому что", "поэтому" и т.п., часто показывает, - замечает логик, - что предлагаемые объяснения слабо обоснованы или неприемлемы. Во многих случаях эта процедура выявляет ошибку утверждения. <...> Например, географические или экономические условия жизни группы людей можно принять в расчет при объяснении некоторых общих черт, скажем, их искусства или морального кодекса; но это не означает, что таким образом мы подробно объяснили художественные достижения этой группы людей или систему их морального кодекса"6. Из описания географических или экономических условий невозможно вывести подробное объяснение аспектов культурной жизни.
Гемпель выявляет еще одно обстоятельство или одну часто применяемую методологическую процедуру, которая не всегда успешно способствует правильному объяснению. Это обособление одной или нескольких важных групп фактов, которые должны быть указаны в исходных условиях и утверждении того, что рассматриваемое событие "детерминируется" и, следовательно, должно объясняться в терминах только этой группы фактов. Он указывает на имеющее место использование подобного трюка.
Основной тезис Гемпеля состоит в том, что в истории не в меньшей степени, чем в другой области эмпирического исследования, научное объяснение может быть получено только с помощью соответствующих общих гипотез или теорий, представляющих собой совокупность систематически связанных гипотез. При этом он понимает, что такой подход контрастирует с известной точкой зрения, что настоящее объяснение в истории достигается с помощью метода, специфически отличающего социальные науки от естественных, а именно метода эмпатического мышления. "Историк, как говорят, представляет себя на месте людей, включенных в события, которые он хочет объяснить; он пытается как можно более полно- осознать обстоятельства, в которых они действовали, и мотивы, руководившие их действиями; и с помощью воображаемого самоотождествления с его героями он приходит к пониманию, а следовательно, и к адекватному объяснению интересующих его событий". То есть историк пытается осознать, каким образом он сам действовал бы в данных условиях и под влиянием определенных мотивов своего героя, он на время обобщает свои чувства и общее правило и использует последнее в качестве объяснительного принципа для истолкования действий рассматриваемых людей. Эта процедура в некоторых случаях, отмечает Гемпель, может оказаться эмпирически полезной, но ее использование не гарантирует правильности полученного таким образом исторического объяснения. Историк может, например, быть неспособным почувствовать себя в роли исторической личности, которая больна паранойей7.
Тем не менее подобный метод часто применяется и профессионалами, и непрофессионалами, сам по себе не составляя объяснения. По сути, это эвристический метод. "Его функция состоит в предположении некоторых психологических гипотез".
283

Гемпель считает возможным отождествлять понятия "общий закон" и "гипотеза универсальной формы". Сам же закон он определяет следующим образом: в каждом случае, когда событие определенного вида П (причина) имеет место в определенном месте и в определенный момент времени, событие определенного вида С (следствие) будет иметь место в том месте и в тот момент времени, которое определенным образом связано с местом и временем появления первого события.
Гемпель проводит чрезвычайно плодотворный анализ процедуры объяснения. Основной функцией законов естественных наук, по его мнению, является связь событий в структуре, обычно называемой объяснением и предсказанием. Объяснение состоит в указании причин или детерминирующих факторов. Полное описание индивидуального события требует утверждений обо всех свойствах, характеризующих пространственную область или индивидуальный объект в течение всего периода времени, в который происходит рассматриваемое событие. Эта задача никем не может быть выполнена полностью, замечает Гемпель. Индивидуальное событие невозможно объяснить полностью с учетом всех характеристик с помощью универсальных гипотез (законов).
Гемпель считает, что история может "схватить уникальную индивидуальность" объектов своего изучения не более, чем физика или химия. При этом следует отличать подлинное объяснение от псевдообъяснений, которые опираются на такие понятия, как энтелехия, историческая миссия, предопределение судьбы. По мнению Гемпеля, объяснения подобного рода основываются скорее на метафорах, чем на законах, они выражают образные и эмоциональные впечатления вместо проникновения в фактуальные связи; они подставляют смутные аналогии и интуитивную "приемлемость" на место дедукции из проверяемых утверждений и являются, следовательно, неприемлемыми в качестве научного объяснения.
Научное объяснение включает в себя следующие элементы:
а) эмпирическую проверку предложений, говорящих об определенных условиях;
б) эмпирическую проверку универсальных гипотез, на которых основывается объяснение;
в) исследование того, является ли объяснение логически убедительным. Предсказание, в отличие от объяснения, состоит в утверждении о некотором будущем событии. Здесь даны исходные условия, а следствие еще не имеет место, но должно быть установлено. Гедель обращает внимание на то, что процедуры в объяснении и предсказании переворачиваются. И можно говорить об их структурном равенстве. Очень редко, однако, объяснения формулируются столь полно, что могут проявить свой пред-сказательный характер, чаще объяснения неполны. Историческое объяснение также имеет целью показать, что рассматриваемое событие было не просто "делом случая", но ожидалось в силу определенных предшествующих или одновременных условий. Ожидание, на которое ссылаются, не является пророчеством или божественным предсказанием; это рациональное научное предчувствие, основывающееся на предположении об общих законах.
i
284

Гемпель, пытаясь разобраться в причинах того, почему большинство объяснений в истории и социологии не включает утверждения о предполагаемых законах, приходит к следующим выводам. Во-первых, данные законы часто относят к законам социальной психологии и рассматривают как само собой разумеющиеся. Во-вторых, очень трудно бывает сформулировать лежащие в основе предположения явным образом с достаточной точностью. Если конкретная революция объясняется с помощью ссылки на возрастающее недовольство со стороны большей части населения определенными доминирующими условиями жизни, ясно, что в этом объяснении предполагается общая регулярность, но мы с трудом можем сформулировать то, какая степень и какая форма недовольства предполагается и какими должны быть условия жизни, чтобы произошла революция. Аналогичные замечания применимы ко всем историческим объяснениям в терминах классовой борьбы, экономических или географических условий, интересов определенных групп населения и т.п. Все они основываются на предположении универсальных гипотез, связывающих определенные характеристики индивидуальной жизни или жизни группы людей с другими, содержание гипотез скрыто в предполагаемых конкретных объяснениях, его можно реконструировать только весьма приблизительно.
Объяснения в истории могут рассматриваться и как причинные, и как вероятностные. Гемпель более склоняется к тому мнению, что представляется возможным и оправданным трактовать некоторые объяснения, предлагаемые в истории, как основанные на предположении скорее вероятностных гипотез, чем на общих "детерминистических" законах, т.е. законах в форме универсальных условий. Он повторяет вновь и вновь, что объяснения, включающие понятия, не функционирующие в эмпирически проверяемых гипотезах, такие как "энтелехия" в биологии, "историческое предназначение нации" или "самореализация абсолютного разума" в истории, являются метафорами, не обладающими познавательным содержанием. Поэтому в большинстве случаев объяснительный анализ исторических событий есть лишь набросок объяснения, состоящий из более или менее смутного указания законов и исходных гипотез.
Обращение к столь распространенному методу понимания, по Гем-пелю, не эффективно, хотя и обусловлено тем, что историк старается представить изучаемое явление как нечто правдоподобное или "естественное". В истории, как и везде в эмпирических науках, объяснение явления состоит в подведении его под общие эмпирические законы - таков его общий вывод.
Гемпель также обращает внимание на широко применяемую процедуру интерпретации, приписывания значения, анализу понятий "детерминация" и "зависимость". При этом он отмечает, что только установление конкретных законов может наполнить общий тезис научным содержанием, сделать его доступным эмпирической проверке и обеспечить его объяснительной функцией. Гемпель обращает внимание и на то, что исторические исследования часто используют общие законы, установленные в физике, химии, биологии. Например, поражение армии объясняют от-
285

сутствием пищи, изменением погоды, болезнями и т.п. Определение дат в истории с помощью годичных колец деревьев основывается на применении определенных биологических закономерностей. Различные методы эмпирической проверки подлинности документов, картин, монет используют физические и химические теории. Однако во всех случаях прошлое никогда не доступно прямому изучению и описанию.
Всячески стараясь подчеркнуть методологическое единство эмпирических наук, Гемпель приходит к двум выводам. Это, во-первых, "неоправданность разфаничения в эмпирической науке "чистого описания" и "гипотетического обобщения и построения теорий", ибо они нераздельно связаны в процессе научного познания; во-вторых, вывод о несостоятельности попытки установления четких границ между различными областями научного исследования и автономного развития каждой из областей.
В "Логике объяснения" - другой серьезной работе Карла Гемпеля - утверждается, что объяснить явления в мире нашего опыта - значит ответить скорее на вопрос "почему?", чем просто на вопрос "что?". Это одна из важнейших задач любого рационального исследования. Наука всегда стремилась выйти за пределы описания и прорваться к объяснению. Акцент на процедуре объяснения - своего рода реакция на тезис, выдвинутый первым позитивизмом, в частности О. Контом, который призывал описывать и предсказывать. Но если объяснение - одна из главных задач науки, то в чем же ее характеристики и основные функции?
Объяснение опирается на общие законы. Данное положение Гемпель иллюстрирует тем, что обращает внимание на пример, когда человеку в лодке часть весла, находящаяся под водой, представляется надломанной вверх. Это явление объясняется с помощью общих законов - в основном закона преломления и закона оптической плотности сред: вода обладает большей оптической плотностью, чем воздух. Поэтому вопрос "Почему так происходит?" понимается в смысле: "Согласно каким о/бщим законам так происходит?" Однако вопрос "почему?" может возникать и по отношению к самым общим законам. Например, почему распространение света подчиняется закону преломления? Отвечая на него, представители классической физики будут руководствоваться волновой теорией света. Таким образом, объяснение закономерности осуществляется на основе подведения ее под другую более общую закономерность. На основе этого Гемпель выводит двухчастную структуру объяснения:
• экспланандум - описание явления;
• эксплананс - класс предложений, которые приводятся для объяснения данного явления8.
Эксплананс, в свою очередь, разбивается на два подкласса: один из них описывает условия; другой - общие законы.
Экспланандум должен быть логически выводим из эксплананса - таково логическое условие адекватности. Эксплананс должен подтверждаться всем имеющимся эмпирическим материалом, должен быть истинным- это эмпирическое условие адекватности.
Неполные объяснения опускают часть эксплананса как очевидную. Причинные или детерминистские законы отличаются от статистических тем,
286

что последние устанавливают то, что в перспективе определенный процент всех случаев, удовлетворяющих данному набору условий, будет сопровождаться явлением определенного типа.
Гемпель прав в том, что принцип причинного объяснения срабатывает и в естественных, и в общественных науках. Он даже предлагает устранить формальное различие между мотивационным и причинным объяснением. Объяснение действий в терминах мотивов агента иногда рассматривается как особый вид телеологического объяснения. Но термин "телеологическое" ошибочен, если он не подразумевает причинного объяснения. Тем не менее телеологическое объяснение совершенно необходимо, особенно в биологии, так как оно состоит в объяснении характеристик организма посредством ссылок на определенные цели, которым эти характеристики служат. Они существенны для сохранения жизни организма или сохранения вида.
Гемпель предпринимает очень любопытное оправдание телеологических объяснений. "Возможно, - пишет он, - одной из причин устойчивости телеологических рассуждений в биологии является плодотворность телеологического подхода как эвристического: биологические исследования, будучи психологически мотивированы телеологической ориентацией в плане поиска целей в природе, часто приводят к важным результатам, которые могут быть выражены с помощью нетелеологической тер-, минологии и которые увеличивают наше научное знание причинных связей между биологическими явлениями. <...> Другой аспект обращения к телеологическим рассуждениям - их антропоморфный характер. Телеологическое объяснение заставляет нас почувствовать, что мы действительно понимаем объясняемое явление, так как оно рассматривается в понятиях цели и задачи, с которыми мы знакомы из нашего собственного опыта целесообразного поведения"9.
А вот понимание процедуры объяснения как сведения чего-то незнакомого к знакомому, по мнению автора, ошибочно. Ссылка на незнакомые нам гравитационные поля представляет собой существенный элемент объяснения. Гемпель уделяет особое внимание понятию эмерджентности, используемому для характеристики явлений как "новых" и неожиданных в психологическом смысле, и как необъяснимых, непредсказуемых - в теоретическом. Однако с ученым можно не согласиться в той части его выводов, когда он утверждает, что "эмерджентность какой-либо характеристики явления не есть онтологическое свойство самого явления; скорее это показатель пределов нашего знания в данное время; следовательно, он имеет относительный характер, а не абсолютный"10. На самом деле эмерджентность в значении принципиальной непредсказуемости и неопределенности укоренена бытийственно. Она может быть понята как неустранимый атрибут универсума, который располагает такого рода объектами, сложность которых, а также траектория их поведения принципиально непредсказуемы. Они вариативны в весьма широких пределах.
Логико-концептуальное наследие мыслителя богато и еще ждет своего освоения и полноценного использования в контексте эпистемологии и философии науки. Для современников Гемпель был самым последним,
287

долгое время остававшимся в живых, членом Венского кружка. Он прожил до 92 лет и умер от пневмонии.
Австрийский логик и математик Курт Гедель (1906-1978), занимаясь математической логикой, теорией множеств, теорией моделей, пришел к важнейшему результату - доказательству неполноты достаточно богатых непротиворечивых формальных систем. Он показал, что в таких системах имеются правильно построенные предложения, которые в рамках этих систем не могут быть ни доказаны, ни опровергнуты. В сокровищнице интеллектуального наследия современников оказалась сформулированная им в 1931 г. известная теорема о неполноте. Она гласит: если формальная система непротиворечива, то она неполна.
, Поскольку в любом языке существуют истинные недоказуемые высказывания, то вторая его теорема утверждает: если формальная система непротиворечива, то невозможно доказать ее непротиворечивость средствами, формализуемыми в этой системе. Данные выводы обосновывают принципиальную невозможность полной формализации научного знания в целом. Косвенным образом они приводят к опровержению и переосмыслению тех основных установок второго этапа философии науки, согласно которым научное знание после соответствующих операций очищения должно предстать в виде единой унифицированной модели, изложенной средствами научного языка.
В связи с этим весьма интересны комментарии известного математика С. Клини по отношению к теореме Геделя. Мы видим, подчеркивал С. Кли-ни, что в формальной системе заложена как бы невыговоренная формальными средствами информация, что "любая формальная система содержит неразрешимое предположение, выражающее значение заранее указанного предиката для аргумента, зависящего от данной системы"". Поэтому эта теорема показывает, что формализация не может быть полностью выполнена, вследствие чего теорема может считаться первым шагом в изучении надформалистичности систем. С другой стороны, посредством данной теоремы Геделем проводится "сведение классической логики к интуиционистской"12.
Э. Нагель видит основной результат теоремы о неполноте в том, что Гедель показывает невозможность математического доказательства непротиворечивости любой системы, тем самым указывая на некоторую принципиальную ограниченность возможностей аксиоматического метода как такового. Он показывает, что система PrincipaMathematica, как и всякая иная система, средствами которой можно построить арифметику, существенно неполна. Это значит, что для любой данной непротиворечивой системы арифметических аксиом имеются истинные арифметические предложения, не выводимые из аксиом этой системы. Таким образом, теорема Геделя показывает, что никакое расширение арифметической системы не может сделать ее полной13.
Г. Брутян, анализируя теорему К. Геделя, обращает особое внимание на то, что "для всякой системы аксиом теории множеств всегда найдутся конкретные утверждения, которые верны, но из этой системы аксиом не
288

вытекают. Именно то и утверждает теорема Геделя, и не только в отношении аксиоматической арифметики"14.
Итак, невозможность существования полных формализуемых систем, недостаточность математического доказательства и, как следствие, невозможность непротиворечивых систем - вот суть революционных выводов теоремы Геделя в контексте логики и эпистемологии. В переводе на язык традиционной метафизики они лишь подтверждают то, что развитие бесконечно, а универсум как систему формализовать полностью, непротиворечивым образом и без остатка нельзя. Развитие потенциально обременено новообразованиями, не содержащимися в предшествующем континууме.
ЛИТЕРА ТУРА
1 Гемпель К.Г. Логика объяснения. М., 1998. С. 7-30.
- См.: Хинтикка Я., Ниинилуото И. Теоретические термины и их Рамсей-эли-мпнацпя: Очерк по логике науки // Философские науки. 1973. № 1.
3 Гемпель К.Г. Указ. соч. С. 9.
4 Там же. С. 16.
5 Там же. С, 14.
6 Там же. С. 25.
7 Там же. С. 26-27. 3 Там же. С. 90-91.
9 Там же. С. 103.
10 Там же. С. 111.
11 Клина С. Математическая логика. М.. 1973. С. 73.
12 Там же. С. 326, 308.
13 Нагель Э., Ньюмен Д. Теорема Геделя. М., 1970.
14 Брутян Г. А. Письмо Курта Геделя //Вопросы философии. 1984. № 12. С. 125.
Тема 27. ЯЗЫК КАК ЗНАКОВАЯ РЕАЛЬНОСТЬ
Синхронные и диахронные способы передачи опыта. Коммуникация и трансляция. - Язык как знаковая реальность. - Мир языка. - Объект-язык и субъект-язык. - Язык науки. - Проблема классификации языков научной теории. - Знак и значение. - Взаимосвязь языка и мышления. - Гипотеза именного происхождения языка. - Бытие языка. - М. Бахтин о специфике предложений и высказываний.
Французский философ Мишель Фуко (1926-1984) в своем известном произведении "Слова и вещи" обратился к современникам с будоражащими мышление и воображение вопросами: "Что такое язык? Говорит ли все то, что безмолвствует в мире в наших жестах, во всей загадочной символике нашего поведения, в наших снах и наших болезнях, - говорит ли все это и на каком языке, сообразно какой грамматике? Все ли спо-
289

собно к означению... Каково отношение между языком и бытием..." В этих вопросах представлена не только "археология знания" самого М. Фуко, в них заложена программа комплексного исследования языка силами ученых разных направлений. Уже сейчас очевидно, что известное утверждение Витгенштейна "Мир - это язык" и библейское "В начале было Слово", а также герметическое "Слово сильнее оружия" наделяют непреходящей значимостью проблемы, связанные с выявлением статуса языка, охватывая смысловые поля эпистемологии, религии, тайной мудрости древних. Совершенно очевидно, что в любой момент существования общество нуждается в специальном означающем механизме. Он может быть представлен двумя способами передачи опыта: в синхронном оперативном адресном языковом общении как средстве согласования деятельности индивидов и в общении диахронном как средстве передачи от поколения к поколению наличной суммы информации, "суммы обстоятельств". За первым типом общения закрепилось название коммуникация, за вторым - трансляция. Различие между коммуникацией и трансляцией весьма существенно. Основной режим коммуникации - отрицательная обратная связь, т.е. коррекция программ, известных двум сторонам общения. Здесь язык выступает как самостоятельная сила. Основной режим трансляции - передача программ, известных одной стороне общения и неизвестных другой. Язык функционирует как "прозрачное средство" выражения мысли. Знание в традиционном смысле связано с трансляцией, а не с коммуникацией. Оба типа общения предполагают знак и используют язык как основную, всегда сопутствующую социальности знаковую реальность.
В хрестоматийном смысле язык - это знаковая реальность, система знаков, служащая средством человеческого общения. Он является специфическим средством хранения, передачи информации, а также средством управления человеческим поведением. И если онтология озабочена необходимостью объяснить происхождение языка, то эпистемология - проблемой "как язык зацепляет мир" (что, впрочем, есть оборотная сторона вопроса "как возможно человеческое познание?").
Понять знаковую природу языка можно из факта недостаточности биологического кодирования. Социальность, проявляющаяся как отношение людей по поводу вещей и отношение людей по поводу людей, не ассимилируется генами. Люди вынуждены использовать внебиологические средства воспроизведения социальности в смене поколений. Знак и есть своеобразная "наследственная сущность" внебиологического социального кодирования, обеспечивающая трансляцию всего тс>го, что необходимо обществу, но не может быть передано по биокоду.
Язык - явление общественное. Он никем не придумывается и не изобретается, а стихийно становится вместе с социальностью, человеческим колле КРИВОМ. В языке задаются и отражаются требования социальности. Разве может быть значим язык, произвольно сконструированный отдельным человеком? Как продукт творчества единичного индивида язык - это бессмыслица. Он не имеет всеобщности и поэтому часто воспринимается как тарабарщина. "Язык есть практическое, существующее для других людей и лишь тем самым... и для меня самого, действительное созна-
290

ние", "язык так же древен, как и сознание", "язык есть непосредственная действительность мысли", - гласят известные классические положения. И они во многом справедливы. Различия в условиях человеческой жизнедеятельности неизбежно находят отражение в языке. В связи с особыми практическими потребностями и различными природными и социально-экономическими условиями язык приобретает такую характеристику, как избирательность. Именно слабая связь с реальностью и практической деятельностью считается недостатком лингвистики и логической семантики, стремящихся к объяснению механизмов функционирования языка.
У народов Крайнего Севера, например, существует спецификация для названий снега и отсутствует таковая для названий цветковых растений, не имеющих в их жизни важного значения. Отсюда понятно стремление к изучению прагматических аспектов функционирования языка.
Язык выступает в качестве необходимого связующего звена между практикой и сознанием. Он воспроизводит реальность, означая и закрепляя в чередовании знаков информацию о тех связях и отношениях вещей, которые вычленились в процессе взаимодействия "мир - человек".
Благодаря употреблению знаков, мир внешних предметов перемещается в другое измерение и предстает как универсум знаковых моделей. Начиная со стоицизма, как отмечает М. Фуко, система знаков была троичной, в ней различалось означающее, означаемое и "случай". С XVII в. диспозиция знаков становится бинарной, поскольку она определяется связью означающих" и означаемого. Язык, существующий в своем свободном, исходном бытии как письмо, как клеймо на вещах, как примета мира, порождает две другие формы. Выше исходного слоя располагаются комментарии, использующие имеющиеся знаки, но в новом употреблении, а ниже - текст, примат которого предполагается комментарием. Начиная с XVII в. остро встает проблема: как знак может быть связан с тем, что он означает? Классическая эпоха на этот вопрос пытается ответить анализом представлений, а современная указывает на анализ смысла и значения. Тем самым язык оказывается ничем иным, как особым случаем представления (для людей классической эпохи) и значения (для нас)1.
Ф. де Соссюр характеризовал языковую реальность как единство противоположных сторон: знака и значения, языка и речи, социального и индивидуального. Двуединая природа языка, или двуслойность его структуры, указывает на его предметность и операциональность. Словесные знаки фиксируют предмет и "одевают" мысли. Функция фиксатора ч оператора является общей для всех типов языков, как естественных, так и искусственных.
Для любого лингвиста очевидно, что в языке присутствуют формы, явно принадлежащие только специфической материи языка. &гим во многом объясняется различный грамматический строй языка. Можно говорить, что мир живого языка представляет собой относительно автономную иерархическую систему, элементами которой выступают и звукоти-пы, и фонемы, и морфемы, и лексемы, а структурными принципами - алгоритмы человеческой речи. Вычленение, разделение, упорядочивание, оценка - это сфера духовного преобразования. Языковые средства, обра-
291

щенные на то, чтобы сформулировать представление или понятие о предмете, придают явлениям при их осмыслении определенную направленность. И если при использовании материальных орудий на практике происходят материальные предметные изменения, то при использовании языка субъект также меняет ситуацию. Он переводит ее из одной смысловой формы в другую. Даже когда всего лишь переориентируется направлен-ч ность внимания говорящего, движение в смысловом поле содержания весьма заметно.
Этот факт наиболее очевиден в игровом общении. В игре ребенок переносит значение одной вещи на другую. Палочка становится лошадью, на ней, а не на настоящей лошади, скачет ребенок. Однако такой перенос значения есть выражение слабости ребенка, так как он заставляет одну вещь воздействовать на другую идеально, только в смысловом поле. В ряде патологий сознание утрачивает способность переиначивать ситуацию в смысловом плане, преобразовывать ее, двигаться в смысловых изменениях и возвращаться в мир реальной предметности. Мышление больных застревает в ситуации, не видя ее условности, оно не в состоянии зацепиться за действительные связи. Все это лишний раз подчеркивает огромное значение идеальных преобразований.
Язык как практическое сознание соединяет в единое целое знание объективного (объект-язык) и знание субъективного (субъект-язык). Объект-язык и субъект-язык актуализируют себя в речевой деятельности. В результате возникает трехчленная формула: (объект-язык -" речевая деятельность -" субъект-язык). Первое (объект-язык) понимается как часть социальной знаковой деятельности, существующей независимо от индивида и втягиваемой в сферу индивидуальной речевой деятельности. Субъект-язык есть непосредственная личностная оболочка мысли, представляющая собой своеобразную речеоперативную модель ситуации. Оперирование с объект-языком, хранящимся в книгах, памяти компьютеров и прочих материальных формах, позволяет оперировать с информацией в "чистом виде" без примеси впечатлений интерпретатора и издержек речевых преобразований. Субъект-язык как подлинная действительность мысли - это индивидуальный и субъективный перевод объект-языка. Он совершается в актах речи, в системе высказываний. Степень адекватности такого перевода имеет широкую шкалу приближений, поскольку она зависит от индивидуального опыта, характеристик личности, богатства ее связей с миром культуры.
Подразделение языка на объект-язык и субъект-язык, как отмечает Д. Пивоваров, в значительной мере снимает коварный вопрос, можно ли мыслить несуществующие объекты и где искать их референты. Несуществующий объект ("круглый квадрат") - плод речевых процедур со знаками объект-языка. Сначала он преобразуется индивидом в знаковый субъективный образ, а потом возвращается в состав объект-языка, где и становится референтом несуществующего объекта, и даже "фактом" общественного сознания. Объект-язык- онтология для субъект-языка2.
Язык является необходимым посредником научного познания. И это обусловливает две проблемы. Во-первых, стремление сделать язык нейт-
292 ]

ральным, отшлифовать его, лишить индивидуальности, чтобы он мог стать точным отражением онтологии. Идеал такой системы закреплен в позитивистской мечте о языке как копии мира. Подобная установка стала основным программным требованием Венского кружка. Во-вторых, стремление обнаружить всеобщность независимой от грамматики, так называемой глубинной логики языка. Речь идет не о том, чтобы построить некий всеобщий язык, как то предполагалось в классическую эпоху, но о том, чтобы распредметить формы и связи мышления вообще вне какого-либо единичного языка.
Однако истины дискурса (рече-мысли) оказываются в "плену" менталитета. Язык, став плотной исторической реальностью, образует собой вместилище традиций, привычек, темного духа народа, вбирает в себя роковую память. Выражая свои мысли словами, над которыми они не властны, используя словесные формы, изменения которых довлеют над ними, люди полагают, что их речь повинуется им, в то время как они сами подчиняются ее требованиям. Все это подталкивает к выявлению языка в собственном бытии. В современном мышлении методы интерпретации, как считает М. Фуко, противостоят приемам формализации: первые - с претензией заставить язык говорить из собственных глубин, приблизиться к тому, что говорится в нем, но без его участия; вторые - с претензией контролировать всякий возможный язык, обуздать его посредством закона, определяющего то, что возможно сказать. Обе ветви столь современны нам, что невозможно поставить вопрос о простом выборе между-прошлым, которое верило в смысл, и настоящим, которое открыло означающее3.
Язык изучается многими дисциплинами. Лингвистика, логика, психология, антропология, семиотика предлагают свои данные к обобщению в философской теории. Под языком прежде всего понимается естественный человеческий язык в противоположность искусственному, формализованному языку или языку животных. Когда употребляют термин "язык", то, как правило, различают два оттенка его значения. Первый - язык как класс знаковых систем, средоточие универсальных свойств всех конкретных языков. И второй - язык как этническая или идиоэтническая знаковая система, используемая в некотором социуме в данное время и в определенных пространственных границах.
О языке науки говорят, имея в виду специфический понятийный аппарат научной теории и приемлемые в ней средства доказательства. При этом остается проблема более точного исследования выразительных возможностей языка, а также достаточно четкое осознавание, какие предпосылки, идеализации и гипотезы допускаются, когда ученые принимают тот или иной язык. Следует разбираться и в допускающих способностях языка, т.е. речь идет о той принципиальной возможности, в рамках которой мы что-то можем, а что-то и не можем выразить посредством данного языка. С этой точки зрения сам процесс продвижения к истине есть также и своеобразная успешность "выразительных возможностей языка".
Многие ученые считают, что само развитие науки непосредственно связано с развитием языковых средств выражения, с выработкой более
293

совершенного языка и с переводом знаний с прежнего языка на новый. Ученые говорят об эмпирическом и теоретическом языках, языке наблюдений и описаний, количественных языках. Языки, используемые в ходе эксперимента, называются экспериментальными. В науке четко проявляется тенденция перехода от использования языка наблюдений к экспериментальному языку, или языку эксперимента. Убедительным примером тому служит язык современной физики, который содержит в себе термины, обозначающие явления и свойства, само существование которых было установлено в ходе проведения различных экспериментов.
В философии и методологии науки обращалось особое внимание на логическое упорядочивание и сжатое описание фактов. Вместе с тем очевидно, что реализация языковой функции упорядочивания и логической концентрации, сжатого описания фактического матриада ведет к значительной трансформации в смысловом семантическом континууме, к определенному пересмотру самого события или цепочки событий. Это, в свою очередь, высвечивает новое содержание, первоначально погруженное в "море" фактов. Когда описательные языки содержат в себе претензию указывать на закономерности, объединяющие данные факты, то в таком случае говорят о помологических языках.
Столь многообразная спецификация различных типов языков вызвала к жизни проблему классификации языков научной теории. Одним из ее плодотворных решений было заключение о классификации языков научной теории на основе ее внутренней структуры. Таким образом, языки стали различаться с учетом того, в какой из подсистем теории они преимущественно используются. В связи с этим выделяются следующие классы языков:
1. Ассерторический - язык утверждения. С его помощью формулируются основные утверждения данной теории. Ассерторические языки делятся на формализованные и неформализованные. Примерами первых служат любые формальные логические языки. Примерами вторых - фрагменты естественных языков, содержащих утвердительные предположения, дополненные научными терминами.
2. Модельный язык, который служит для построения моделей и других элементов модельно-репрезентативной подсистемы. Эти языки имеют развитые средства описания и также подразделяются на формализованные и неформализованные. Формализованные основываются на использовании средств математической символики.
3. Процедурный язык, занимающий подчиненный ранг классификации и служащий для описания измерительных, экспериментальных процедур, а также правил преобразования языковых выражений, процессов постановки и решения задач. Особенностью процедурных языков является однозначность предписаний.
4. Аксеологический язык, создающий возможность описания различных оценок элементов теории, располагает средствами сравнения процессов и процедур в структуре самой научной теории.
294

5. Эротетический язык, который ответственен за формулировку вопросов, проблем, задач или заданий.
6. Эвристический язык, осуществляющий описание эвристической части теории, т.е. исследовательского поиска в условиях неопределенности. Именно с помощью эвристических языков производится столь важная процедура, как постановка проблемы.
Такая развитая классификация подтверждает тенденцию усложнения языка науки.
Знак и значение - осевые составляющие языка. В науке под значением понимается смысловое содержание слова. Значение предполагает наличие системы определенных смыслообразующих констант, обеспечивающих относительное постоянство структуры речевой деятельности и ее принадлежность к тому или иному классу предметов. В логике или семиотике под значением языкового выражения понимают тот предмет или класс предметов, который называется или обозначается этим выражением, а под смыслом выражения - его мыслительное содержание.
Знак определяется как материальный предмет (явление, событие), выступающий в качестве представителя некоего другого предмета и используемый для приобретения, хранения, переработки и передачи информации. Языковой знак квалифицируют как материально-идеальное образование, репрезентирующее предмет, свойство, отношение действительности. Совокупность данных знаков, их особым образом организованная знаковая система и образует язык.
Не менее острой проблемой оказывается вопрос о связи мышления с формами своего выражения в языке. Взаимосвязь языка и мышления признается самыми различными лингвистическими и философскими направлениями. Однако вопрос о характере связи и о той роли, которую играет каждое из этих явлений в процессе взаимодействия, решается по-разному.
Тот факт, что мышление манифестируется посредством многочисленных языков, существенно отличающихся друг от друга, послужил основанием для теорий, согласно которым язык является определяющим по отношению к мышлению. Такова точка зрения Гумбольдта и неогум-больдианства в его двух ветвях: американской и европейской. По Гумбольдту, деятельность мышления и языка представляет собой неразрывное единство, однако определяющая роль отводится языку. Если мы согласимся с Гумбольдтом и признаем, что язык определяет и формирует мышление, то, коль скоро языки разных народов различны, невозможен, исходя из предположения Гумбольдта, единый строй мышления. Следствием такой теории является отрицание общечеловеческого характера мышления, т.е. отрицание общего для всех живущих на Земле универсально-понятийного логического строя мышления. Однако историческая практика фиксирует общность понятийного мышления для всех современных народов, несмотря на различия в языках. Язык отягощает мысль не только наличием материально-знакового элемента, на что всегда обращалось особое внимание, но и коллективными, интерсубъективными требованиями к ней. В живом процессе общения имеются смысловые всеобщие для сознания моменты: передается предмет-
295

ная информация, выражается оценка, содержится обращение - все это необыкновенно важные вехи поисковой деятельности мышления и процесса целеобразования.
Для логического позитивизма свойственна позиция, абсолютизирующая самодостаточность языка. Неопозитивизм признает язык в качестве единственно данной человеку реальности, и все философские проблемы, по мнению неопозитивистов, возникают в результате непонимания языка, его неправильного употребления. Для их решения достаточно описать и обосновать основные требования экспликации языковых структур.

<< Пред. стр.

страница 7
(всего 11)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign