LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 16
(всего 21)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Точно так же, заключает Сорокин, "и во взаимоотношениях... между классами, являющимися составными частями социокультурной системы. Например, когда мы изучаем западное общество и культуру с конца средних веков и на всем протяжении последующих столетий, мы замечаем, что научные открытия и изобретения появляются с увеличивающейся скоростью, возникает и растет капиталистическая экономика, искусства претерпевают фундаментальный сдвиг от преимущественно религиозных к преимущественно светским и чувственным формам, абсолютистская этика и нравы уступают место релятивистской этике, идеализм уменьшается, материализм растет; появляется и набирает силу протестантизм, происходят сотни других изменений. Согласно Карлу Марксу, эти явления связаны со сдвигом в экономико-технологических условиях; согласно Максу Веберу, они происходят в связи с изменением религии или, более точно, в связи с появлением протестантизма" [6].

Не соглашаясь ни с той, ни с другой точкой зрения, Сорокин полагает, что "в течение всей этой метаморфозы западного общества и культуры ни один из "первичных" факторов не был ответственным за изменение других; скорее, наоборот, изменение, которое претерпела вся господствующая социокультурная система Запада, было основой всего многообразия развития в его экономической, религиозной, политической и других подсистемах, подоб-

384

но тому, как изменение в росте, весе, органах секреции и ментальности человека, переходящего от детского ко взрослому состоянию, обусловлено ростом всего организма" [7].

Сторонники монизма высказывают несогласие с такой аргументацией, как с некорректной.

В самом деле, пример М.М. Ковалевского с потоком воды не подходит для характеристики развития общества, поскольку движение потока воды осуществляется под действием не внутренних - как в случае с обществом, - а чисто внешних причин.

В случае же примера с организмом непосредственной причиной изменений можно считать не "целое" организма, а его информационную подсистему, представленную генетическими структурами наследственности [8].

Попытаемся теперь дать представление о функциональной проблематике в социально-философской и общесоциологической теориях путем сопоставления взглядов двух наиболее интересных нам теоретиков - П. Сорокина и К. Маркса [9]. Различие их подходов имеет, говоря языком конкретной социологии, вполне репрезентативный характер, т.е. демонстрирует, как мы полагаем, основные болевые точки функциональной теории общества вообще.

Начнем с области согласия между названными теоретиками. И тот и другой считают возможным и необходимым установление универсальных законов функционирования и развития, которые проявляются в любом обществе, независимо от его этнических, пространственно-временных и прочих особенностей.

Далее, и тот и другой считают, что главные факторы, лежащие в основе функционирования любого общества (де-факто признаваемые Сорокиным), не меняются на всем протяжении истории людей. Однако природа доминирующих в обществе сил понимается ими прямо противоположно.














§ 2. ЕЩЕ РАЗ О ПОЛЕМИКЕ МАТЕРИАЛИЗМА И ИДЕАЛИЗМА

Напомним читателю предисловие к работе Маркса "К критике политической экономии", где, по убеждению многих марксистов, выражено материалистическое понимание истории.

"Общий результат, к которому я пришел... - пишет Маркс, - может быть кратко сформулирован следующим образом. В общественном производстве своей жизни люди вступают в определенные, необходимые, от их воли не зависящие отношения - производственные отношения, которые соответствуют определенной ступени развития их материальных производительных сил. Совокупность этих производственных отношений составляет экономическую структуру общества, реальный базис, на котором возвышается

385

юридическая и политическая надстройка и которому соответствуют определенные формы общественного сознания. Способ производства материальной жизни обусловливает социальный, политический и духовный процессы жизни вообще. Не сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание" [10].

Сорокин усматривает в утверждениях Маркса противоречие и берется показать, что тезис о первичности общественного бытия в отношении общественного сознания опровергается в ходе социологической конкретизации.

В самом деле, в качестве общественного бытия, полагает Сорокин, у Маркса выступает "способ производства материальной жизни" - единство производительных сил и производственных экономических отношений. Главный импульс функционирования и развития общества Маркс усматривает в производительных силах, которые определяют характер производственных отношений, а через них - социальный и политический уклады общественной жизни и, далее, системы общественного сознания.

Но что представляют собой эти первичные "материальные производительные силы"? При ближайшем рассмотрении выясняется, что в структуре производительных сил Маркс выделяет вещные компоненты - средства производства, которые определяют способ "личного" участия людей в процессе производства, а в структуре средств производства важнейшей считает технику - "костно-мускульную" основу трудовой деятельности. Осталось добавить, продолжает Сорокин, что технику в других своих работах Маркс определяет как "овеществленную силу знания".

В итоге круг замыкается. Производительные силы, которые являлись взгляду Маркса-философа как "материальная первооснова общества", важнейший компонент общественного бытия, определяющего общественное сознание, предстают перед взглядом Маркса-социолога как модус этого сознания, как человеческое знание, воплощенное в технических объектах, которое действительно определяет функционирование и динамику общества, но в качестве идеальной, а не материальной, как полагал Маркс силы.

Как и Р. Арон, Сорокин упрекает Маркса за непонимание той истины, что история людей всегда есть история идей - даже тогда, когда она есть история производительных сил. "Человеческое общество, - заявляет Сорокин, - вся культура и вся цивилизация в конечном счете есть не что иное, как мир понятий, застывших в определенной форме и в определенных видах".

Конечно, признает он, не все согласятся с подобной редукцией предметной социокультурной реальности, включающей в себя города с их зданиями, дорогами и мостами, заводы с их станками, армию с ее вооружением, к "бестелесным" понятиям, которые "нельзя взвесить, измерить, ощупать". "Это замечание, - продолжает Соро-

386

кин, - с виду очень убедительна, но тем не менее оно поверхностно, и вот почему. Совершенно верно, мир понятий нельзя взвесить так просто, как мы взвешиваем хотя бы камень. Но, спрошу я в свою очередь, разве можно взвесить, например, жизнь, не тот комплекс материи, в котором она воплощена, а саму жизнь? Нельзя, конечно, и, однако, никому в голову не приходит отрицать ее реальность. То же относится и к миру понятий: его нельзя непосредственно взвесить, но оглянитесь вокруг себя, и вы его увидите всюду! Вот, например, фабрика со сложнейшими машинами, вот школа, университет, академия, вот больница, построенная сообразно научным требованиям, вот почта и телеграф и т.д. и т.п., разве все это не застывшая мысль? Разве все эти фабрики и заводы, больницы и школы, дома и одежда и т.д. сами собой создались? Разве все это предварительно не было в виде мысли хотя бы в головах их изобретателей?" [11]

Итак, мы должны констатировать, что в данном случае основное расхождение между мыслителями связано с вопросом о роли сознания. Выше, рассуждая о социальном действии, мы уже рассматривали развитую Сорокиным теорию "двух аспектов" социокультурной реальности, согласно которой уже в простейшем акте человеческой деятельности именно идеальные компоненты "внутреннего аспекта", духовные значения оказываются тем системообразующим фактором, который определяет социальный статус субъекта и объекта действия, причины и характер их взаимной связи.

Тот же принцип последовательно проводится Сорокиным при рассмотрении более сложных общественных образований - систем социального взаимодействия. Коллективная деятельность людей - ее результаты и сам ее процесс, ее причины и механизмы - выводится Сорокиным из идеальных целей и замыслов, общих взаимодействующим субъектам, соединяющих воедино людей, предметы и процессы, никак не связанные между собой в своей "телесной" материальной организации. Именно эти духовные значения создают системы социального взаимодействия - отдельные человеческие группы и общество в целом, определяют их качественную самотождественность, их сущность во всех аспектах ее существования - генетическом, структурном, функциональном и динамическом.

В самом деле, что объединяет людей на церковной службе в христианском храме, что позволяет нам рассматривать их как участников единой по своей сущности и содержанию совместной деятельности? Очевидно, человеку, случайно попавшему на богослужение и не знакомому с христианским вероучением и его ритуалами, будет трудно понять происходящее, установить каузальные или функциональные связи между действиями, образующими процесс богослужения с его внешней стороны. Суть происходящего станет ясной лишь тогда, когда мы проникнем в систему внутренних "смыслов", связывающую субстратно несвязанные между собой процессы и объекты.

387

"Лишенные своего значимого аспекта, - пишет Сорокин, - все явления человеческого взаимодействия становятся просто биофизическими явлениями и, как таковые, предметом изучения биофизических наук. Намеренное или ненамеренное в совместной деятельности, солидарность или антагонизм, гармония или дисгармония, религиозное и нерелигиозное, моральное или неморальное, научное или художественное - все эти социокультурные характеристики вытекают не из биофизических свойств взаимодействия, но из значимых компонентов, налагающихся на них. То же самое справедливо в отношении любой социальной системы взаимодействия, такой, как государство, семья, церковь, университет, академия наук, политическая партия, профсоюз, армия и военно-морской флот. В химическом мире не существует научных или философских элементов или молекул тред-юнионизма... в биологическом мире мы не находим религиозных клеток, юридических хромосом или моральных тканей..." [12]

Именно сознание, по Сорокину, есть определяющий фактор генезиса любых социальных систем, становление которых, как уже упоминалось выше, проходит три взаимосвязанных этапа. Первый представляет собой фазу логического синтеза, когда в сознании творцов зарождаются замыслы неких новых социальных явлений, каковыми являются не только вещи (средства труда и предметы потребления), но и организационные формы общественной жизни - будь то программа создания новой религии, партии или даже общественного строя.

Такой идеальный проект Сорокин считает "базисом" любых общественных явлений. "Независимо от того, что представляет собой логический базис новой системы - идею ли нового стихотворения, картины, технического изобретения или целый синтез идей, создающий новую научную теорию, религиозное верование, свод законов, экономическую или политическую систему, - подобная интеграция всегда является логически первой фазой возникновения нового в социокультурной реальности" [13]. Случайна ли эта интеграция или намеренна, есть ли она результат серии опытов, расчетов или возникла спонтанно, ее фундаментальная роль не меняется. Как несущественно, происходит ли этот логический синтез в одном или многих рассудках, в результате удачного стечения обстоятельств или под давлением внешних условий.

Второй этап становления социальной системы связан с объективацией идей, их переходом в предметную форму существования путем соединения с некоторыми материальными проводниками. В результате система идеальных смыслов превращается в совокупность реальных символических объектов - рукописей, книг и пр., благодаря которым возможна передача смысла от человека к человеку. Если логическую интеграцию Сорокин уподобляет зачатию нового человека, то стадия объективации подобна появлению но-


388

ворожденного на свет. Система значений, существующая лишь в сфере "чистого разума", "зачатая, но еще не рожденная", не является реальной частью окружающей нас социальной действительности, способной влиять на другие компоненты.

Наконец, третья фаза становления систем взаимодействия (которую Сорокин сравнивает с введением ребенка в общество) - это фаза социализации, когда идеи начинают распространяться в обществе, ибо находятся люди, берущие их на вооружение, строящие свое поведение в соответствии с ними. Идеи превращаются в надындивидуальные программы поведения, способствуя возникновению социальной реальности в узком смысле слова - как организационной формы коллективной деятельности.

В самом деле, поскольку люди - в отличие от атомов или молекул - могут объединяться только на основе некоторых идей, ценностей и норм, любая реальная социальная система является именно социокультурным образованием, в котором культурная компонента выступает как внутреннее организационное условие коллективности. Нельзя представить себе реальный социальный институт, лишенный функционального единства смысловых структур поведения, в то время как существование культуры, потерявшей своих актуальных носителей, в принципе возможно (как это имеет место с египетскими пирамидами, иероглифическим письмом и прочими "ископаемыми останками" исчезнувших цивилизаций).

С другой стороны, социокультурная система (например, церковь), даже если ею утрачена большая часть материальных предметов или значительная часть приверженцев, способна существовать, сохраняя свою идентичность, потенцию к возрождению и даже увеличению прежних сил (опыт "катакомбных" конфессий). Иначе обстоит дело в случае, когда изменения происходят в сфере догматики (даже если это такая "малость", как, например, новое написание имени Христа или замена крестного знамения двумя перстами крестным знамением тремя перстами).

Среди духовных значений, конституирующих культуру, Сорокин выделяет три основных вида:

"1) когнитивные значения в узком смысле термина, такие, как идеи философии Платона, математические формулы или Марксова теория прибавочной стоимости;

2) значимые ценности, такие, как экономическая ценность земли или любой другой собственности, ценность религии, науки, воспитания или музыки, демократии или монархии, жизни или здоровья;

3) нормы, рассматриваемые как образец, подобно нормам права и морали, нормам этикета, техническим нормам, предписаниям, регулирующим конструирование машин, написание стихов, приготовление пищи или выращивание овощей" [14].

389

Особое значение имеют, по Сорокину, нормы права и морали: "Правовые и моральные нормы группы, - пишет он, - определяют поведение, отношения, собственность, преимущества, повинности, функции и роли, социальный статус и позиции своих членов. Все эти характеристики производны от соответствующих правовых и моральных норм группы" [15].

Именно благодаря дистрибутивной и организационной функции норм возникают системы "стратификации любой организованной группы с ее однолинейным или многолинейным характером, все формы отчетливой или размытой, продолжительной или краткосрочной иерархии высших и подчиненных рангов... система владения, пользования и распоряжения, управления и распределения всех материальных средств группы и ее членов" [16].

Итак, мы видим, что в конечном итоге Сорокин абсолютизирует сознание, которое рассматривает как субстанцию коллективной деятельности, порождающую и определяющую все многообразие последней. Именно такое понимание сознания, унаследованное Сорокиным от Платона, Николая Кузанского, Гегеля, становится основой его функциональной концепции общества, социальной динамики и философии истории.

Мы же рассматриваем сознание не как самодостаточную субстанцию общества, а как атрибут целенаправленной человеческой деятельности, непредставимой без сознания, включающей его в себя в качестве необходимого информационного механизма, но все же не сводящейся к нему во всех своих значимых проявлениях.

Здесь, таким образом, наши симпатии скорее на стороне Маркса, хотя и не безоговорочно, так как и Маркс со своей стороны тоже заходит слишком далеко.

Маркс признавал, что отличие человеческой деятельности от природных процессов связано именно с наличием сознания, способностью людей (в отличие от пчел) строить "в голове" то, что потом будет построено в реальности. Он охотно соглашается с тем, что сознательные цели человека "как закон определяют способ и характер его действий", т.е. являются действительной причиной социальной деятельности, существенно влияющей на ее результаты. Вместе с тем Маркс был убежден, что вера во всесилие сознания, в его способность по своему "хотению" или по собственным имманентным законам определять строение, функционирование и развитие социальных систем, есть наивный взгляд на общество, ибо далеко не все явления общественной жизни могут быть выведены из сознания людей и объяснены им.

Заметим, что к сознанию не могут быть сведены уже простейшие элементы действия, представленные ее субъектами и объектами. И большой натяжкой является попытка Сорокина рассматри-

390

вать в качестве модуса сознания любые явления социальной предметности - не только знаковые объекты, действительно представляющие собой опредмеченное сознание, но и вещи как средства практической адаптации человека в мире.

Конечно, мы должны были согласиться с Сорокиным в том, что в качестве реального (а не материального) явления общественной жизни вещи опосредствованы сознанием, которое является целевой причиной их возникновения и необходимым фактором функционирования. Фабрики и заводы, дома и одежду действительно можно рассматривать как "застывшую мысль"; они действительно не сами собой создались, а предварительно существовали в виде идеальных проектов в головах своих изобретателей.

Все так, и все же не сознание является первопричиной этих вещей, а та объективная надобность в них, которая вытекает из природы человека как "предметного существа". Иными словами, первопричиной вещей следует считать не опредмеченные в них значения (как в этом убежден Сорокин), а объективированные в них функции, нередуцируемые к идеальным факторам деятельности. Конечно, лекарство от рака может быть создано только усилиями научного сознания, однако функциональная надобность в таком лекарстве есть выражение некоторых свойств человека, которые явно выходят за рамки его сознания.

Речь идет, как догадался читатель, об уже рассматривавшихся нами выше потребностях и интересах, которые в качестве адаптивных алгоритмов деятельности отличны от сознания, первичны по отношению к нему, определяют его содержание. Они заставляют нас видеть в родовой природе человека отличные от него факторы, оказывающие принудительное воздействие на идеальные программы поведения.

Именно это подчеркивал К. Маркс, утверждавший: "...Меня определяют и насилуют мои собственные потребности, насилие надо мной совершает не нечто чуждое, а лишь моя собственная природа, являющаяся совокупностью потребностей и влечений..." [17] Непонимание этого обстоятельства есть результат поверхностного отношения к нему людей, которые "привыкли объяснять свои действия из своего мышления вместо того, чтобы объяснять их из своих потребностей (которые при этом, конечно, отражаются в голове, осознаются), и этим путем с течением времени возникло то идеалистическое мировоззрение, которое овладело умами, в особенности со времени гибели античного мира" [18].

Обратное воздействие сознания на потребности человека не меняет общей картины. Свобода такого выбора не является абсолютной, поскольку ограничена константами родовой природы человека, т.е. представляет собой, как мы пытались показать выше, возможность ранжировать предписанные нам потребности, а не отказываться от них вовсе. Наконец, такая свобода существенно ограни-

391

чена устойчивыми статусно-ролевыми характеристиками субъекта, создаваемыми не сознанием людей, а их включенностью в систему общественного распределения деятельности - разделения труда и собственности на его предметные средства, о чем следует сказать особо.

Сорокин во многих случаях не усматривает важнейшего различия между идеальностью духовных значений и невещественностью тех свойств, связей и отношений человеческой деятельности, которые отличны от сознания и не могут быть редуцированы к нему.

В самом деле, мы видели, что в число идеальных факторов деятельности у Сорокина попали не только истины науки или нормы морали, но и "ценность земли или любой другой собственности". В принципе понимание ценности как явления общественного сознания не является ошибкой, если вспомнить, что в одном из своих значений термин "ценность" характеризует систему идеальных интенций - устойчивых предпочтений человеческого духа, ценящего нечто больше, чем иное. В этом смысле ценность земли может пониматься, к примеру, как любовь крестьянина к своему наделу или духовная привязанность помещицы Раневской к вишневому саду.

Беда, однако, в том, что Сорокин имеет в виду экономическую ценность земли, т.е. числит по разряду духовных явлений ее потребительскую стоимость, которая представляет собой реальное, а не идеальное отношение значимости объекта для субъекта, а также ее меновую стоимость, выражающую объективную взаимосоотнесенность товаров с точки зрения их общественной полезности и заключенной в них меры общественно необходимого труда. Очевидно, что так понятая ценность вовсе не сводится к явлениям сознания и обладает значительной независимостью от него. В самом деле, знакомство с экономическими науками подскажет нам, что любовь чеховской героини к своему вишневому саду может повлиять лишь на цену товара, но не на его реальную стоимость, которая в условиях товарного производства диктуется не сентиментальными переживаниями, а суровой конъюнктурой рынка, "невидимой рукой", определяющей объективную экономическую ценность вещей, не считаясь с ее репрезентациями в сознании людей.

Такой же "идеализации" Сорокин подвергает и экономическое отношение собственности. Правда, последнее отличие от стоимости Сорокин рассматривает не как состояние сознания, а как реальное, существующее за пределами "чистого разума" отношение между людьми по поводу "материальных средств деятельности". Однако эти отношения выводятся Сорокиным из состояний общественного сознания, а именно юридической системы норм, порождающих и определяющих феномен собственности.

"Правовые нормы, - полагает он, - регулируют и определяют среди прочего, кто из членов, когда, где и какими средствами может владеть, пользоваться, распоряжаться. Регулируя все соответствующие

392

взаимодействия, правовые нормы, естественно, определяют все эти экономические, материальные права и обязанности каждого члена. Имеет ли группа систему частной собственности, или коммунальной, или государственной собственности - определяется ее правовыми нормами; какая часть материальных ценностей группы предназначена каждому члену, как, при каких условиях, когда и где эти части могут использоваться - опять-таки определяется правовыми нормами группы" [19].

Соответственно, Сорокин категорически не согласен с посылкой Маркса, согласно которой система имущественного права является всего лишь производным "волевым" выражением реальных отношений собственности, характер которых определяется не сознанием людей, а объективными законами организации производства, прежде всего уровнем развития производительных сил общества.

Мы согласны с Сорокиным в том, что организационные связи человеческой деятельности, включая производственные отношения собственности, не могут рассматриваться как материальная первооснова общества. Сорокин, конечно, неправ, когда утверждает, что функционирование и развитие производительного комплекса, состоящего из людей и приводимых ими в действие средств и предметов труда определяются сознанием, имеют его своей первопричиной. Однако он прав в том, что эти процессы направляются сознанием, что именно оно в форме технологических и организационных инноваций является непосредственной целевой причиной развития производственных структур, передаточным звеном между ними и потребностями людей.

То же касается и производственных отношений. Мы можем утверждать, что, изобретая новые средства труда, создавая новые виды производства, меняя его организационные формы ("придумывая" мануфактуру или отказываясь от нее), человеческое сознание всегда воздействовало на технологические отношения производства (распределение "живого" труда), а в последнее время обрело способность непосредственно влиять на его экономические отношения, программируя целенаправленные изменения форм собственности (их национализацию, приватизацию и пр.). Человеческая история все решительнее уподобляет производство организационных связей целенаправленному производству вещей (фактически реализуя идею Маркса, писавшего: "Г-н Прудон-экономист очень хорошо понял, что люди выделывают сукно, холст, шелковые ткани в рамках определенных производственных отношений. Но он не понял того, что эти определенные общественные отношения также произведены людьми, как и холст, лен и т.д.") [20]. Конечно, мы признаем, что эти отношения обладают вполне определенными формами объективности в отношении человеческого сознания. Заметим, однако, что объективное в общественной жизни тождественно материально-

393

му в ней. Дело в том, что определяющее воздействие на сознание могут оказывать разные типы явлений, обладающие разного рода объективностью.

К таким явлениям относятся объективные внешние условия, которые сложились до того, как субъекты приступили к целенаправленной деятельности. Как мы видели выше, результаты закончившихся циклов деятельности становятся предпосылками ее новых актов. Это значит, что каждый предприниматель, становящийся субъектом производства, или политик, пришедший к власти в стране, не может не считаться с той экономической конъюнктурой или той расстановкой политических сил, которые созданы деятельностью его предшественников. Такие внешние по отношению ко всякой новой деятельности условия детерминируют систему интересов субъектов, что, как мы помним, определяет конкретные способы удовлетворения потребностей в сложившейся среде существования [21]. Эти условия имеют вполне объективный характер по отношению к сознанию субъектов, не зависят от их желаний и стремлений в силу фактической данности и необратимости времени, невозможности изменить прошлое. Однако важно понимать, что в роли таких объективных условий могут выступать абсолютно идеальные по своей природе феномены - достигнутый уровень научной теории, сложившийся стиль эстетического творчества и пр.

Объективными являются и внутренние механизмы целереализации деятельности людей. Речь идет о том, что средства и механизмы деятельности предписаны человеку характером избранных им целей (так, чтобы построить жилище, надо иметь в своем распоряжении необходимый для этого материал и следовать определенным законам строительства, которые не позволяют возводить крышу раньше стен и пр.). Здесь также важно понимать, что объективность механизмов целереализации не всегда означает их материальность.

Иными словами, явления общественной жизни, существующие вне сознания, следует разделять на материальные - первичные в отношении сознания, функционально от него независящие, и реальные - вторичные в отношении сознания, находящиеся как минимум в генетической зависимости от его активности. Принцип материалистического понимания истории ограничивает всевластие человеческого сознания в истории, ставя его в "дисциплинарную зависимость" от потребностей родовой природы общественного человека. Но этот принцип не следует безоговорочно распространять на реальные результаты конкретной человеческой деятельности, осуществляемой в реальном времени и пространстве.

В самом деле, руководствуясь этой идеей, мы можем уверенно сказать, почему действуют данные люди, но мы не можем однозначно предсказать, чем кончится их деятельность, в какой форме и степени им удастся удовлетворить инициирующие ее потребности и будут ли они удовлетворены вовсе. В значительной мере это объяс-

394

няется регулятивными возможностями сознания, выступающего как сильнейший "возмущающий" фактор общественной жизни, который может привести к самым невероятным результатам и к самым неожиданным поворотам истории.

Приведенное утверждение освобождает нас от фатализма в понимании деятельности людей, но не означает отрицания существования объективных, не зависящих от воли людей законов этой деятельности. Прежде всего заметим, что "принцип неопределенности" результатов человеческой деятельности касается в первую очередь реальных событий человеческой истории, творимых конкретными людьми в определенных обстоятельствах места и времени. Любые события - революции, войны и пр., ставшие результатами совместной деятельности людей, обладают объективной логикой своего осуществления. "На войне, как на войне" - говорят люди, заранее смиряясь с теми тяжелыми и неприятными вещами, которые придется делать, чтобы избежать физического уничтожения или порабощения. Проигранную войну нельзя выиграть, говорим мы, признавая тем самым предопределенность результатов человеческой деятельности, коль скоро событие вступило в фазу своей неотвратимости, стало неизбежным.

Теория может лишь предложить набор более или менее вероятных вариантов, "сценариев" реального развития событий. Она может и должна указать варианты, которые в наибольшей степени соответствуют объективным потребностям действующих людей, отличив их от вариантов самоубийственных, противоречащих объективным законам достижения желаемого. И все же она не в состоянии однозначно определить, какой из всех возможных сценариев будет реализован на практике. (Так, по утверждению многих историков, институт рабовладения в его античной форме, столь повлиявший на весь ход дальнейшей истории человечества, возникнув и утвердившись, развивался по "неотвратимым" объективным законам - чего нельзя сказать о самом факте его возникновения, которое определилось стечением многих обстоятельств, отнюдь не обладавших неотвратимостью солнечного затмения.) Предопределенность возможна лишь в сфере объективно невозможного (так, без малейшего риска ошибиться, можно предсказать, что России не удастся в ближайшие три года догнать и перегнать Америку по уровню жизни).

Более того, неопределенна история человечества в целом, поскольку до самого последнего момента зависит от трезвости политиков, и человеческое "право на ошибку" может привести человеческую историю к досрочному завершению.

И тем не менее мы не согласны, что субстанциальной первоосновой общественных отношений является сознание, по собственному усмотрению создающее и меняющее типы экономической, социальной или политической организации. Нельзя, например, счи-

395



тать - как это делает Питирим Сорокин, - что возникновение ремесленников и торговцев, помещиков и крепостных (слава богу, что не мужчин и женщин!) было прямым и непосредственным следствием принятия обществом тех или иных юридических норм, правовых установлений. Как и во всех других случаях, первопричиной здесь является не сознание, а потребности действующих субъектов и исторически конкретная система их интересов, через которую проявляются эти потребности.

Факт, что многие социальные группы, именуемые в социологии историческими общностями людей, складываются сугубо стихийным образом, без участия сознания, планирующего и программирующего этот процесс, - как это происходит в случае с генезисом разнообразных организаций. К примеру, вполне ситихийно возникают классы, существовавшие тысячелетия до того, как их существование было зафиксировано сознанием, государство же, как утверждал Ф. Энгельс, "изобретается" людьми.

Характерно, что Питирим Сорокин частично учитывает это обстоятельство, различая реальные и "как бы организованные" группы, о чем уже говорилось выше. Рассматривая в качестве последних групп крепостных крестьян, с одной стороны, и помещиков - с другой, он признает, что "большинство членов каждой из этих групп, особенно крепостных, может не находиться в сколь-нибудь близком взаимодействии друг с другом, может не знать о существовании друг друга, может не иметь единого руководства. И все же благодаря объективно навязанным условиям все крепостные вынуждены думать и действовать как крепостные, страдать каждый от тех же условий, иметь тех же угнетающих господ и стремиться к освобождению от угнетения" [22].

Но какова же причина, которая соединяет не связанные целенаправленным взаимодействием людей? Ответ, предлагаемый Сорокиным, чрезвычайно прост: "Приняв закон, который предоставляет существенные привилегии одной части населения и навязывает серьезное лишение прав, к примеру крепостное право, другой его части, мы создаем группы помещиков и, крепостных" [23]. Ни разделение труда, ни распределение собственности, не говоря уж о вызывающих их причинах, не упоминаются Сорокиным, который верен своему принципу: by passing a low... groups are created.

И все же людей объединяет прежде всего общность потребностей и выражающих их интересов, которая репрезентируется, а не создается общностью идей. Конечно, без устава и программы общество любителей хорового пения не сможет существовать, но все же в его основе лежит неистребимая потребность в эстетическом наслаждении, средством которого в данном случае оказывается пение.

Вторичность сознания может быть прослежена и в случае со структурами, возникновение которых не связано с исторической необходимостью. Так, олимпийское движение обязано своим возрожде-

396

нием фантазии, воле и энергии одного человека - Пьера де Кубертена, который подвижнически пронес эту идею через всю свою жизнь, привлек к ней внимание общественности. Казалось бы, лучшего примера для подтверждения справедливости сорокинских взглядов на генезис социокультурных суперсистем нельзя и желать. И все же реализация этой идеи оказалась возможной лишь потому, что она соответствовала потребностям людей, без чего ее ждала бы участь тысяч других нереализованных проектов.

Точно так же любое политическое объединение может быть сколь-нибудь прочным лишь в том случае, если людей сводят вместе не модные лозунги, а общие интересы. Ход истории показывает, что самые серьезные разногласия преодолимы, если у людей сохраняются общие потребности, удовлетворение которых требует совместных действий. Так, феодальный крестьянин мог ненавидеть своего господина, но он нуждался в нем для защиты от внешних врагов.

Напротив, самое трогательное согласие не может быть долговечным при отсутствии общих интересов и тем более их враждебности. Конечно, можно предположить, что волки и овцы вдохновились общей идеей и заключили союз: но он просуществует ровно столько, сколько потребуется волкам, чтобы проголодаться и съесть своих компаньонов. Идея, как справедливо отмечал Маркс, всегда посрамляла себя, когда отрывалась от интереса. Опыт многих политических движений России - подтверждает вывод, сделанный им при анализе французской революции, которая не имела успеха, потому что "для самой многочисленной части массы... принцип революции не был ее действительным интересом... а был только "идеей", следовательно, только предметом временного энтузиазма и только кажущегося подъема" [24].














§ 3. ИЕРАРХИЯ ПОТРЕБНОСТЕЙ -АЛЬТЕРНАТИВНЫЕ ПОДХОДЫ

Отстаивая идею потребностной детерминации человеческого сознания, мы старались подчеркнуть, что это не означает, что люди подобны механизмам, автоматам, все действия которых заранее запрограммированы не ими выбранными и не от их воли зависящими потребностями. "Предписанность" последних отнюдь не лишает людей присущей им "свободы воли", которая проявляется в способности "ранжировать" свои потребности в соответствии со сложившейся шкалой ценностных предпочтений. Каждый человек субстанциально свободен в выборе своих жизненных приоритетов, способен сознательно выстраивать образ своей жизни. Даже такие бесправные люди как рабы способны выбирать - покорно следовать своей судьбе или восстать.

397

И все же, если ученые и не могут предсказать как поведет себя конкретный человек в конкретном положении, они могут уверенно утверждать, как поведет себя большинство людей в подобной ситуации, поскольку в системе человеческих потребностей существуют устойчивые объективные связи, что проявляется как некий статистический закон, действующий на уровне коллективного поведения людей.

Беда лишь в том, что разные ученые предлагают разное понимание структуры иерархической зависимости как человеческих потребностей, так и соответствующих им форм деятельности - сопоставим еще раз взгляды К. Маркса и П. Сорокина.

Идея иерархичности структуры потребностей общественного человека является краеугольным камнем материалистического понимания истории. Исходное положение этой доктрины - идея первичности материальных потребностей вообще перед идеальными факторами любой человеческой деятельности. Она конкретизируется Марксом при рассмотрении различных типов человеческих потребностей и соответствующих им форм деятельности.

Первым шагом такой конкретизации становится идея доминирующей роли практических потребностей и специализированной практической деятельности людей перед духовными потребностями и удовлетворяющими их формами специализированной духовной деятельности [25].

Маркс убежден в том, что человеческая деятельность разделяется на две формы - целенаправленное изменение мира и целенаправленное изменение представлений о мире, отражающих и моделирующих его. Первая форма деятельности характеризуется им как практика, такой "метатип" деятельности, к которому можно отнести три (из четырех) типа необходимой совместной деятельности людей. Речь идет конкретно о материальном производстве, организационной деятельности людей и процессах производства непосредственной человеческой жизни - короче, о тех формах деятельности, продукты которых отличны от явлений человеческого сознания (вещи, организационные связи и люди, нередуцируемые к своему сознанию). Вторая форма человеческой деятельности, также представляющая "метатип", состоит в производстве объективированной, опредмеченной информации о мире [26].

Из этих двух форм именно практическая деятельность, по Марксу, определяет духовную (называемую иногда "теоретической" - в гётевском понимании теории), подчиняет ее своим целям и задачам. "Общественная жизнь, - утверждает Маркс, - является по существу практической. Все мистерии, которые уводят теорию в мистицизм, находят свое рациональное разрешение в человеческой практике и в понимании этой практики" [27].



398

Это не означает, конечно, что общество должно, скажем, заниматься материальным производством, но может прожить, не занимаясь производством знаний. В условиях целенаправленной деятельности людей специализированная выработка информации является внутренним условием преобразования мира. В этом плане все виды производства - и практические, и духовные - необходимы для существования общественного целого. Однако мера этой необходимости для Маркса неодинакова. Признавая всю важность духовной деятельности по производству научных знаний, художественных образов, юридических норм и даже религиозных догматов, Маркс тем не менее ставит ее в подчинение практической деятельности по непосредственному изменению мира - естественной и социальной среды существования людей. Он убежден, что практическая борьба за существование, физическое выживание в природном и социокультурном мирах, требующая его переделки, а не абстрактного созерцания, всегда составляла и составляет приоритетную задачу общественной жизни.

Понятно, что Питирим Сорокин придерживается принципиально иного взгляда. Конституирующая роль идеального, по его убеждению, проявляется не только в определяющем воздействии духовных значений на любую деятельность людей, но и в первенстве специализированных форм духовного производства перед формами социальной практики - первенстве, имеющем не только функциональное, но и структурное выражение.

В самом деле, основными подсистемами общества у Сорокина оказываются не институционализированные типы деятельности, а структуры человеческой культуры, объективирующие важнейшие духовные ценности существования: Истину, Добро, Красоту, Справедливость. Конкретно такими подсистемами являются наука, религия, искусство, этика (распадающаяся на мораль и право), а также служебная подсистема языка. Все прочие общественные образования рассматриваются как несамостоятельные и производные. Это касается и материального производства, и сферы социального управления, которые рассматриваются Сорокиным как производные, "композитивные" образования культурной подсистемы права.

Рассматривая практическое как "прикладную функцию" духовного, Сорокин видит в обществе два типа зависимостей. Первый из них - отношения взаимной координации между важнейшими системами культуры, в рамках которых наука, религия, искусство, мораль, право взаимно воздействуют друг на друга, образуя целостные типы мировоззрения, в которых представления о добре, истине, красоте, справедливости органически связаны друг с -другом. Второй тип - отношения субординации между доминирующим типом мировоззрения и характером практической жизни людей, от материального производства до человеческого быта.

399



В истории человечества, по убеждению Сорокина, существуют, попеременно сменяя друг друга, два основных вида мировоззрения - "духовный" и "чувственный", каждому из которых соответствует свой тип общественного устройства ("социокультурная суперсистема"). Люди, которые живут в обществах первого типа, исходят из убеждения, что окружающая их реальность имеет духовное, божественное происхождение. Смысл своего существования они видят в подчинении божественному абсолюту, с презрением или снисхождением относясь ко всему мирскому, преходящему. Поэтому материальное производство в таких обществах обеспечивает лишь необходимый минимум жизненных средств и не имеет тенденции к постоянному развитию. Основным объектом воздействия люди считают не природу, а человеческую душу, которая должна стремиться к слиянию с Богом. Соответственно, в познании доминирует внутренний духовно-мистический опыт, а эмпирическая наука и рассудочное мышление имеют подчиненное значение. Поведение людей основано на абсолютных принципах божественной морали, господствующих над прагматизмом, утилитаризмом, договорными принципами. Альтруизм рассматривается как норма общественной жизни, отвергающая и подавляющая эгоизм. Искусство основано на воспевании духовной и отторжении плотской красоты и т.д.

Прямо противоположные характеристики свойственны обществам второго типа, основанным на материалистическом восприятии мира, акцентирующим чувственные стороны человеческого бытия, доминируют здесь не духовные, а "телесные" потребности в богатстве и комфорте, адаптивное воздействие направлено на природу, что ведет к гипертрофии материального производства и т.д.

Историческое развитие человечества Сорокин рассматривает как постоянную циклическую смену этих двух социокультурных суперсистем, в промежутках между которыми устанавливается краткосрочный идеалистический тип культуры, пытающийся соединить ценности той и другой. К примеру, в европейской цивилизации "духовное" мировоззрение господствовало в Древней Греции с VIII по конец VI в. до н.э. Последовательно пройдя через свои внутренние стадии, эта суперсистема сменилась "идеалистической", господствовавшей в V и до середины IV в. до н.э. ("Золотой век Афин"). Со второй половины IV в. до н.э. и до V в. н.э. господствовало "чувственное" мировоззрение (классическим воплощением которой Сорокин считает историю Древнего Рима). На этом кончился один виток истории: Европа вернулась к "духовности" (средневековое господство церкви). С XIII по XV в. существовала "идеалистическая" суперсистема (эпоха Ренессанса), а начиная с XV в. доминирует "чувственная" суперсистема, которая прошла все стадии своего развития и со второго десятилетия XX в. вступила в полосу упадка. В настоящий момент, по мнению Сорокина, человечество стоит на пороге новой великой трансформации, которую он видит в переходе от "подчинения и контроля природы к контролю человека над амим собой".

400

Причины постоянной исторической смены суперсистем Сорокин также ищет в духовной жизни людей, в неспособности человеческого сознания найти истинный баланс ценностей существования, который бы обеспечил гармоничное развитие общества. И "духовность", и "чувственность" доводят до крайности важные аспекты жизни людей, открывая дорогу противоположной крайности, тем самым история уподобляется оркестру, который обречен исполнять одни и те же мелодии в различной аранжировке.

Руководствуясь подобными представлениями, Сорокин с порога отвергает Марксов принцип примата практического над духовным. Эта идея, считает он, могла зародиться лишь в чувственной культуре. Опровергая Маркса, Сорокин начинает с обвинений своего оппонента... в отступлении от принципов диалектики. Он замечает, что согласно философии марксизма - диалектическому материализму - развитие сложных системных объектов есть процесс саморазвития, вызванный действием внутренних противоречий. Однако социальная философия марксизма грубо нарушает этот принцип "имманентности" развития, рассматривая движение сложнейших форм человеческой духовности как следствие внешних по отношению к ним изменений социальной практики.

В работах Маркса действительно встречаются излишне жесткие формулировки о первенстве практического над духовным. Например, положение о том, что "даже туманные образования в мозгу людей и те являются необходимыми продуктами, своего рода испарениями их материального жизненного процесса, который может быть установлен эмпирически и который связан с материальными предпосылками. Таким образом, мораль, религия, метафизика и прочие виды идеологии и соответствующие им формы сознания утрачивают видимость самостоятельности. У них нет истории, у них нет развития; люди, развивающие свое материальное производство и свое материальное общение, изменяют вместе с этой своей деятельностью также свое мышление и продукты своего мышления" [28].

Однако у нас есть все основания утверждать, что принцип функционального первенства практики отнюдь не является покушением на самостоятельность человеческого духа. Автономия духовных форм деятельности, их несводимость к практике не вызывает у нас никакого сомнения: настоящего ученого ведет прежде всего "инстинкт истины", а настоящего художника - стремление постичь и передать прекрасное. Но все это, к сожалению, не избавляет человеческий дух от экспансионистских притязаний практики.

Реальная структурно-функциональная и динамическая автономия духовной деятельности людей не означает ее полноценного суверенитета. И мы считаем, что наша версия принципа приоритета

401

практики не означает подмены имманентной модели развития его экстернальной моделью как результата внешних толчков.

В действительности при правильной интерпретации проблемы приоритет практического в истории необходимо рассматривать как несомненную социальную закономерность и даже как закон-тенденцию.

На самом деле мы должны учитывать тот факт, что законы общества качественно отличаются от большинства законов природы тем, что редко выступают в качестве абсолютных "законов-предписаний". К примеру, закону всемирного тяготения, как мы знаем, обязательно подчиняется поведение всех известных нам материальных тел. Этот закон невозможно "обмануть", он не нарушается ни при каких условиях, ибо фиксирует норму необходимого, а не "допустимого" поведения физических систем. Социальный же закон выступает как "закон-ограничение". Люди могут игнорировать практические потребности, приносить их в жертву "идейным соображениям", но, поступая подобным образом, они с необходимостью обрекают себя на катаклизмы, стагнацию, разрушение в ближайшей или дальней исторической перспективе.

Мнение Сорокина, что человеческая история знала продолжительные многовековые этапы, когда духовные потребности людей всецело подчиняли себе потребности практической адаптации, не выдерживает критики.

Во всяком случае, во времена средневековья, на которые ссылается Сорокин, нормы, проповедовавшиеся Церковью, постоянно ею же самой и нарушались, Церковь вела борьбу за политическое господство и за увеличение своей собственности. Конечно, можно считать, что такая борьба была всецело подчинена высшим духовным задачам, являлась необходимым средством их достижения. Однако многие и многие исторические факты заставляют нас предположить, что благодаря "греховной" (сиречь, практической) природе человека цели и средства нередко менялись местами - иногда незаметно для исторических персонажей, "обманывавших" себя по всем законам фрейдизма, а иногда вполне осознанно, с откровенностью, доходившей до цинизма [29].

Практическая активность имеет конкретные формы. Формой практики, как уже отмечалось выше, является материальное производство, предполагающее целенаправленное воздействие человека на природу и созданные им компоненты техносферы. Но столь же практической является политическая и, шире, организационная деятельность, предполагающая -изменение человеком сложившейся системы реальных социальных связей, "форм общения людей", отличных от явлений человеческого сознания. Наконец, своеобразной.


402

формой практики является деятельность по производству непосредственной человеческой жизни - ее субъектных элементов, которые, будучи носителями сознания, не сводятся к нему, противостоят ему как реальное условие общественной жизни.

Согласно Марксу, в системе форм практической активности действует закон определяющей роли материального производства: характер политической деятельности людей, тип государства и политических партий, способы и формы воспроизводства человеческой жизни (в частности, наличие и характер семейных отношений) - все эти практические обстоятельства жизни ставятся в зависимость от способа производства вещей, исторически сложившегося в каждом конкретном обществе.


Возражения многих влиятельных теоретиков против этого тезиса Маркса сводятся к обвинениям в том, что он абсолютизировал отдельные тенденции в развитии современного ему общества. Очевидно, что этому суждению можно противопоставить обратное.

Так, Сорокин, согласен, что материальное производство - необходимое условие общественной жизни, но отказывается признавать его причиной социальных явлений. Однако ошибочно приписывать Марксу мнение о материальном производстве как о первичной и единственной необходимости. Это противоречит его концепции всеобщего производства, продуктом которого является общество во всей полноте своих жизненных функций [30]. Такое совокупное воспроизводство целостной общественной жизни возможно лишь при участии в нем всех видов общественного производства, ни один из которых не может рассматриваться как предварительное условие существования других видов.

Однако необходимость и взаимоположенность всех типов совместной деятельности людей не исключает, по Марксу, субординационных связей между ними, и материальное производство оказывает воздействие на развитие иных форм деятельности куда более прямое и непосредственное, чем полагает Питирим Сорокин.

Общество, которое перестанет производить знания, регулировать общественные отношения или должным образом воспитывать детей, несомненно, погибнет в более или менее близкой исторической перспективе. Но общество, которое перестанет производить продукты питания, погибнет немедленно, более того, погибнет не система, а погибнут сами люди, которые уже не смогут создать новую общественную форму взамен старой.

В силу этого обстоятельства все виды деятельности (а не только духовная) вынуждены подстраиваться под требования материального производства, служить средством его оптимизации, постоянного развития и совершенствования. Так, ни один политик не в состоянии контролировать ситуацию в обществе, в котором нарушена нормальная работа материального производства, являющаяся важнейшим гарантом политической стабильности. Именно поэтому

403

долгосрочной и приоритетной целью внутренней и внешней политики оказывается создание и поддержание необходимых условий такого производства, что понимает любое правительство, если это не правительство политических самоубийц.

Актуализированность потребности в продуктах материального производства, по убеждению Маркса, характеризует любые - и древние, и современные - общества [31]. Казалось бы, с ростом технического могущества людей проблема создания жизнеобеспечивающих продуктов и соответствующих средств их производства должна бы потерять свою актуальность. В самом деле, если бы древний земледелец увидел современный трактор, он пришел бы к выводу, что в обществе с такой техникой не существует проблемы "хлеба насущного". Однако мы знаем, что она не снята с повестки дня даже в самых благополучных странах, живущих в постоянном тревожном ожидании экономического спада.

Все дело в том, что рост технического могущества означает многократное увеличение "забот" материального производства, вынужденного создавать и воссоздавать такие средства труда, материалы, источники энергии, о существовании которых люди прошлого даже не подозревали. Кроме того, параллельно с техническим могуществом возрастают, расширяются и потребности людей, в результате чего "прожиточным минимумом" становится то, что раньше казалось пределом изобилия.

Подобное возрастание потребностей Маркс квалифицирует как объективный, независящий от воли людей закон истории, определяющий развитие общественных форм и их смену. В самой "родовой природе" человека заложено стремление к максимально полному удовлетворению потребностей - стремление, столь же непреодолимое, как и потребность есть, пить или одеваться. Но люди устроены так, что предел их желаний недостижим. Они хотят все большего и все лучшего, превосходящего то, что может обеспечить им наличный уровень развития производства. При этом человек, по словам Э. Фромма, стремится не только "иметь", но и "быть" в этом мире, реализовывать и развивать присущие лишь ему запросы и склонности. Безгранична потребность человека в свободе, безгранично человеческое стремление к знаниям, а также стремление создавать и переживать прекрасное, совершенствовать способы социализации людей, охраны их здоровья и продления жизни. Все эти потребности могут быть удовлетворены лишь при условии постоянного прогресса производства, создания все более эффективных технологий, средств передвижения, связи и т.д. и т.п.

Таким образом, наличие и действие закона определяющей роли материального производства не вызывает сомнений, но важно помнить, что он действует по модели "закона-ограничения", упоминавшейся нами выше.

404

Это означает, что мы не должны абсолютизировать его роль и искать "главную причину" любых социальных и политических изменений в способе производства вещей. Иначе мы оказываемся бессильны, например, объяснить реальное историческое развитие азиатских (и не только азиатских) обществ, в которых бурные политические преобразования осуществлялись на фундаменте как бы застывшего, не меняющегося на протяжении веков способа производства. Но именно этот "производственный консерватизм" привел к тому, что общества азиатского типа (вовремя не изменившие, подобно Японии, систему своих приоритетов) уступили историческое первенство "индустриальному Западу", попали в орбиту его влияния и ныне существуют по модели "догоняющего развития".

Говоря о роли материального производства, мы подходим к вопросу об определяющей роли экономики, образующей, согласно Марксу, базис каждого общества.
















§ 4. СУБОРДИНАЦИЯ ОБЩЕСТВЕННЫХ ОТНОШЕНИЙ

Критики Маркса стремятся доказать, что приоритетность экономических целей характерна лишь для одного типа общества - рыночного капиталистического хозяйства - создавшего особый тип человека - "хомо экономикус", который считает деньги высшей ценностью, мерилом жизненного успеха, приносит им в жертву ценности любви, дружбы, человеческую порядочность и т.д. [32] Подобная психология, как полагают критики, не свойственна другим обществам, в которых экономический расчет как стимул поведения может существенно уступать ценностям родства, престижа, власти, религии и пр.

Приоритет экономических целей, действительно, не имеет универсального характера в истории. Он отсутствует в первобытных обществах, обладавших так называемой "престижной экономикой", где высшей жизненной ценностью считался социальный престиж, а способом его обретения была раздача имущества - вещей и пиши ("потлач"); при этом "семья предпочитала голодать, чем использовать продукты, запасенные для потлача") [33].

Однако это обстоятельство едва ли служит опровержением "экономического детерминизма" Маркса, так как определяющую роль экономики он связывает не с идейными мотивами человеческого поведения, а с особой ролью безличных организационных структур распределения в жизни отдельных людей и социальных групп, образующих общество. Именно детерминационное воздействие экономических отношений на процесс общественного производства, на социальный, политический и духовный уклады общественной жизни людей, а вовсе не доминанту ценностного "отношение к собственности" (в его сорокинском понимании) всячески подчеркивает Маркс.

405

Прежде всего, полагает он, экономические отношения оказывают важнейшее воздействие на процессы материального производства. Это воздействие реализуется в рамках закона, названного последователями Маркса "законом соответствия производственных отношений характеру и уровню развития производительных сил".

Критикуя эту идею, многие теоретики обвиняли Маркса в "деперсонифицикации" человеческой истории, превращении ее в поле битвы каких-то безличных "сил и отношений", действующих за спиной реального человека и превращающих его в безвольную марионетку. В действительности и производительные силы, и производственные отношения, по Марксу, безличны лишь в том смысле, что отвлекаются от "биографически конкретных" людей, но вовсе не от людей вообще как единственных субъектов истории. Последние, как полагает Маркс, сами делают свою историю, но не по капризу воли, а в соответствии с объективными законами своей деятельности. В этом смысле вся диалектика "производительных сил и производственных отношений" представляет собой не что иное, как механизм связи между производством, осуществляемым людьми, и распределением произведенного, осуществляемым ими же.

С одной стороны, упомянутый закон устанавливает реальную зависимость отношений распределения от развития средств производства и профессионального разделения труда, о чем уже писалось выше. С другой стороны, "закон соответствия" устанавливает зависимость процесса развития производства от экономических отношений. Дело в том, что именно эти отношения, опосредствуя связь между производством и индивидуальным потреблением, создают ближайшие стимулы производственной деятельности или, напротив, убивают их (так как трудно ожидать, чтобы человек, не получающий должного вознаграждения за свой труд, продолжал тем не менее производительно работать, совершенствовать систему производства).

Подобную связь производства и распределения можно проиллюстрировать на множестве исторических примеров. Так, мы знаем, что на самых ранних этапах человеческой истории в родовых коллективах существовали так называемые разборные отношения: любой член коллектива в силу самой принадлежности к нему имел право на равную со всеми долю продукта, независимо от меры личного участия в его создании. Очевидно, что подобный характер отношений диктовался неразвитостью производства, продукт которого был почти целиком жизнеобеспечивающим, т.е. потреблялся "без остатка". В этих условиях коллектив не имел ни малейшей возможности поощрять самых умелых и ловких работников, ибо съеденная ими "премия" означала бы голодную смерть кого-нибудь из "отстающих". Именно эта "реальность выживания" нахо-

406

дила свое выражение в коллективном сознании первобытности (а не наоборот, как считает, П. Сорокин, рассматривающий реальную экономику как инобытие культурных систем права и морали).

С усовершенствованием "производительных сил" на смену "разборным отношениям" пришло "распределение по труду", поощряющее "хорошую работу" и создающее стимулы к реальному совершенствованию производства. В результате участники коллективных охот со временем начали метить стрелы, и копья, так как самый умелый или удачливый из них уже мог рассчитывать на дополнительное вознаграждение. Та же логика истории в дальнейшем привела к возникновению частной собственности на средства производства, создавшей мощные стимулы к его совершенствованию в условиях, когда совместный труд перестал быть общественно необходимым.

Примером действия Марксова закона "соответствия производственных сил и производственных отношений" может служить и недавняя экономическая ситуация в нашей стране, где была предпринята попытка создать коммунистическую экономику. Маркс связывал последнюю с реальным обобществлением средств труда и соответствующей ликвидацией частной собственности на средства производства. Однако оказалось, что при современном технологическом уровне развития производства оно может быть эффективным лишь при условии рыночной регуляции, для чего необходима экономическая обособленность производителей. Может быть, в будущем принципиально иные средства труда (создание которых прогнозировал, в частности, академик Легасов) сделают такую обособленность излишней и откроют путь к реальному обобществлению средств производства в масштабах всего общества. Очевидно лишь, что эта задача если и станет актуальной, то далеко не в ближайшее время.

Как бы то ни было, попытка обобществления средств производства в нашей стране кончилась их реальным огосударствлением, которое не решило и не могло решить задач ни "социалистического", ни "коммунистического" строительства. Государственная собственность на решающие средства производства - феномен, хорошо известный в истории человечества, составляющий суть так называемого "азиатского способа производства", который никому в голову не приходит считать "социалистическим". Доводя эксплуатацию трудящихся (т.е. неоплаченное присвоение их труда) до самых крайних степеней, системы "азиатского", или "политарного", типа отнюдь не исключают частной собственности, которая теряет лишь свой индивидуальный, парцеллярный характер, принимает форму совместной ассоциированной собственности социальных групп, распоряжающихся средствами производства отнюдь не только в общественных интересах.

407

В любом случае государственная собственность на средства производства, обеспечившая ценой огромных жертв начальную индустриализацию нашей страны, оказалась глубоко неэффективной в экономических условиях, связанных с возникновением технологически сложного производства. Очевидно, что в отличие от прокладки каналов или рубки леса развитие информационных технологий не может основываться на внеэкономическом принуждении к труду. В обществе с "ничейной" собственностью и с соответствующими ей уравнительными формами распределения убивалась всякая трудовая инициатива. Можно утверждать, что развал реального социализма оказывается доказательством Марксовых идей: конфликт между производительными силами и неадекватными производственными отношениями становится причиной стагнации и даже разрушения общества.

Характерно, что влияние экономических отношений распределения, по Марксу, распространяется на общественную жизнь в целом. Экономический статус субъекта непосредственно связан с той долей общественного богатства, размером жизненных благ, которые ему достаются. Наличие или отсутствие собственности на средства производства определяет имущественное положение человека, а вместе с ним и качество пищи, которую он ест, комфортность дома, в котором он живет, уровень образования, которое он может дать своим детям, медицинское обслуживание, на которое он может рассчитывать, и прочие социальные характеристики.

Еще более важно то, что размер богатства, как полагает Маркс, прямо связан с той долей власти или неинституционального влияния, которыми владеет человек: экономическая зависимость, бедность означают зависимость политическую, сопряжены с бесправием или подчиненностью. И наоборот, богатство дает возможность распоряжаться чужой волей и чужими судьбами.

Наконец, связанные с экономикой особенности практической жизни людей воздействуют в конечном счете и на характер свойственного им мышления и чувствования. Стереотипы поведения, представления о приличном и неприличном, достойном и недостойном, эстетические пристрастия, общий тип культуры, по Марксу, разнятся у представителей различных слоев общества, имеющих разное отношение к собственности на средства производства.

Неудивительно, что именно экономику, характер производственно-экономических отношений собственности Маркс считал единственно возможной основой научной типологии истории, объясняющей существенные сходства и различия в образе жизни конкретных обществ и позволяющей классифицировать их, сводить в особые типы социальной организации (общественно-экономические формации). Именно в сфере экономики он обнаруживал главные причины и движущие силы исторического развития общества, с

ней связывал основные формы такого развития (революции или реформы).

408

Любопытно, что одним из первых теоретиков, поставивших под сомнение универсальность экономического детерминизма, стал Ф. Энгельс. Речь идет о созданной им концепции "производства и воспроизводства непосредственной жизни" в ответ на концепцию древнего общества, созданную Л.Г. Морганом, заслуга которого, по словам Энгельса, "состоит в том, что он открыл и восстановил в главных чертах... доисторическую основу нашей писаной истории и в родовых связях североамериканских индейцев нашел ключ к важнейшим, доселе неразрешимым загадкам древней греческой, римской и германской истории" [34].

В предисловии к первому изданию работы "Происхождение семьи, частной собственности и государства", вышедшей в 1884 г., Энгельс пишет: "Согласно материалистическому пониманию, определяющим моментом в истории является в конечном счете производство и воспроизводство непосредственной жизни. Но само оно, опять-таки, бывает двоякого рода. С одной стороны, производство средств к жизни, предметов питания, одежды, жилища и необходимых для этого орудий; с другой - производство самого человека, продолжение рода. Общественные порядки, при которых живут люди определенной исторической эпохи, обусловливаются обоими видами производства: ступенью развития, с одной стороны, труда, с другой - семьи. Чем меньше развит труд, чем более ограничено количество его продуктов, а следовательно, и богатство общества, тем сильнее проявляется доминирующее влияние на общественный строй уз родства. Между тем в рамках этого расчленения общества, основанного на узах родства, все больше и больше развивается производительность труда, а вместе с ней - частная собственность и обмен, различия в богатстве, возможность пользоваться чужой рабочей силой и тем самым основа классовых противоречий... Старое общество, покоящееся на родовых связях, взрывается в результате столкновения новообразовавшихся общественных классов; его место заступает новое общество, организованное в государство... в котором семейный строй полностью подчинен отношениям собственности..." [35].

Мы видим, что определяющая роль экономики (которую Энгельс по уже рассмотренным нами причинам отождествляет с определяющей ролью материального производства, в котором зародились отношения собственности) распространяется им не на все типы организации общества. В первобытном обществе, как полагает Энгельс, определяющую роль играет иной вид общественного производства - производство человека и отношений родства. Попытка Энгельса объединить эти различные формы необходимой деятельности людей под общим названием "производство и воспроизводство непосредственной жизни" не отменит главного - признания того, что для боль-

409

шей части человеческой истории, длившейся почти 35 тысячелетий, определяющим оказывается не экономический, а демографический фактор.

Редколлегия второго тома избранных произведений Маркса и Энгельса, вышедших в Москве в 1949 г., сочла такую постановку вопроса отступлением от принципов материалистического монизма и сопроводила работу Энгельса следующим примечанием: "Энгельс допускает здесь неточность, ставя рядом продолжение рода и производство средств к жизни в качестве причин, определяющих развитие общества и общественных порядков. В самой же работе "Происхождение семьи, частной собственности и государства" Энгельс показывает на анализе конкретного материала, что способ материального производства является главным фактором, обусловливающим развитие общества и общественных порядков" [36].

Однако еще задолго до этого вопрос о возможной "ошибке Энгельса" стал предметом специальной полемики Ленина с Н.К. Михайловским, который рассматривал нововведения Энгельса как приспособление "экономических материалистов" к реалиям истории: "Так как в доисторические времена не было борьбы классов, то они внесли такую "поправку" к формуле материалистического понимания истории, что определяющим моментом наряду с производством материальных ценностей является производство самого человека, т.е. детопроизводство, играющее первенствующую роль в первобытную эпоху, когда труд по своей производительности был слишком еще не развит" [37].

Ленин не считал такую "поправку" отступлением от канонов марксизма. Пускай, пишет он, возражая Михайловскому, "детопроизводство - фактор неэкономический. Но где читали Вы у Маркса или Энгельса, чтобы они говорили непременно об экономическом материализме? Характеризуя свое миросозерцание, они называли его просто материализмом. Их основная идея... состояла в том, что общественные отношения делятся на материальные и идеологические. Последние представляют собой лишь надстройку над первыми, складывающимися помимо воли и сознания человека, как (результат) форма деятельности человека, направленной на поддержание его существования. Объяснение политико-юридических форм, говорит Маркс... надо искать в "материальных жизненных отношениях". Что же, уж не думает ли г. Михайловский, что отношения по детопроизводству принадлежат к отношениям идеологическим?" [38].

Последовательные сторонники "нововведений" Энгельса поставили под сомнение первичность экономических структур не только в первобытной, но и в других типах социальной организации - прежде всего в феодальном обществе, основанном, по их убеждению, на "праве меча", т.е. на институтах власти, функцией которой оказывается собственность.

410

Последовательные противники этих "нововведений", считавшие, что Энгельс действительно ошибся, причину ошибки увидели в несостоятельности многих идей Моргана, которым некритически следовал автор "Происхождения семьи, частной собственности и государства".

Как мы помним, в работе Моргана предложена некоторая гипотеза, призванная объяснить последовательную эволюцию организационных форм воспроизводства человека. При этом движение от промискуитета к кровнородственной семье, далее к семье пуналуальной (ставшей, по Моргану, основой рода) и парному браку фактически совпадает у него с перестройкой общества в целом, в котором производство человека еще не выделилось в самостоятельную сферу жизни. Приняв эту гипотезу, Энгельс вынужден был признать способность общества менять формы своей организации, сохраняя неизменным экономический фундамент родового коммунизма. Соответственно, источником изменения оказывались далекие от экономики факторы, и прежде всего последовательное ограничение круга лиц, находящихся в брачном сожительстве, что вызывалось, по Моргану, стремлением избежать вредных последствий инцеста.

<< Пред. стр.

страница 16
(всего 21)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign