LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 9
(всего 23)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

ческого сознания и определяют " интерпретативное своеволие " индивида. Так оказывается, что "cogito" обусловлено в значительной мере системой письма, ее историческим состоянием, традиционностью, консерватизмом и т.п.

Поэтому нужно отказаться от иллюзии тождества понятия, наполненного к тому же "субъективными сопровождающими - памятью, узнаванием, самосознанием" субъекта. Восстановить "различие" в мышлении, предстающее в субъективной тождественности, - самая большая трудность для обыденного сознания.

По всем правилам формальной логики, мысль тождественна себе. Но, говорит Делез, она не обязательно соответствует копии или образцу мыслимого, реальности; Однако мотив их равенства - непременная принадлежность "здравого смысла", дополняющего иллюзии обыденного сознания [1].

Отбрасывание иллюзий помогает обнаружить мир "разрозненности" или различий, скрывающих "истинные объективности, состоящие из дифференциальных элементов и связей", наделенных специфическим "модусом проблематичности". Этот истинный мир Идей является духовным слепком абсолютно иррационального космоса, который вечно пребывает в себе; являясь изменчивым, как Протей, он "всегда одно и то же" (Гераклит) и вечно новый. Значит, его можно определить только отрицательно, через "не", вместо "нет" отрицания. Мир, к которому надо прорваться, "есть ничто, небытие". Вводя это понятие, Делез редуцирует действительность к ее конечным и начальным основаниям. Таковым является "Хаосмос" - внутреннее тождество мира и хаоса [2]. Хаосмос, образно говоря, "сверхтяжелая точка", где все явленности равноправны, возможности равнобезразличны, все - равнослучайно, как и их смысловая иерархия и субординация. Видимо, так это выглядит для человека, который ищет реальность безотносительно к существующим понятиям, правилам, нормам; реальность, которая ничего не выражает, которая является вещью в себе, беседует сама с собой о делах Универсума.

1 Делез Ж. Различие и повторение. Спб., 1998. С. 331.
2 Делез Ж. Различие и повторение. Спб., 1998. С. 358.


Получается, что пространство между Идеями и Хаосмосом - своеобразная "площадка для маневра", дающая возможность осуществления множеству разнородных, но равно-


255

правных и равнозначных жизненных форм и явлений, пока не сформируется мышление, способное к интуитивно-интеллектуальному "схватыванию" неразложимой целостности мира. А пока мы имеем дело не с миром в целом и даже не с "истинными объективностями", но с его различиями, скрывающими объективности, каждой из которых свойственна множественность, которая проистекает из множественности поставленных Идей-задач. Иначе говоря, ответы зависят от наших вопросов "здесь-сейчас", постоянно пересоздающих, изменяющих истинные объективности.

Так появляется еще раз тема "cogito". Но не абстрактно-универсального, a "Cogito для распавшегося мыслящего субъекта", для которого мир, его элементы лишены персонификаций, а особенности - доиндивидуальны. Все это, по мысли Делеза, должно прояснить великолепие "безличного", которое не есть аморфная безликость, но - в "свернутом" виде существующий потенциал абсолютных возможностей. Это то, что есть в мире, что каждый носит в себе и что может быть и должно быть реализовано. "Безличное", говорит Делез, это скорее "Апокалипсис" как "третья волна временного ряда", завершающая прошлое (Ветхий завет) вневременностью [1]. Здесь совмещаются противоположности материально-идеального, детерминизма-индетерминизма, конечного-бесконечного, необходимости-случайности, которые есть искусственные изобретения ума. Только Ницше, считает Делез, удалось преодолеть альтернативу исторического-вечного, частного-универсального. Но ведь философия становится собой, когда она позволяет рассуждать с позиций "нигде" и одновременно "здесь-сейчас".

1 Делез Ж. Различное и повторение. Спб., 1998. С. 11,358.


Все сказанное Делезом означает, что постмодернистская философия, совмещая противоположности, перестает вносить в мир жесткое, системообразующее начало и становится, как говорит сам мыслитель, с одной стороны, подобна детективу, а с другой - родом научной фантастики.






Рекомендуемая литература

1. Аббаньяно Н. Введение в экзистенциализм. СПб., 1998.
2. Аббаньяно Н. Мудрость жизни. СПб., 1996.
3. Аналитическая философия. Тексты. М., 1993.
4. Барт Р. Избранные работы. М., 1994.
5. Витгенштейн Л. Философские работы. М., 1994.
6. Делез Ж. Логика смысла. М., 1995.
7. Делез Ж. Различие и повторение. СПб., 1998.
8. Делез Ж., Гваттарп Ф. Что такое философия? Спб., 1998.
9. Деррида Ж. Позиции. Киев, 1996.
10. Камю А. Бунтующий человек. М., 1990.
11. Лъотар Ж.Ф. Ответ на вопрос: что такое постмодерн? // На путях постмодернизма. М., 1995.
12. Маркузе Г. Эрос и цивилизация. Киев. 1995.
13. Маркузе Г. Одномерный человек. М., 1994.
14. Мах Э. Философское и естественнонаучное мышление. // Хрестоматия по зарубежной философии конца XIX - начала XX столетия. М., 1995.
15. Поппер К. Логика и рост научного знания. М., 1983.
16. Сартр Ж.П. Тошнота. М., 1994.
17. Сартр Ж.П. Экзистенциализм - это гуманизм. // Сумерки богов. М., 1989.
18. Фрейд 3. Психоанализ. Религия. Культура. М., 1991.
19. Фромм Э. Душа человека. М., 1992.
20. Фромм Э. Психоанализ и этика. М., 1993.
21. Фуко М. Воля к истине. М., 1996.
22. Хайдеггер М. Время и бытие: статьи и выступления. М., 1993.
23. Хайдеггер М. Бытие и время. М., 1997.
24. Юнг К.Г. Душа и миф. М., 1997.
25. Юнг К.Г. Архетип и символ. М., 1991.
26. Ясперс К. Смысл и назначение истории. М., 1994.













4
Русская философия

Особенности русской философии

Когда речь идет о русской философии, встает вопрос, неизбежный при любом историко-философском исследовании: является ли русская философия безусловно оригинальной и в чем это проявляется, или же она является лишь талантливой популяризацией, просветительством, "выпавшим" из академической западной традиции и познакомившим мировую общественность с содержанием периферийного мышления по вопросам русской самобытности, облеченного в нестрогие формы полемики и культурно-философской эссеистики.

Существует мнение: поскольку византийская культура пришла на Русь в христианских переводах, постольку греческая философская мысль, традиции интеллектуализма не дошли до нее; распространение христианства означало приобщение к вере, но не к философии. Русь вошла в церковную структуру Византии, но в культурном, философском отношении была ограничена языковым барьером. Поэтому творческое развитие, философская рефлексия могли опираться только на собственные мыслительные ресурсы. Хотя отдельные таланты появились рано, но в целом до XIX века русская философия есть либо бледное подражание византийским образцам, либо - некритичное копирование западных книг [1].

1 Зеньковский В.Н. История русской философии. Т.1. Л., 1991. С. 11-13; Прот. Георгий Флоровский. Пути русского богословия. Вильнюс, 1991. С. 1-19.


Суть противоположной точки зрения заключается в том, что византийское христианство ко времени крещения Руси "забыло о человеке", стало утверждать рабскую этику, несовместимую с христианским гуманизмом.

Русь же после крещения с жаром неофита (новообращенного) восприняла самую суть христианства - идею подобия человека Богу, в образе Иисуса Христа снизошедшему в мир и



258


испившему полную чашу человеческих страданий. Это и обусловило будущие особенности русской духовности с ее культом жертвенности, "больной совести", непротивления злу, а также специфику философии, главным предметом которой стала христианская онтология человека, этика в формах "пламенной публицистики " [1].

Концентрация внимания на уникальности русской философии, проявляющейся в основном в освоении ею религиозно-практического опыта средствами и формами философствования, ведет к утверждению "особого пути" и противопоставлению русской философии западной, утверждению мнимой несовместимости отечественной философской традиции (определяемой как "живое христианство", "философия страдания и прозрения") с традицией рациональной рефлексии Западной Европы. Попытки интерпретировать русскую мысль как извечное выражение национально-религиозных идей, отличающих Россию от Запада, субъективно хотя и призваны как-то компенсировать постоянные катаклизмы в сфере национальной жизни, но объективно отливаются в формы антирациональной болезненной исключительности.

Существует мнение, что хотя "русская духовность" была лишена "школьного опыта" развития мысли, но "душа" ее интуитивно постигала проблемы истины и красоты. Отмечая уникальность и многообразнейшие связи русской культуры с культурами народов Запада и Востока, Д.С.Лихачев писал: " Но вот в чем Русь до XIX века явно отставала от западных стран, это наука и философия в западном смысле слова" [2]. Однако если дело обстояло действительно так, то чем тогда объяснить, что уже в рамках русской философии XIX века одновременно сосуществуют традиции православной религиозности и светского радикализма, материализма Чернышевского и "русского социализма" Герцена, мистики В.Соловьева и панморализма Л.Толстого? Такое далеко не полное многообразие невольно рождает мысль об эклектизме и несамостоятельности русского мышления, о том, что философия здесь представляла собой лишь вариации на темы, заданные православием и западной традицией.

1 Федотов Г. Святые древней Руси. М., 1990. С. 27-28.
2 Лихачев Д. Русская культура в современном мире. // Вопросы философии. 1990. №4. С. 9.

259

Когда речь идет о философском знании, следует иметь в виду, что глубина и содержательность философии не зависит от хронологический даты ее появления: ценность философии определяется содержанием ее собственной истории, ее собственного времени. Как бы мы ни старались удлинить историческое время русской философии, все равно она появляется много позже, нежели философия Эллады, или Древнего Китая, или Индии. Другое дело, что философия как определенное миропонимание, как картина мира и человеческого бытия всегда играла существенную роль в древней и средневековой Руси. И хотя ее роль была менее значительной, чем, скажем, в древнегреческой культуре или в Европе V-XII вв., она была принципиально иной, т.е. в большей мере совпадала с судьбой собственной страны.

Известно, что после принятия христианства на Руси появилось множество переведенных на славянский язык библейских, литургических, богословских, исторических текстов. Известно также, что кроме них были переведены тексты энциклопедического характера: "Христианская топография" Косьмы Индикоплова, "Физиолог", юридическая литература ("Прохейрон", "Номосгеоргикос", "Новоканон" - византийский кодекс гражданских и церковных законов) и многое другое. В XI-XIII вв. появляется множество оригинальных текстов русских авторов, написанных в классических традициях греческой христианской литературы. После этих достаточно известных фактов обычно следует пересказ философской проблематики, которой интересовались наши предки. Такой путь реконструкции древней русской философии ведет к заведомому упрощению и схематизации мыслительного процесса.

Дело в том, что жизненные миры русской христианизированной культуры того времени представляют собой символическую картину, и попытки "вышелушить" из нее произведения чисто философского характера - некорректны. Символизм текстов, написанных в православных традициях, всегда указывает на некоторого рода инородную перспективу. Символ многопланов, он выражает некую связь с "иным", отличным от самого символа; эта связь несет в себе энергетику "иного" и погружает в атмосферу "иного". Проще говоря, тексты уже первых "книжников" наряду с историческими фактами транслируют сами состояния человеческого сознания. Для этого и были нужны совершенно особые знаки-символы, которые отсылают к тому, что непередаваемо вещественной, словесной реальностью и несоизмеримо с повседневно-бытовым, но что можно постичь только в усилии христианского умозрения. Поэтому, когда мы читаем

260


труды первых книжников, надо не приспосабливать неизбежный символизм текстов к нашему современному восприятию, а, напротив, попытаться перестроить сознание, чтобы приблизиться к созерцанию транслируемой из далекого прошлого реальности.

Использование христианского символизма в качестве эвристического принципа, как наиболее удачной содержательной формы ищущего разума, возрождается в XIX веке. Философы совершенно разных направлений и ориентаций используют метод философской экзегетики, философского толкования христианских символов, идей, образов для создания своих мыслительных конструкций. Поэтому адекватная интерпретация философии XIX века, особенно той ее части, которая связана с идеями христианства, требует от читателя определенных усилий.

Оригинальность русской философии не в том, что она подключилась к традиции поиска универсальной истины, свободной от культурно-исторических условий. Она в том, что с первых шагов своих, посредством усвоения высокоразвитых форм византийской мысли, а затем европейского философствования, новое течение мысли создает свой язык, аутентичные формы и методы русской философской рефлексии. Понимание этого позволяет уяснить причину ее неакадемичности. Обаяние и глубина, которые исходят из текстов русской философии, связаны с цельностью ее мысли, рожденной социально-историческими условиями национальной жизни, формами жизненного человеческого самоопределения. В этих истоках подлинный смысл "русского философского дела".

Философская мысль, связанная с русской культурной историей, должна была столкнуться с проблемой: имеет ли история смысл и что его обусловливает, в каких отношениях находится общество, история, человек, как сочетаются индивидуальные усилия с развитием общества и, вообще, какие факторы влияют на историческое развитие социального целого. Одной из первых проблем, наряду с вопросами политической, социальной жизни, в истории русской мысли была проблема самопознания. Она появляется, когда наши предки выделяются из общеславянского этноса и, преодолев племенную рознь, задаются вопросом "откуду есть пошла русская земля... и откуду русская земля есть". Такое полное название "Повести временных лет" свидетельствует о том, что акт самопознания является первым и необходимым шагом на пути к самопознающему, рефлексирующему разуму. Вопрос " кто мы, откуда и куда идем? ", как и попытки дать на него ответы, мы находим на протяжении всей истории русской философии от древности до наших дней.

261


Принятие христианства для Руси означало "трансплантацию", пересадку новых мыслей, знаний, представлений, соображений и т.п., но не людей. В годы, когда в Киеве, Новгороде, Владимире поднимались купола церквей, народные массы поклонялись языческим богам, охраняли капища. Язычество обороняло себя от христианской проповеди. "Простым славянам - гармоничным по психике и уровню знаний - надо было и погадать, и избавиться от ночных привидений, и договориться с лешим, чтобы он не пугал пасущийся в лесу скот, и задобрить душу предков - навьев. Поэтому, одержав политическую победу, христианство в Древней Руси не смогло справиться с древним мировоззрением, хотя последнее было объявлено суеверием" [1]. Постепенно напряженность религиозных конфликтов снизилась, что привело к взаимной терпимости: язычество и христианство на Руси проросли друг в друга. Создается своеобразный вариант мировоззрения, называемый двоеверием, "народной верой" [2], удержавшейся в течение веков [3]. Все это имеет прямое отношение к истории мыслительного процесса: "сегодняшний" православный был "вчерашним" членом языческого общества, объединенного этикой родовой коллективности. Совлекая с себя "ветхого Адама", он, естественно, не мог сразу уничтожить в себе язычника и варвара. Повседневная тотальность коллективного мира, в котором живет недавний язычник, еще более укрепляет этику родового единства. Это обстоятельство как всеобщий закон коллективной жизни еще более нивелирует личность и в массе делает ее анонимной.

1 Гумилев Л.Н. Древняя Русь и Великая Степь. М., 1992. С. 230.
2 Федотов Г. Стихи духовные. М., 1991. С. 15.
3 "Так и пережили бытовые верования... своих противников: богословие, схоластику, позитивизм и научный атеизм. Ныне различие с древностью, пожалуй, лишь в том, что колдунов стали называть экстрасенсами". (Гумилев Л.Н. Древняя Русь и Великая Степь. С. 233.)


Для подавляющего большинства сложные проблемы свободы воли, личностной ответственности, цели и смысла жизни так, как они стоят в христианстве, были непонятны и не нужны. Однако потребность в органичном и непротиворечивом мировоззрении, которое имело практический смысл хотя бы для отделения добра от зла, была у всех. Носитель массового сознания, среднебытовой "народной веры" не идет по сту-


262


пеням подвига, ведущего к образу целостной личности Богочеловека Иисуса Христа, но - застывает в какой-то одной функции, совершенствуя себя в ней, одновременно относясь к другому, как к такому же элементу целого.

В ситуации расколотого нерефлексивного родового сознания основная масса, не продвигаясь по лестнице личностного самосовершенствования, напротив, прочно занимает какое-то место в социальной иерархии. Каждый, занимая свою "клеточку" в социуме: "царь" и "раб", "богатырь" и "нищий", "святой" и "юродивый" и т.д., совершенствуется в одном и передоверяется во всем другим. Отсюда - культ милостыни вместо благотворения, культ чувства сострадательности, которое видело в несчастном одно лишь несчастье и не отделяло конкретное состояние человека от него самого: поступок от человека, умысел от непреднамеренности, добро от идеи добра, в конце концов, глупость от ума [1].

1 Бобков К.В., Шевцов Е.В. Символ и духовный опыт православия. М., 1996. С. 221.


Неразвитость индивидуального начала, традиции мышления народно-мифологического сознания находят завершение во всеобщем принципе коллективной ответственности. Упование на "мир", коллектив с его этикой родового единства и взаимопомощью оборачивается всеобщей безответственностью. У социальности свои имманентные, внутренне присущие законы, которые все время вклиниваются в повседневность человеческих "атомарностей", объединенных духом родового коллективизма. Результат почти всегда одинаков: "хотелось как лучше, получилось как всегда". Расхождения между мыслью и делом, горячим желанием и прозой результатов, целью и средствами является причиной того, что уже в рамках православной Киевской и позже - Московской Руси интеллектуальная элита формулирует вопрос, оказавшийся чисто русским, "вечным и больным" вопросом: "кто виноват?" и "что делать?"

Так первый этап развития философской мысли (X-XVII вв.) становится опытом осмысления духовности православия в условиях русской национальной жизни и становления личностного самосознания. На уровне массового сознания свидетельством этому является появившийся культ образованных людей - книжников, а также святых и юродивых, видящих и артикулирующих на весь мир "невероятное (для полумифо-


263

логичного мышления) и слишком очевидное" для рефлексирующего разума. Мысль святого ценит естественное, то, что находится вокруг него, и устремлена к тайне, лежащей в основе мира. Юродивый, напротив, отказывается от мира естественного и уходит в "ничто", отсюда - нагота, лохмотья, "обнаженная" нравственность, не камуфлированная внешней благопристойностью, этикетностью, обрядовой ритуальностью. Юродивый - сама "движущаяся" нравственность, обличающая лицемерие людей, фарисейство. Это живое напоминание каждому о необходимости личного усилия, "подвига", чтобы быть достойным имени "человек". Буйство юродивого - это его напоминание нам о страшном определении Бога равнодушному человеку: "Знаю твои дела; ты носишь имя, будто жив, но ты мертв... Ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч! Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих" (Откр. 3, 1;15-16).

Русская мысль рано обнаружила в человеке две его ипостаси - "царя" и "раба". Царь - это не тот, кто правит, властвует, но тот, кто живет в творческом напряжении собственной мысли и дела. В человеке это символ вечного в земном. "Раб", напротив, это земное, повседневное, сиюминутное в вечном. Человек в зависимости от своих жизненных ситуаций, настроения, присутствия либо отсутствия удачи чувствует себя то рабом со всеми его безнадежно-неразрешимыми проблемами, то царем - хозяином мира. Но, говорит традиция русской практической философии, человек должен нести в себе еще ипостась юродивого, чтобы видеть, мыслить и оценивать все так, как оно есть на самом деле.

Борьба с ересями (XV-XVI вв.), раскол церкви в XVII в., поворот к Европе и "переламывание" всего национального уклада в XVIII веке носили не только государственно-политический, но и моральный характер. В разгоревшемся уже с конца XVII века споре "традиционалистов" и "новаторов" русская философия укрепляла свои исходные гуманистические позиции. Несмотря на различие подходов в решении социальных, социально-политических, исторических и этических вопросов, русская философия XVIII-XIX вв. обладала единством идей и определенным созвучием в решении вопросов дальнейших перспектив национальной жизни.

В XIX веке толчок к интенсивному развитию философской мысли приходит из-за границы. Не идеи христианства, но Бер-



264

линский университет, где кафедру философии занимали представители идеалистического направления в немецкой философии, становится центром притяжения и творческого отталкивания для русской мысли. Сами проблемы идеалистической философии ставятся так, что рождаются вопросы историософского характера: о смысле исторического процесса, о задачах отдельных стран и народов. И бывшие русские студенты, окружавшие кафедры немецких профессоров, начинают задумываться над судьбами России и ее загадкой. Появляются славянофилы и западники, каждые по-своему старавшиеся дать ответы на вопросы, волновавшие русские умы. Русская интеллигенция стала интересоваться церковью, и начиная с А.С.Хомякова появляется религиозная философия, носящая у В.Соловьева и позже - у Н.Бердяева, С.Булгакова и др. систематический характер.

История русской религиозной философии ("светского богословия"), по мнению П.Н.Милюкова, совпадает с историей двух периодов воздействия европейского романтизма на два разных поколения русской интеллигенции. "Первый период этого воздействия, источник которого можно видеть в протесте против рационализма XVIII в., создал оригинальное учение славянофильства....Романтики этого поколения создали свои взгляды под влиянием немецких университетских лекций Шеллинга и Баадера в 1830-х гг. и развили свое учение в 1850-х, в борьбе с гегелианством. Второе поколение новоромантиков воспиталось под влиянием идей, особенно Ницше, в 1890-х гг. Его возврат к религии был протестом против натурализма и эмпиризма поколения 60-х и 70-х гг. Деятельность младших современников этого поколения XIX в. особенно развилась под впечатлением революционных неудач 1905 и 1917 гг." [1].

1 Милюков П.Н. Очерки по истории русской культуры. Т. 2. М., 1994. С. 182.


Не следует главную особенность русской философии периода ее "серебряного века" усматривать лишь в ее религиозности. У мыслителей XIX - нач. XX века (за небольшим исключением) теоретико-философская мысль традиционно остается связанной с православием. Однако в большинстве работ того же А.С.Хомякова, В.Соловьева, Н.Бердяева, С.Булгакова, К.Леонтьева и многих других просматривается определенная дистанцированность ищущей мысли от православной догматики. "Хитрость" русской религиозной философии в том, что "классические" идеи христи-


265

анства усилиями философского разума незаметно превращаются в рациональный инструмент для решения вопросов человеческой жизни и творчества, логики и цели национальной истории, социальных проблем. В этом одна из причин того, что так называемая русская религиозная философия вызывала и вызывает со стороны церкви достаточно настороженное отношение.

Своеобразный утилитаризм русской философии - в ее социальной и этической направленности. Однако не следует в этом усматривать невнимание к традиции "чистоты" философской мысли либо обвинять в отсутствии гносеологического критицизма. Ведь даже "Критика чистого разума" Канта хотя и была написана для решения им гносеологических вопросов, но главное, для чего она была создана, - "для обоснования его этических учений, а также учения об абсолютном достоинстве личности, об "умопостигаемом характере", о свободе и т.д." [1].

1 Асмус В.Ф. Некоторые вопросы движения историко-философского процесса и его познания. // Вопросы философии. 1961. №4. С. 119.


Русская философия воплощает в себе противоречивость культурно-исторического развития России, сложные формы взаимодействия с европейской социально-философской мыслью. Русское сознание постоянно существовало в ситуации "раскола": между христианством и язычеством, между "своими" и "чужими", между милосердием и справедливостью, между Европой и Азией, между истиной и правдой.

Обнаженная противоречивость российской действительности исключает возможность существования какой-то одной "версии" русского философского сознания. Вместе с тем своеобразие русской философской мысли - не фикция. Поиск утраченного, вернее, никогда не существовавшего единства культуры и есть та основа, которая определяет направленность философской мысли России. Поиск оснований целостности может идти по линии их создания, конструирования. Это путь социального переустройства на рационально-философских основаниях. Другая форма поиска - это нахождение истока, исходной точки всего существующего многообразия в прошлом. Это путь абсолютной культурной самобытности. Наконец, универсальной формой принятия и осмысления существующего противоречивого социально-культурного бытия России является миф, мифологическое сознание с его синкретичностью, отсутствием противопоставления субъекта объекту, человечес-


266


кого индивидуума - миру; с его единством "слова" и "дела", вещи и ее имени. Конечно, речь идет не об архаическом мифе, а лишь о воспроизведении некоторых особенностей мифологического сознания, проявляющихся в этизации и эстетизации русcкой философской мысли, в ее непосредственной, "практической" направленности, в разрыве онтологической и гносеологической проблематики.

Когда мы подходим к истории русской философии с мыслью, что она как философия конкретного народа отличается и чем-то своим, специфическим, речь не может идти об однозначных характеристиках русской духовности, также однозначно выразившей себя в личности мыслителя. Ни одно философское произведение, ни один философ не могут притязать на полное и окончательное выражение русской философской культуры. И если необходимо выявление общего, а в известной мере оно является выражением национального самосознания, то его надо рассматривать как состояние между противоположными натяжениями, внутри которого оно появляется, будучи невыводимым из какого-либо одного философского высказывания, одного учения, из одной талантливой личности мыслителя.

Как свидетельствует история культуры, выпячивание какой-либо одной стороны, качества, черты национальной духовности присуще нерефлексивному разуму, который собственную однобокость, отсталость выдает за преимущество и творческую самобытность. Признаком зрелости национальной духовности является внутренняя напряженность полярностей, которая только и организует пространство развивающейся, пульсирующей мысли. "Какими словами, в каких понятиях охарактеризовать русскость? - спрашивал историк русской культуры Г.Федотов (1886-1951). - Она дана всегда в единстве далеко расходящихся, часто противоречивых индивидуальностей. Покрыть их всех общим знаком невозможно. Что общего у Пушкина, Достоевского, Толстого? Попробуйте вынести общее за скобку, - окажется так ничтожно мало, просто пустое место... В этом затруднении, - по-видимому непреодолимом, - единственный выход - в отказе от ложного монизма и в изображении коллективной души как единства противоположностей. Чтобы не утонуть в многообразии, можно свести его к полярности двух несводимых далее типов. Схемой личности будет тогда не круг, а эллипсис. Его двоецентрие образует то напряжение, которое только и делает возможным жизнь и

267

движение непрерывно изменяющегося соборного организма" [1]. Действительно, национальное самосознание есть непрерывно развивающийся духовный акт. Энергия исторического движения русской философии от собственных истоков духовной традиции до социального прагматизма и философии сознания XX века обусловлена не столько сменой исторических эпох, сколько внутренней диалектикой национального и общечеловеческого, языческого и христианского, обостренного сознания личности и безличного коллективизма, гениального и тривиального, а также - достаточно кардинальным различием внутри самого мыслительного поля философских типов, таких, как Иларион и Туровский, Иосиф Волоцкий и Нил Сорский, западники и славянофилы, Достоевский и В.Соловьев, Толстой и Н.Бердяев, А.Луначарский и А.Богданов, А.Ф.Лосев и М.К.Мамардашвили.



















Философские идеи в духовном наследии Древней Руси

Столкновение мировоззрений: язычество и христианство

Возникновению русского [2] национального самосознания предшествовал длительный процесс развития славянских племен и народностей. Первые идеи, объясняющие происхождение всего сущего, были связаны с мифологией космоса. Культ божеств-светил заметен в русском фольклоре, особенно в го-


268


довом праздничном календаре. Однако астральный культ в русском язычестве имел подчиненный характер, что очевидно, являлось следствием недостаточного развития русской мифологии вообще. Русское язычество было более "земным", менее "небесным", нежели любой другой вид многобожия славянского мира. В исторической традиции наиболее известны имена Перуна-громовержца, Велеса (Волоса) - бога скота и богатства, культ рожаниц - хозяек мира, дающих всему жизнь, культ земли - лона самой жизни.

1 Федотов Г. Новый Град. Нью-Йорк, 1952. С. 70. О полярных типах русского сознания и его антиномичности писал Н.Бердяев: "Два противоположных начала легли в основу формации русской души: природная, языческая дионисическая стихия и аскетически-монашеское православие. ...открыто противоположные свойства в русском народе: деспотизм, гипертрофия государства и анархизм, вольность; жестокость, склонность к насилию и доброта, человечность, мягкость, обрядоверие и искание правды; национализм, самохвальство и универсализм, всечеловечность; эсхатологически-мессианская религиозность и внешнее благочестие; смирение и наглость; рабство и бунт". (Бердяев Н. Русская идея. - О России и русской философской культуре. М., 1990. С. 44-45.).
2 Греческое слово "росс" связано со славянским "Русь", обозначавшим народ. С X века источники говорят о стране "россов". Обширность страны отражена в текстах византийцев как "великая Россия". До XIV века "Россия" - обычное наименование земли Русской. В самой России до XIV века употреблялось название "Русь" и "Русская земля". Греческое "Россия" и ее латинский эквивалент "Руссия" были приняты в XV веке для обозначения всей страны русов. С появлением романтических и славянофильских течений в XIX веке становится популярным слово "Русь", обозначающее уже не столько народ, сколько страну в целом.


Славяне имели две категории божеств: одни олицетворяли природу, другие - враждебные человеку силы; первые были доброжелательными (например, Хорс, божество солнца, от имени которого происходит современное наречие "хорошо", т.е. солнечно), вторые - ужасны и зловредны (вампиры, упыри, навьи и т.п.). Растительные, солярные (солнечные), зооморфные символы на одежде, утвари, бытовых предметах, которые мы сейчас воспринимаем как украшения, для древних славян были заклинательными знаками, средством защиты против злых сил. Образно говоря, "свое человеческое" язычник носит на себе: одежда, головной убор, "украшения" закрывают и защищают тело. Языческое сознание не знает различий между духовностью и материальностью, между обыденным житейским и высоким, духовным.

Становление Русской земли сопровождалось социальными катаклизмами, внутриплеменными распрями, войнами с хазарами, печенегами, половцами, тюрками, греками. Социально-политическая нестабильность Руси и преобладание земледельческого аспекта в ее жизни были, видимо, причиной того, что славяне рано поняли отделенность космоса, звезд от бурлящей вокруг жизни. Наиболее близкое - то, что рядом, и, вглядевшись в него, можно попробовать как-то понять, объяснить жизнь племени, рода, человека. Самое близкое - это земля и окружающие люди, существующие в системе родо-племенных отношений. Так появляется культ матушки-земли и рода, которые в определенной мере существуют и регулируют самосознающую русскую мысль до конца XIX - нач. XX веков. Земля, почва, дающая жизнь, "мать-сыра-земля", ее культ у древних настолько силен, что был официально введен Владимиром в канон русских божеств (980 г.) под именем богини Мокошь и позже, в условиях соперничества язычества с христианством, был сопоставлен с богородицей Марией.

269

Языческий культ матери-земли, концентрируя в себе религиозные чувства народа, пережил века и в философии XIX века явился символом русской "Вечной Женственности", олицетворяющей материнство, доброту, милосердие. Поклонение земле как божественному Материнству является особенностью русского мировоззрения. Следы этого мы найдем у Достоевского, Вл.Соловьева, С.Булгакова.

Не менее важным в формировании общего мировоззрения был культ рода, вечной родственной общины как никогда не умирающей реальности человеческих отношений. Сохранившееся в языковой форме обращение к незнакомым - "дед, отец, дядя, брат, сынок" и, соответственно, слова женского рода свидетельствуют о том, что весь социум для народного сознания есть в пределе расширившаяся жизнь. Это имеет значение для понимания " народной этики ": русская " община, мир " основаны не на кровном родстве, а на соседстве и общем землепользовании. Тем не менее "мир" несет в себе патриархальность образа жизни и вся нация может рассматриваться как огромный и неумирающий род. Эту мысль много позже развивают славянофилы в своих философско-политических взглядах на будущее русского народа. Идея неумирающей духовности "мира" в совершенно ином контексте просматривается в творчестве Л.Н.Толстого.

Родовая этика рано приобрела религиозный характер. Для язычников тайна рождения находится в прямой связи с культом земли и рода. Род вечен, а человек существует лишь краткий миг в его нескончаемой жизни. Если греческие мистерии обещали бессмертие души, то в русском язычестве человек исходит из земли предков и в землю возвращается. В этой жизни его существование определяют воля родителей и традиции умерших. Свободе воли остается мало места. Осознание личностных возможностей собственного пути и призвания запаздывало в народном сознании и после принятия христианства. В этом - один из секретов русского коллективизма.

Мать-земля учит своего сына доброте, верности, но не свободе. Красота матери-земли - в ее рождающем, жалеющем своего сына начале. Отсюда - склонность к чувственному пантеизму, гилозоизму, когда предметом любования становится материя, а не дух [1]. Личность не раскрыта, а социальные связи слишком сильны. Такова общая характеристика языческого миросозерцания наших предков до принятия христианства.

1 Федотов Г.П. Мать-земля (к религиозной космологии русского народа). // Федотов Г.Л. Судьба и грехи России: В 2 тт. Спб. 1991. Т.2. С. 66-82.

270

Русско-византийские связи начались задолго до официального крещения 988 г. В X веке Константинополь достиг вершины культурного и политического развития и стал центром цивилизованного христианского мира. Однако не внешняя атрибутика христианской культуры была причиной принятия русскими христианства. Это был акт осмысленного выбора, преодолевавшего местные и политические разделения и оказавшего решающее влияние на последующее развитие культуры, литературы, искусства Киевской Руси вплоть до времени появления Московского царства, когда происходит существенное отдаление от византийских идеалов христианской духовности.

Идея единства, которое установит "вселенский" мир на Руси, крепнет к X веку. Влияние христианской Византии шло в направлении приобщения Руси прежде всего к римской политической традиции государственности в ее христианизированном виде. Император "Нового Рима" являл собой олицетворение принципа единой и всемирной империи, культурного первенства Константинополя в православном мире. После X века, когда Византия слабеет, император уже не был сюзереном, державшим судьбы вассалов в своих руках (русские князья политически от него не зависели), но - главой "византийского содружества" православных народов Восточной Европы, символом мирового христианского единства, символом универсализма православной церкви. Это обстоятельство способствовало укреплению крайне положительного отношения русских князей к византийскому содружеству и после падения Константинополя дало импульс к рождению идеи "избранничества Руси", идеи "Москвы - Третьего Рима".

Истоки и своеобразие русской философской мысли в значительной степени связаны с особой ролью православной церкви в истории России. Говоря о месте церкви в истории русской духовности, необходимо иметь в виду три ее ипостаси: религиозную, социальную и ментальную.

В религиозном аспекте церковь - хранительница Священного Писания и священного Предания, догматов, канонов, веры - понимания основных взаимосвязей бытия, сопряженности мира с Богом, взаимоотношений между человеком и Богом. Поскольку Истина одна и заключена в Писании, основной принцип мышления здесь - не открытие нового, а постоянная регенерация и трансляция во времени "старого" с целью его ак-

271

туализации как вечно нового, его толкования (экзегетика) для прояснения вероисповедных проблем (богопознания, подвига, свободы человека, его греха и т.д.). Логическим каркасом экзегетики является диалектика античности, которая была "воцерковлена" к IV веку и усвоена Отцами церкви.

Для византийского богословия античная философия была "школой мысли", но не "мудростью жизни". Такой же "школой" она становится для первых русских богословов и книжников. Так, уже в X веке существовал перевод систематического труда И.Дамаскина "Источник знания". В первой части ("Диалектика") речь шла об определении основных понятий философии Аристотеля как "естественного богословия", познающего "сущее как таковое", "божественные и человеческие вещи", "уподобление Богу в возможной для человека степени", "искусство искусств и наука наук". Вторая часть представляет каталог ересей, где после "варварства", "скифства" стоит тот же самый "эллинизм".

Переводам светской литературы церковь не придавала большого значения. Философские и научные труды практически отсутствовали. Переводились труды Отцов церкви, жития святых и праведников, литургические тексты, произведения монашеской духовности, антилатинская литература. В XIV веке был произведен еще более строгий отбор. Русские знакомились с эллинской мудростью из сочинений Отцов церкви и во многом усвоили их двойственное отношение к философии.

В социальном плане церковь руководит общинами, открывает первые русские монастыри, школы, приюты, приглашает греческих мастеров для строительства и украшения храмов. Социальная ипостась церкви не только обеспечивала устойчивость религиозного сознания, сохраняя учение в книгах и иконах, в монастырских библиотеках, без которых новая культура погибла бы, но и сохранила Русь как единое, хотя и нецентрализованное государство, находившееся в состоянии глубокого кризиса из-за ожесточенных междоусобиц, принявших в XII-XIII веках характер межгосударственных конфликтов. Поскольку церковь была одна, а власть (духовная) митрополита распространялась на всю землю русскую, раздробленную войнами, постольку духовенство было наиболее действенным фактором в организации, структурировании социума. Применение византийских законов, более развитых, нежели дуальные оппозиции языческой нравственности, не только означало переход к новой системе права, но и развива-

272

ло нравственное сознание. Единовластие церкви не просто сообщало Руси внутреннее единство и силу, но и помогло совершить переход от языческого юридизма нормы "око за око" к нравственному выбору. Возможно, что главенство церкви в духовной жизни Киевской Руси заложило основу своеобразия русской философии, постоянно рефлексирующей по поводу вечных и "больных" вопросов нравственности. Во всяком случае, первые русские святые Борис и Глеб были канонизированы по причинам нравственно-христианского порядка.

В эмоциональном плане православие на Руси стало формой народного мироощущения. Подавляющее большинство верующих, не умея разобраться в нюансах церковной догматики, "выбрали" православие, поскольку оно отвечало их психологическому настрою. Кроме целого ряда социально-политических причин, принятие ценностей христианства, по-видимому, было обусловлено тем, что оно несло с собой новый взгляд на человека: идея равенства и достоинства всех в Боге ("перед Господом нет ни раба, ни господина"), создавала основу новых отношений между людьми.

Православной концепции человека соответствовало и отношение церкви к княжеской власти. Как все земное, власть князя - от Бога. Следовательно, князь "есть Божий слуга". Первые русские князья и митрополиты являют собой образцы учености и благочестия. Православное понимание равноправия как равенства всех в Боге и достоинства Человека в индивиде создавало силовое поле вокруг традиции "печалования" русских иерархов перед власть предержащими за обиженных, вокруг традиции духовной коррекции волеизъявления лиц, облеченных полнотой светской власти. Здесь заключена разгадка киевского периода, который признается "самым чистым, самым многогранным" из всех периодов русской культуры [1].

1 Федотов Г.П. Россия и свобода. // Федотов Г.П. Судьба и грехи России. Т. 2. Спб., 1991. С. 278-279.


Православная вера - опыт осмысления (Илариони "книжники")

Среди первых авторов, в работах которых намечаются контуры строя мыслей и чувств, много позже названных "русской ментальностью", выделяются митрополит Иларион (род. XII в.) - "муж благ, книжен и постник", Климент Смолятич



273

(1147-1154), о ком в летописи сказано: "бысть книжник и философ так, якоже в русской земле не бяшеть", и Кирилл, епископ Туровский (ИЗО - ок.1182).

Иларион - автор сочинений "Слово о Законе и Благодати", "Исповедание веры", "Поучение о пользе душевной ко всем православным христианам"; Клименту принадлежит "Послание митрополита Климента к смоленскому пресвитеру Фоме"; сочинения Кирилла Туровского более многочисленны и по своему характеру могут быть разделены на: 1) поучения к инокам; 2) поучения, обращенные к народу; 3) молитвы.

Наследие книжников совершенно своеобразно и представляет нечто промежуточное между академичностью святоотеческого богословия и художественно-образной аллегоричностью поэтичного мышления. Они искусно следуют классическим для христианского мира образцам богословствования. Возвышенный стиль размышлений вслух (в проповедях и молитвах), достигающих эстетического совершенства, способствует причислению их к сокровищнице восточной церкви. Энциклопедическая для своего времени образованность и высокий статус церковных иерархов возвышают их над господствовавшими в то время народными представлениями.

Экзегетика книжников (толкование Священного Писания) сообразно идеологии христианства должна была бы способствовать единению человека с Богом, как первоосновой и целью бытия. Однако, утверждая, что все люди - дети Божьи, никто из них не говорит о единении с Ним. Бытие в Боге как идеал и цель человеческого бытия у них опосредовано стремлением ко Христу, Богу и Человеку, которое только и дает возможность недавним язычникам быть причастными со-Человечеству Спасителя. Пафос и величие святоотеческого богословия чувствуется в проповеди Кирилла: "Я (речь влагается в уста Христа - авт.) ради тебя (человека - авт.) стал человеком... Ибо ради тебя оставил скипетр горнего Царства, ...ибо пришел не для того, чтобы Мне служили, но да послужу. Тебя ради, будучи бесплотен, Я облекаюсь плотью, чтобы исцелить душевные и телесные муки всех. Тебя ради Я, невидимый для ангельских сил, явился всем человекам, ибо Я ...хочу спасти и привести в разум истинный". Снова и снова книжники повторяют как исключительно важное, что спасение обретается мистикой бытия во Христе и со Христом. Это значит, что идея истинности человеческого бытия не только устанавливает связь человека с Богом, но и включает не давних язычников в мировой процесс, движущийся опять-таки к встрече с Богом.

274

Здесь выявляется то новое, что приводит в восторг книжников: весь мир есть история исхождения его от Бога и возврата к Нему. Если языческий (прошлый) мир ориентирован на изначальные времена, дела давно минувших дней, запечатленные в традициях, родовых преданиях, культах предков и т.п., которые лишь актуализируют вечное повторение прошлого в настоящем, то теперь, с момента крещения, русский народ включен в историко-космическую драму. Если в языческой картине мира постоянное переживание прошлого в "сейчас настоящем" формировало чувство "безликости" и ощущение безнадежности настоящего (лишенного по сути прошлого и будущего), отсюда - безответственности перед настоящим, то теперь "земля Русская" разделяет судьбу христианского мира. Такое истолкование в своем роде драматично; время теперь становится историческим: оно "распрямляется, накапливается" и завершается вечностью. Но у книжников нет ощущения драмы. Постоянным мотивом книжников является уверенность, что Русь подошла к тому порогу, за которым русская земля будет процветать до окончания мира. Наиболее ярко эта тема звучит у Илариона.

"Слово о Законе и Благодати" состоит из тесно связанных трех частей. В первой Иларион рассуждает о превосходстве христовой веры как источнике Благодати и Истины перед Законом Моисеевым и говорит об утверждении ее в русском народе. Вторая часть заключает в себе восхваление князя Владимира, принесшего новую веру; в третьей - обращение к Богу отвсейземли русской. Казалось бы, " Слово..." является трактатом на классический богословский вопрос о соотношении Ветхого завета (Закона) и Нового завета (Благодати). В полном согласии с апостолом Павлом (см. Послание к евреям 10, 28-23), приводя множество примеров из Библии, Иларион отвечает так: Бог, стремясь спасти человечество, не дать ему погибнуть во мраке языческого неверия, даровал сперва Закон устами Моисея, а затем послал своего сына Иисуса Христа, чтобы обновить человечество евангелием и крещением. Бог дал людям Закон, чтобы подготовить их к Благодати. Закон - предтеча Благодати, он был известен иудеям и не получил распространение среди других народов.


Благодать, т.е. христианство, в отличие от Закона - достояние всего человечества. Распространяясь по всей земле, среди народов, жаждущих спасения, дошла Благодать и до народа русского.

275


Вспоминая крещение Руси, автор "Слова..." писал: "Все страны благой Бог наш помиловал и нас не отверг. Возжелал и спас нас, и в понимание истины привел. В пустой и пересохшей земле нашей, иссушенной идольским зноем, внезапно потек источник евангельский, питая всю землю нашу... Были мы слепыми, не видели истинного света, блуждали в идольской лжи, к тому же глухи были к спасительному учению. Но оказал милость нам Бог, и воссиял в нас свет разума, чтобы познать Ero...Посетило нас человеколюбие Божие, и уже не следуем за бесами, но ясно славим Христа... Итак, чужими были, а людьми божьими назвались, врагами были, а сынами прозвались" [1].

1 Идейно-философское наследие Илариона. М., 1986. С. 52-53.


В основе богословской, философско-исторической концепции Илариона лежит идея равенства всех народов перед Благодатью; она - достояние всего человечества, в отличие от Закона, т.е. иудейской религии. Закон и Благодать - две закономерные стадии в развитии человечества. Закон - начальный этап в истории перехода человечества от язычества, многобожия - к вере в единого Бога. Крещение Руси - прямой результат божественного попечительства о русском народе. Радостная уверенность в этом создает впечатление, что теперь для благополучия народа не требуется никаких усилий - все обеспечивает божье провидение, "благодать".

Говоря об отмене Закона Благодатью, и Иларион, и Климент, и Кирилл достигают высот греческого красноречия, хотя богословски от этого не становятся оригинальнее: "Закон отменил предвечный Завет, а Благодать отменила и Завет, и Закон; "Древнее прошло, теперь все новое"(2 Кор. 5, 17). Человек не связан более с Законом, но ходит в свободе". Последние слова помогают понять направленность мысли книжников.

Логика истории как Божьего промысла, которую они - православные, "угадали", предъявляет чрезвычайно жесткие требования к русским, ставшими теперь "детьми Бога". Видимо, поэтому книжники постоянно обращаются к Ветхому завету как опыту "проб и ошибок" первого "богоизбранного народа". В своих проповедях, комментариях и поучениях они постоянно говорят об ответственности человека за собственное будущее и тех слабостях, заблуждениях, "грехах", которые


276


неизбежно сопровождают человека по причине немощи, "худости" его собственной "природы". Чтобы соответствовать открывшейся Истине и Благодати, необходимы дисциплина ума и тела, достигаемые "молитвой, послушанием, добрыми делами". Только постоянное усилие над собой, "исхождение" из себя-язычника (говоря современным языком - человека как "природного, естественного" существа) открывает возможную перспективу разделить судьбу мира, возвращающегося к Богу в лоно совершенства. Мысль книжников об осмысленной коллективной ответственности "всех православных за всех" много шире и глубже идеи дисциплины, укрощения языческого индивидуализма и активизма, как и идеи общинно-родового "безответственного коллективизма", столь знакомого русским. Глубоко в себе она содержала будущую идею мистики "соборности" и русского мессианизма, разрабатываемую религиозной философией России XIX-XX вв.

Своебразие книжников - не в оригинальности их текстов для православного мира и не в тонкостях экзегетики, богословской интерпретации священных текстов. Они следуют 19 правилу Шестого Вселенского Собора (681 г.), которое требует извлекать понятия истины и суждения свои из Писания, и не преступать положенных пределов и предания церкви.

Специфика книжников - в "единогласии", в единодушном решении впервые для русского народа поставленной проблемы социального бытия как новой системы отношений человека с человеком, человека с Человеком Богом - Иисусом Христом [1].

1 Важно понять, что главное в средневековом православном мышлении - не создание нового, а подключение ("молчаливое", с точки зрения нашего нынешнего светского разума) к кладезю христианской мудрости. Создание нового, столь ценное и необходимое сейчас, в то далекое время оценивалось как "самомышление", проявление греховности человеческой природы. Поэтому основным и главным являлось сохранение, трансляция во времени прошлого как постоянного настоящего. И - комментирование его, экзегетика, в меру "худости" своего разума, углубление в заповеданную мудрость церковного предания.


В христианской системе ценностей человек есть высшее творение, Бог есть центр мироздания. Бог - абсолютный творец - по замыслу Своему продолжает Себя в человеке. Именно здесь кроется абсолютно новое понимание свободы как возможности совершенствования человечности.

277

Языческому сознанию вполне понятен юридизм социальных отношений ("око за око"), понятна свобода как независимость, возможность поступать так, как хочется. Но свобода в христианском понимании - постоянное ограничение себя, отказ от собственных вожделений, "греховных" помыслов и выстраивание из себя "иерархизированной" личности, творца, подобного Богу. В таком понимании творчество как самотворчество являлось высшим служением человека и единственным достойным актом проявления его свободы. Не случайно книжники часто повторяют изречение Отцов: "Раб трудится под страхом наказания, свободный - в ожидании платы, а Бог хочет, чтобы к Нему шли путем сыновним, путем любви". Такая "несвободная свобода" с трудом дается пониманию недавнему языческому сознанию. Отсюда - эмоциональная взволнованность глубокого раскаяния души, осознающей свою греховность, покаяние и мольба о прощении, метафоризм и полупоэтическая экзальтация речи книжников. Рассуждения их - не "умствования" философа, не силлогизмы богослова, но жар души неофита, прозревающего собственную судьбу в связи с историей народа и пытающегося сделать это понятным и явственным для остальных.

Путь признания в человеке божественного начала как его собственной свободы означал необходимость сделать первый шаг к ее обретению, т.е. "заглянуть" внутрь себя с целью обнаружения в себе "внутреннего" человека, о котором постоянно говорил апостол Павел. Реально осуществленная попытка этого вела к тому, что душа каждого становилась ареной борьбы разнонаправленных устремлений, ведущих в итоге либо к свободе, творчеству и спасению, либо - к страданию в "геенне огненной". Так христианское понимание свободы в сопряженных терминах "служение Богу", "добрые дела" постепенно укореняется в сознании народа.

Революционаризм книжников для земли русской заключался в том, что в процессе такого постоянного обращения к "внутреннему" человеку с их помощью формировался новый, неизвестный ранее в языческом мире механизм культуры стыда и совести.

Мысль книжников тонет в риторических фигурах, аллегориях, метафорах настолько, что тексты Писания оказываются лишь отправной точкой размышлений. Порой стирается сама суть сакрального, священного события и его значения. Неизвестно, чего все же больше: оптимизма разума, взыскующего истины или эстетического упования. Поскольку пер-

278

вое - достояние более позднего времени, приходится допустить, что сфера эстетического, художественно-поэтического из подсобных средств выразительности в определенный момент трансформировалась в содержательную и начинала диктовать логику развертывания мысли.

Особенность книжников, в отличие от учителей-греков, в том, что экзегетика первых разворачивается как процесс перехода мысли от конкретных условий жизни земли русской к "чистым", абсолютным ценностям Слова Божьего, и обратно, но уже к идеализированной жизни с целью утверждения в мыслительном пространстве царства истины, добра, красоты как цели истории. Поскольку основанием и целью такой идеализации является преобразование существующих состояний культуры, быта, политических и тому подобных событий в границах христианского понимания красоты, прекрасного, постольку труды книжников по сути дела являются размышлениями об эстетике истории, осуществляемой в пространстве эсхатологии православия, в пространстве христианского учения о конечных судьбах мира и человека.

Молитва, которой Иларион заключает "Слово о Законе и Благодати", обнаруживает тесную связь между народом Руси и Христом и дышит верою в спасение Его Благодатью: "Добрый Пастырь, предающий душу Своя во имя овец Своих... Мы люди Твои и овцы стада Твоего. Души наши в руке Твоей, и дыхание наше в воле Твоей... Тленные, уклонились мы к земному (т.е. грехи наши вполне естественны - авт.)... Но ежели воздашь коемуждо по делам его, кто спасется?" Эта надежда, точнее - упование - столь воодушевляет проповедника, что он заканчивает радостным и ликующим славословием. Судьба русского народа внушает Илариону больше надежд, оптимизма, нежели судьба отдельной души. Не случайно его заключительная молитва в течение веков оставалась общенародной новогодней молитвой русской церкви.

Свободная экзегетика Илариона "по поводу" событий Ветхого завета и крещения следует стандарту мышления времени: сочинить текст - значит сформировать вербальную, словесную реальность, которая в духе православного мистического отношения к слову в свою очередь начнет воздействовать на жизнь и "подталкивать" ее к желанной цели. С этим связана и другая особенность: содержание русской истории в изложении Илариона заполнено событиями, трансформированными его вообра-


279

жением так, как они должны были происходить и - как они должны будут происходить благодаря саморазвивающейся логике Благодати. Поэтому "Слово..." можно рассматривать и как торжественную проповедь "по случаю", и как политическую публицистику, и как первый русский опыт футурологии, и как произведение искусства.

Единство переживаний религиозных и эстетических в национальном мировосприятии способствовало не только усвоению, но и дальнейшей трансляции во времени полуапокалиптического мировоззрения, вечно устремленного в будущее, обладающего качествами абсолютной истинности и завершенности "земного рая".

Экзегетика книжников, толкование священных текстов сообразно субъективно понятым задачам национальной жизни по существу явилась синтезом утопической устремленности религиозных упований, философских размышлений и морализаторства. Безусловно, равновесие между этими сторонами, гранями экзегетики было крайне неустойчиво. В этом смысле чрезвычайно показательны постоянные уклонения книжников в ересь монофизитства [1], гностицизма [2], арианства [3] и т.п.


1 Монофизитство (греч. monos - один и physis - природа) - направление в христианстве, утверждающее, что Христос обладает одной божественной природой, а не божественной и человеческой. Как ересь монофизитство осуждено в 451 г. на Халкидонском Соборе.
2 Гностицизм (от греч. gnostikos - познающий) - философско-религиозное движение поздней античности, вылившееся в ряд раннехристианских ересей. Гностизизм притязал на знание особого, таинственного смысла Библии, часто противоположного прямому. Оказал влияние на средневековые ереси и мистику нового времени.
3 Арианство - течение в христианстве, основанное священником Арием (IV в.), утверждавшим, что Христос не обладает божественной сущностью и свойствами. Он отличается от человека лишь более высокими достоинствами. Догмат о богочеловечестве Спасителя, принятый на Халкидонском Соборе, утверждает в Нем полноту Бога и человека "неслиянно, неизменно, нераздельно".


Поскольку экзегетика остается универсальной формой религиозно-философского отношения к миру в русском православии до XX века, постольку "неканоничность" христианских рассуждений по историософским и этико-антропологическим проблемам можно обнаружить у русских религиозных философов XIX-XX века - от Ф.М.Достоевского, В.С.Соловьева, Л.Н.Толстого до Н.А.Бердяева и А.Ф.Лосева.

Труды и проповеди книжников свидетельствуют, что христианство освободило человека из плена фатальности, вклю-



280


ченности в круговорот природы, исключающей какие-либо изменения. Нравственные ценности постепенно становятся практической этикой, перед которой эстетика язычества отступает на задний план.

Философия и становление личностного самосознания (Нил Сорский и Иосиф Волоцкий)

В отличие от христианской мысли Византии и Запаса, русское самосознание облечено не столько в слова, сколько в образы религиозного искусства и традиции исихазма (от греч. hesychia - покой, безмолвие), с его особой духовной практикой достижения совершенства в этой жизни - преображения всего человеческого существа. Постоянная напряженная творческая работа души сочеталась в исихазме с крайне сдержанными средствами выражения собственного пути и достижений. Воодушевленность русской духовности идеями исихазма ярче всего проявилась в творчестве Феофана Грека и Андрея Рублева, иконопись которых является самым безукоризненным свидетельством личностного знания меры христианской духовности [1].

Своеобразным идеалом и путем к выявлению личностного начала на Руси являлись подвижники и святые, многие из которых были исихастами. Сама история жизни святого есть осуществленная попытка истории антропологии спасения через личное творчество, которое понимается как самоотверженное служение миру. Это история "выпадения" человека из родовой коллективности, возвышения над ней, утверждения личностного самосознания через причастность запредельной реальности.

Обращаясь ко всем и каждому, христианство изначально содержало в себе возможности, чуждые старому язычеству. Однако раскрывались они во всей полноте далеко не всем и не каждому. Почему? - В качестве предположения можно сослаться на интересную, хотя и неоднозначную гипотезу Л.Гумилева о пассионарности и пассионарных личностях [2], на концепцию Л.Карсавина о средневековой выдающейся личности как гениальной усредненности качеств массы своего времени [3].

1 Более подробно см.: Символизм как выражение русской духовности. // Бобков К.В., Шевцов Е.В. Символ и духовный опыт православия. М., 1996.
2 Гумилев Л.Н. От Руси к России. М., 1992. С. 15-18.
3 Карсавин Л.П. Основы средневековой религиозности в XII-XIII веках. Пг., 1915. С. 9-13. С. 98-110.

281


Бесспорно лишь то, что пирамида культуры, в высшей точке которой находятся выдающиеся одиночки, часто не прочно стоит на своем широком основании, но перевертывается, балансируя на острие культурного лидерства. Лишь немногие становятся первыми личностями, ощутившими непреодолимую потребность осуществить свое человеческое призвание в мире. Часто уже при жизни они окружены ореолом необычности, чуда, ибо родовое сознание направлено к единству, а подвижники и святые преображают мир и культуру, еще более пробуждая тягу родового сознания к единству. Поэтому с полным основанием можно утверждать, что человечность святых, почерпнутая из православия, служила рождению качественно нового сознания из родовой коллективности Древней Руси.

<< Пред. стр.

страница 9
(всего 23)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign