LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 81
(всего 213)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Я спросил, не будет ли она против того, чтобы я задавал вопросы.
- Делай, что хочешь, - сказала она. - все, что мне от тебя требуется,
- это согласие на практику. В конце концов, ты знаешь обо всем, что мы
собираемся обсуждать. Твоим недостатком является твоя неуверенность в себе
и то, что ты не хочешь признать свое знание силой. Нагваль, будучи
мужчиной, загипнотизировал тебя. Ты не можешь действовать самостоятельно.
Только женщина может освободить тебя от этого. Я начну с того, что
расскажу тебе историю своей жизни и по ходу этого многое станет тебе ясно.
Мне придется рассказывать ее тебе по частям, поэтому ты будешь приходить
сюда довольно часто.
Ее явное желание рассказать мне о своей жизни поразило меня, как
несоответствующее сдержанности всех остальных относительно их личной
жизни. После многих лет общения с ними я перенял у них безоговорочно это
правило, и теперь ее добровольное желание раскрыть свою личную жизнь было
совершенно непонятно мне. Ее заявление сразу же насторожило меня.
- Извините, пожалуйста, - сказал я, - вы говорите, что собираетесь
раскрыть мне свою личную жизнь?
- А почему бы и нет? - сказала она.
Я ответил ей длинными объяснениями о том, что дон Хуан говорил мне об
обволакивающей силе личной истории и о том, как каждому воину необходимо
стереть ее. Я закончил, сказав ей, что он запретил мне когда-либо говорить
о моей жизни. Она рассмеялась высоким фальцетом. Казалось, она была
довольна.
- Это относится только к мужчинам, - сказала она. - неделание твоей
личной жизни состоит в рассказывании бесконечных историй, в которых нет ни
единого слова о тебе реальном. Видишь ли, быть мужчиной означает иметь
позади себя солидную историю. У тебя есть семья, друзья, знакомые и у
каждого из них есть своя определенная идея о тебе. Быть мужчиной означает,
что ты должен отчитываться - ты не можешь исчезнуть так просто; чтобы
стереть самого себя, тебе потребовалась масса работы. Мой случай другой. Я
женщина, а это дает мне великолепное преимущество. Мне не надо
отчитываться. Знаешь ли ты, что женщинам не надо отчитываться?
- Я не знаю, что вы имеете в виду под необходимостью отчитываться, -
сказал я.
- Я хочу сказать, что женщина может легко исчезнуть, - сказала она, -
во всяком случае, женщина может выйти замуж, женщина принадлежит мужу. В
семье, где много детей, дочерей очень рано сбрасывают со счетов - никто не
рассчитывает на них, и есть шансы, что какая-нибудь исчезнет, не оставив
следа. Их исчезновение принимается легко. Сын, с другой стороны, - это
некто, на кого делается ставка. Сыну не так легко ускользнуть или
исчезнуть. И если даже он сделает это, то оставит позади себя следы. Сын
чувствует вину за свое исчезновение, дочь - нет. Когда нагваль учил тебя
держать язык за зубами относительно твоей личной жизни, он хотел помочь
тебе преодолеть чувство того, что ты поступил плохо по отношению к своей
семье и друзьям, которые так или иначе рассчитывали на тебя. После целой
жизни борьбы мужчина-воин кончает, конечно, тем, что стирает себя, но эта
борьба оставляет свои следы на мужчине. Он становится скрытым, всегда на
страже против самого себя. Женщине не приходится преодолевать эти
трудности, женщина уже готова раствориться в воздухе; фактически, это от
нее и ожидается. Будучи женщиной, я не склонна к скрытности, мне нет до
нее дела. Скрытность - это та цена, которую вам, мужчинам, приходится
платить за то, что вы важны для общества. Эта борьба только для мужчин,
потому что они не хотят стирать самих себя и найдут разные смешные
способы, чтобы когда-нибудь и где-нибудь высунуться. Возьми, например,
самого себя: ты ездишь повсюду и читаешь лекции.
Флоринда заставила меня нервничать очень интересным образом. В ее
присутствии я чувствовал странное беспокойство. Я бы без колебаний
признал, что дон Хуан и Сильвио Мануэль заставляют меня нервничать и
тревожиться, но там чувство совсем другое. Фактически, я боялся их,
особенно Сильвио Мануэля. Он ужасал меня, и все же я научился уживаться со
своим ужасом. Флоринда меня не пугала. Моя нервозность скорее была
результатом того, что я был раздражен, опасаясь ее духовной живости. Она
не смотрела на меня пристально, как это делали дон Хуан и Мануэль. Они
всегда фиксировали на мне свой взгляд, пока я не отводил свое лицо с
жестом покорности. Флоринда только поглядывала на меня. Ее глаза постоянно
переходили с одного на другое. Она, казалось, рассматривала не только мои
глаза, но каждый сантиметр моего тела. Разговаривая, она бросала быстрые
взгляды то на мое лицо, то на мои руки, то на свои ноги, то на крышу.
- Я вызываю у тебя чувство неловкости, не так ли? - спросила она.
Ее вопрос застал меня врасплох. Я засмеялся. Ее тон не был
угрожающим.
- Да, - сказал я.
- О, это совершенно понятно, - сказала она, - ты привык быть
мужчиной, женщина для тебя - это нечто созданное для твоей выгоды. Женщина
для тебя глупа, а тот факт, что ты мужчина и нагваль, еще более все
усложняет.
Я почувствовал необходимость защититься. Я думал, что она слишком
скорая на мнения дама, и хотел ей это сказать. Я начал длинную фразу, но
сорвался почти немедленно, услышав ее смех. Это был веселый, молодой смех.
Дон Хуан и дон Хенаро все время смеялись надо мной, и смех их тоже был
молодой, но у Флоринды была другая вибрация. В ее смехе не было спешки и
не было давления.
- Я думаю, нам лучше войти внутрь, - сказала она, - там не будет
никаких отвлечений. Дон Хуан уже водил тебя повсюду, показывая тебе мир;
это было важно для того, что он должен был тебе говорить. Я должна
говорить о других вещах, которые требуют другой обстановки.
Мы сели на кожаную кушетку в нише у веранды. В помещении я
почувствовал себя лучше. Она сразу начала рассказывать свою жизнь.
Она сказала, что родилась в довольно большом мексиканском городе в
богатой семье. Поскольку она была единственным ребенком, родители портили
ее с самого рождения. Без малейшей ложной скромности Флоринда признала,
что она всегда сознавала свою красоту. Она сказала, что красота - это
демон, который множится и процветает при наличии поклонения. Она заверила
меня, что может сказать без тени сомнения, что побороть этого демона
труднее всего и если я посмотрю вокруг на тех, кто красив, то обнаружу

самые изуродованные существа, которых только можно вообразить.
Я не хотел с ней спорить, но имел очень сильное желание сказать ей,
что она все же догматична. Видимо, уловив мое чувство, она подмигнула мне.
- Они изуродованы, лучше проверь их, - продолжала она, - испытай их.
Не соглашайся с их идеей, что они красивы и из-за этого важны, - и ты
сразу увидишь, что я имею в виду.
Она сказала, что вряд ли может винить своих родителей или саму себя
за свое поведение. Все вокруг нее, будто сговорившись, с самого
младенчества давали ей возможность чувствовать себя важной и уникальной.
- Когда мне было 15, - продолжала она, - я считала, что являюсь
величайшим, что когда-либо было на земле. Все так говорили, особенно
мужчины.
Она призналась, что в отроческие годы она наслаждалась вниманием и
связями с несколькими любовниками. В 18 лет она обстоятельно выбрала
наилучшего мужа из не менее чем 11 серьезных ухажеров. Она вышла замуж за
Селестино - человека с большими средствами и старше ее на 15 лет.
Флоринда описывала свою замужнюю жизнь как рай на Земле. К тому
огромному кругу друзей, которых она имела, она добавила друзей Селестино,
и в результате получился большой и непрекращающийся праздник.
Блаженство ее продолжалось, однако, всего 6 месяцев, которые
пролетели незаметно. Все пришло к внезапному и жестокому концу, когда она
заразилась загадочной и уродующей болезнью. Ее левая стопа, колено и икра
начали раздуваться. Очертание ее прекрасной ноги исчезло. Опухоль стала
такой сильной, что воспаленные кожные ткани разрывались. Вся ее нога от
колена и вниз покрылась болячками и гнойными выделениями. Кожа отвердела,
заболевание было диагностировано как слоновая болезнь. Доктор пытался
облегчить ее состояние, но его попытки были неуклюжи и болезненны и в
конце концов было решено, что только европа, где медицинские центры более
развиты, может излечить ее. За каких-то 3 месяца рай Флоринды превратился
в ад. В отчаянии, искренне страдая, она хотела лучше умереть, чем так
продолжать. Ее страдания были так трогательны, что однажды
девушкаслужанка, будучи не в силах их больше выносить, призналась ей, что
была подкуплена прежней любовницей Селестино, чтобы добавить определенный
состав в пищу - яд, приготовленный магами. Служанка для искупления своей
вины пообещала отвести ее к знахарке, которая по слухам является
единственным человеком, способным обезвредить яд.
Флоринда усмехнулась, вспомнив свои затруднения. Она была воспитана
набожной католичкой. Она не верила ни в колдовство, ни в индейских
знахарей. Боль ее была, однако, столь интенсивной, а положение столь
серьезным, что она была готова идти на все. Селестино был категорически
против. Он хотел передать служанку властям. Флоринда вмешалась не столько
из жалости, сколько из опасения, что сама не найдет знахарку.
Внезапно Флоринда встала. Она сказала, что мне пора уезжать. Она
взяла меня за руку и проводила до двери, как если бы я был старым и
дорогим другом. Она объяснила, что я выдохся, потому что находиться в
левостороннем сознании, это значит быть в особом и неустойчивом состоянии,
пользоваться которым нужно с перерывами. Это, конечно, не состояние силы.
Доказательством этого было хотя бы то, что я чуть не умер, когда Сильвио
Мануэль попытался подстегнуть мое второе внимание, заставляя меня смело
входить в него. Она сказала, что нет такого способа на земле, путем
которого мы могли бы приказать кому бы то ни было или самим себе набирать
знания. Это дело медленное, и тело в должное время и в должных
обстоятельствах безупречности само ускоряет накопление знаний, без
вмешательства желания.
Некоторое время мы стояли у входной двери, обмениваясь приятными
замечаниями и тривиальностями. Внезапно она сказала, что причина, по
которой нагваль Хуан Матус привел меня к ней, в том, что он знает, что его
время на земле подходит к концу. Две формы инструктажа, которые я должен
был получить, согласно мастерскому плану Сильвио Мануэля, были уже
завершены. Все, что осталось еще не сделанным, - это то, что она
собирается сказать мне.

Она подчеркнула, что это в действительности не совсем инструктаж, а
скорее установленные связи между ею и мной.
В следующий раз дон Хуан привел меня к Флоринде и прежде, чем
оставить меня у двери, он повторил мне то, что я уже слышал от нее, - что
приближается то время, когда он и его партия войдут в третье внимание.
Прежде, чем я успел задать ему вопрос, он толкнул меня внутрь дома. Его
толчок перенес меня не только в дом, но также и в мое самое острое
состояние сознания. Я увидел стену тумана.
Флоринда стояла в холле, как бы ожидая, когда дон Хуан втолкнет меня.
Она взяла меня за руку и спокойно провела в жилую комнату. Мы сели. Я
хотел начать разговор, но не мог говорить. Она объяснила, что толчок
безупречного воина, подобного нагвалю Хуану Матусу, может вызвать
перемещение в другую область сознания. Она сказала, что моей ошибкой было
считать, что важна сама эта процедура. Процедура вталкивания воина в
другое состояние сознания применима только лишь тогда, когда оба воина, в
особенности тот, кто толкает, безупречны и обладают личной силой.
Тот факт, что я видел стену тумана, заставлял меня нервничать на
физическом плане. Мое тело неудержимо дрожало. Флоринда сказала, что мое
тело дрожит потому, что оно привыкло к активности во время нахождения в
этом состоянии сознания, но что мое тело может также научиться
фокусировать свое самое острое внимание на все, что говорится, а не на том
что делается.
Она сказала мне, что быть помещенным в левостороннее сознание
является своего рода ставкой на будущее. Заставляя меня входить в
состояние повышенного сознания и позволяя мне взаимодействовать со своими
воинами только тогда, когда я нахожусь в этом состоянии, нагваль Хуан
Матус получает уверенность, что в будущем у меня будет ступенька, на
которую я смогу встать. Она сказала, что его стратегией было вырастить
небольшую часть другого меня, намеренно наполняя ее воспоминаниями о
взаимодействии. Воспоминания забудутся, чтобы потом пробиться когда-нибудь
на поверхность и послужить рациональной исходной точкой, откуда можно
отправиться в неизмеримую безбрежность другого "я".
Из-за того, что я так нервничал, она предложила успокоить меня тем,
что продолжит рассказ о своей жизни, который, пояснила она, в
действительности не является рассказом о ее жизни, как светской женщины,
но рассказом о том, как избалованной, богатой никчемности помогли стать
воином.
Она сказала, что как только решила навестить знахарку, остановить ее
было уже нельзя. Она отправилась на носилках, которые несли служанка и 4
мужчины, в двухдневное путешествие, которое изменило ход ее жизни. Дороги
не было. Это были горы, и иногда мужчинам приходилось нести ее на спине.
В дом знахарки они прибыли в сумерках. Место было хорошо освещено и в
доме было много людей. Флоринда сказала, что какой-то вежливый старик
рассказал ей, что знахарка поехала лечить пациента и вернется через день.
Этот человек, казалось, много знал о деятельности знахарки, и Флоринде
было легко с ним разговаривать. Он был заботлив и признался ей, что он сам
пациент. Он описал свою болезнь как неизлечимое состояние, которое
заставляет его забыть весь мир.
Они дружески болтали допоздна. Старик был так заботлив, что даже
уступил Флоринде свою постель, чтобы она могла отдохнуть и подождать до
следующего дня, пока вернется знахарка.
Утром Флоринда пробудилась внезапно от острой боли в ноге. Какая-то
женщина двигала ей ногу, нажимая на нее кусочком полированного дерева.
- Знахарка была очень симпатичной женщиной, - говорила Флоринда, -
она взглянула на мою ногу и покачала головой.
- Я знаю, кто это сделал, - сказала она. - ему, видимо, очень хорошо
заплатили или же он был убежден, что ты - совсем бесполезное человеческое
существо. Как ты думаешь, что из двух?
Флоринда засмеялась. Она сказала, что приняла тогда знахарку за
сумасшедшую или грубую невоспитанную бабу. Она представить себе не могла,
что хоть кто-нибудь в мире мог поверить, что она - бесполезное существо.
Несмотря на то, что она испытывала жуткую боль, она многословно дала
понять этой женщине, что является богатой и значительной персоной, над
которой никому не придет в голову посмеяться.
Флоринда вспомнила, что знахарка сразу же изменила свое отношение к
ней. Она, казалось, испугалась и начала уважительно говорить ей "миссис",
встала со стула и всех выпроводила из комнаты. Когда они остались одни,
знахарка уселась ей на грудь и перегнула ее голову через край кровати.
Флоринда отбивалась. Она думала, что ее собираются убить. Она пыталась
закричать, чтобы услышали слуги, но знахарка быстро накинула ей на голову
одеяло и заткнула ей нос. Чтобы не задохнуться, Флоринде пришлось дышать
открытым ртом. Чем больше знахарка нажимала ей на грудь и чем сильнее
зажимала ей нос, тем шире Флоринда открывала рот. Когда она поняла, что
знахарка делает в действительности, она уже выпила гадко пахнувшую
жидкость, содержащуюся в большой бутылке, которую знахарка сунула в ее
открытый рот. Флоринда заметила, что знахарка так хорошо маневрировала ею,
что она даже не захлебнулась, несмотря на то, что голова ее свисала с края
кровати.
- Я выпила так много жидкости, что мне чуть не стало плохо, -
продолжала Флоринда. - она усадила меня и, не мигая, посмотрела мне в
глаза. Я хотела сунуть пальцы в рот, чтобы вызвать рвоту, но она
отхлестала меня по щекам, пока у меня губы не начали кровоточить. Индеанка
бьет меня по щекам! Разбивает до крови мои губы! Ни отец, ни мать никогда
пальцем не тронули меня. Мое удивление было настолько велико, что я забыла
о неудобстве в желудке. Она позвала моих людей и сказала, чтобы они унесли
меня домой, затем она склонилась надо мной к самому моему уху, чтобы никто
не услышал.
- Если ты не вернешься назад через 9 дней, ты, ишачья дыра, то
раздуешься, как жаба, и будешь просить смерти у бога.
Флоринда сказала, что жидкость вызвала раздражение в ее горле и
гортани. Она не могла сказать ни слова, однако это было наименьшим из ее
огорчений. Когда она прибыла домой, Селестино уже был вне себя, ожидая ее.
Не имея возможности говорить, Флоринда могла наблюдать за ним. Она
заметила, что его злость никак не связана с огорчениями из-за ее здоровья,
а связана с тем высоким положением, которое он занимал в обществе. Он не
мог перенести того, что его влиятельные друзья узнают, что он обращался к
индейским знахарям. Он был в ярости. Он кричал, что собирается подать
жалобу армейскому начальству, взять солдат, поймать эту знахарку и
привести в город, чтобы ее отхлестали кнутом и бросили в тюрьму. Это не
было пустой угрозой: он действительно надавил на военное начальство, чтобы
за знахаркой выслали наряд. Несколько дней спустя солдаты вернулись,
сказав, что женщина сбежала.
Служанка успокоила Флоринду, сказав, что знахарка будет ее ждать,
если она захочет вернуться назад.
Воспаление в горле было столь сильным, что она не могла есть твердой
пищи и едва дождалась того дня, когда ей нужно было навестить знахарку.
Лекарство облегчило боль в ее ноге.
Когда она дала знать Селестино о своих намерениях, он настолько
разъярился, что нанял себе помощников, чтобы самому положить конец всей
этой чепухе. Он и трое его людей отправились на лошадях впереди нее.
Флоринда сказала, что когда она прибыла к дому знахарки, то ожидала найти
ее мертвой, но вместо этого обнаружила Селестино, который сидел в
одиночестве. Он послал своих людей в три разных ближайших местечка,
приказав привести знахарку назад силой. Флоринда увидела того же самого
старика, которого она встречала в прошлый раз; он пытался успокоить ее
мужа, уверял его, что кто-нибудь из посланных вот-вот вернется вместе с
женщиной.
Как только Флоринду положили на крыльцо в переднем дворике, знахарка
сразу же вышла из дома. Она начала оскорблять Селестино, обзывая его,
выкрикивая ему всякие обидные вещи, пока он не пришел в такую ярость, что
бросился, чтобы избить ее. Старик стал удерживать его и упрашивать не бить
ее. Он встал на колени, указывая, что это старуха, но Селестино ничто не
трогало. Он сказал, что собирается отхлестать ее нагайкой, несмотря на ее
возраст. Он подошел, чтобы схватить ее, но внезапно застыл на месте: 6
страшного вида мужчин вышли из кустов, размахивая мачете. Флоринда
сказала, что страх приковал Селестино к месту. Он посерел. Знахарка
подошла к нему и сказала, что или он добровольно позволит ей отстегать его
по ягодицам нагайкой, или ее помощники разрубят его на мелкие кусочки.
Несмотря на свою Гордость, он покорно склонился, чтобы его наказали. За
несколько секунд знахарка превратила его в беспомощного человека. Она
смеялась ему в лицо, так как знала, что он на крючке, и позволяла ему
тонуть. Он зашел в ее ловушку, как беззаботный дурак, каким он и был,
пьяный от собственных раздутых идей о своей значимости.
Флоринда взглянула на меня и улыбнулась. Она немного помолчала.
- Первым принципом искусства сталкинга является то, что воин сам
выбирает место для битвы, он никогда не вступает в битву, не зная
окружающей обстановки. Знахарка показала мне своей битвой с Селестино
первый принцип сталкинга. Затем она подошла туда, где я лежала. Я плакала.
Это было единственное, что я могла делать. Она, казалось, сочувствовала
мне. Она подоткнула одеяло вокруг моих плеч, улыбнулась и подмигнула мне.
- Дело еще не окончено, ишачья дырка, - сказала она, - возвращайся
так быстро, как только сможешь, если хочешь жить, но не приводи с собой
своего хозяина, ты, маленькая потаскушка. Приходи только с теми, кто
абсолютно необходим.
Флоринда на несколько секунд остановила глаза на мне. По ее молчанию
я понял, что она ждет моих замечаний.
- Отбросить все, что не является необходимым, - второй принцип
сталкинга, - сказала она, не дав мне времени открыть рта.
Ее рассказ так сильно захватил меня, что я не заметил, когда исчезла
стена тумана. Я просто осознавал, что ее больше нет.
Флоринда поднялась со стула и провела меня к двери; некоторое время
мы еще постояли, так же как после нашей первой встречи. Флоринда сказала,
что злость Селестино позволила знахарке указать также не ее рассудку, а ее
телу, первые 3 принципа правила для сталкеров. Несмотря на то, что ее ум
был полностью сфокусирован на ней самой, поскольку для нее не существовало
ничего, кроме ее физической боли и страха потерять свою красоту, ее тело
все же запомнило все, что произошло, и в дальнейшем нуждалось лишь в
напоминании для того, чтобы расставить все по местам.
- Для воинов мир не является подушкой, чтобы смягчать толчки, поэтому
они должны иметь правила, - продолжала она, - однако правило сталкингов
приложимо ко всем. Раздражение Селестино было его развенчиванием и началом
моего обучения и освобождения. Его собственная важность, которая была в
той же мере и моей, заставляла нас обоих верить в то, что мы находимся
выше практически всех и всего. Знахарка свела нас вниз к тому, чем мы были
в действительности - к нулю.
Первый принцип правила состоит в том, что все, что окружает нас,
является неизмеримой загадкой.
Второй принцип правила в том, что мы должны пытаться раскрыть эту
загадку, но даже не надеясь выполнить это.
Третий принцип в том, что воин, зная о неизмеримой загадке,
окружающей его, и зная о своем долге раскрыть ее, занимает свое законное
место среди загадок и сам себя рассматривает как одну из них,
следовательно, для воина нет конца загадке бытия, будь то загадка бытия
камешка, муравья или его самого. В этом смирение воина. Каждый равен всему
остальному.
Последовало длинное вынужденное молчание. Флоринда улыбнулась, играя
концом своей длинной косы. Она сказала, что с меня довольно.
Когда я в третий раз приехал к Флоринде, дон Хуан не оставил меня у
дверей, а вошел вместе со мной. Все члены его партии были собраны в этом
доме и приветствовали меня, будто я вернулся из долгого путешествия. Это
было исключительное событие. Оно соединило Флоринду со всеми ними в моих
чувствах, поскольку первый раз она была вместе с ними в моем присутствии.
Когда я в следующий раз пришел к дому Флоринды, дон Хуан неожиданно
толкнул меня, как он это делал раньше. Мое потрясение было огромным.
Флоринда ожидала меня в холле. Я мгновенно вошел в то состояние, в котором
была видна стена тумана.
- Я рассказывала тебе, как мне были показаны принципы искусства
сталкинга, - сказала она, как только мы уселись на кушетке в ее жилой
комнате. - теперь ты должен сделать то же самое для меня. Как их показывал
тебе нагваль Хуан Матус?
Я сказал ей, что так сразу вспомнить не могу; мне нужно подумать об
этом, а думать я не могу - мое тело испугано.
- Не усложняй, - сказала она голосом приказа, - стремись к тому,
чтобы быть простым. Приложи всю концентрацию, которая у тебя есть, чтобы
решить: вступать или не вступать в битву, потому что любая битва - это
битва за собственную жизнь. Это третий принцип искусства сталкинга: воин
должен хотеть и быть готовым стоять до конца здесь и сейчас, но не спустя
рукава.
Я просто не мог собрать свои мысли. Я вытянул ноги и прилег на
кушетку. Я глубоко вздохнул, чтобы расслабить середину тела, которая,
казалось, была связана в узлы.
- Хорошо, - сказала Флоринда, - я вижу, что ты применяешь четвертый
принцип искусства сталкинга. Расслабься, отступись от себя, ничего не
бойся, только тогда силы, которые ведут нас, откроют нам дорогу и помогут
нам. Только тогда.
Я попытался вспомнить, как дон Хуан показывал мне принципы искусства
сталкинга. По каким-то необъяснимым причинам моя мысль отказывалась
фокусироваться на образе прошлого. Дон Хуан был очень смутным
воспоминанием.
Я поднялся и стал смотреть вокруг себя. Комната, в которой мы
находились, была хорошо обставлена, пол был покрыт желтыми изразцами. В их
расположении было заметно изумительное мастерство. Я собирался осмотреть
мебель и пошел в направлении красивого темно-коричневого стола. Флоринда
подбежала и сильно встряхнула меня.
- Ты правильно применил пятый принцип искусства сталкинга, - сказала
она, - не давай себе уйти в сторону.
- Что это за пятый принцип? - спросил я.
- Встречаясь с неожиданным и непонятным и не зная, что с этим делать,
воин на какое-то время отступает, - сказала она. Он позволяет своим мыслям
бродить бесцельно. Воин занимается чем-нибудь другим. Подойти может все,
что угодно. Ты сделал как раз это, а теперь, когда ты это выполнил, ты
можешь применить шестой принцип: воин сжимает время - даже мгновение идет
в счет. В битве за собственную жизнь секунда - это вечность; вечность,
которая может решить исход битвы. Воин нацелен на успех, поэтому он
сжимает время. Воин не теряет ни мгновения.
Внезапно шквал воспоминаний ворвался в мое сознание. Я возбужденно
сказал Флоринде, что могу вспомнить, когда дон Хуан впервые познакомил
меня с этими принципами. Она приложила пальцы к губам с жестом, требующим
молчания. Она сказала, что была заинтересована только свести меня лицом к
лицу с принципами, но она не хочет, чтобы я рассказывал свои воспоминания.
Флоринда продолжила свой рассказ. Она сказала, что знахарка велела ей
вернуться опять без Селестино и дала ей выпить состав, который уменьшил ее
боль почти мгновенно, а затем она прошептала ей на ухо, что Флоринда
должна сама принять мгновенное решение, что она должна успокоить свой ум,
делая что угодно, но как только решение будет принято, она не должна
терять ни секунды. Дома она заявила о своем желании вернуться назад.
Селестино ничего не мог ей возразить, потому что ее решение было
непоколебимо.
- Почти сразу я отправилась к знахарке, - продолжала Флоринда. На
этот раз мы ехали на лошадях. Я взяла с собой самых доверенных слуг:
девушку, которая дала мне яд, и мужчину, чтобы присматривать за лошадьми.
Нам трудно пришлось при переходе через эти горы. Лошади нервничали из-за

<< Пред. стр.

страница 81
(всего 213)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign