LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 69
(всего 213)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

когда я думал, что вспомнил ее. Все остальные, за исключением Горды,
сказали, что услышали о параллельных линиях впервые, когда я заговорил о
них. Горда сказала, что она об этом услышала впервые от доньи Соледад как
раз передо мной.
Паблито сделал попытку поднять разговор о моих отношениях с Сильвио
Мануэлем. Я прервал его. Я заметил, что пока мы все были на мосту, пытаясь
перейти, я не заметил, что я, а предположительно и все мы, находились в
состоянии необычайной реальности. Я осознал перемену, когда сообразил, что
на мосту совсем нет людей. Только мы ввосьмером находились там. Это был
ясный день, но внезапно небо оказалось покрыто облаками, и яркий свет
позднего утра превратился в сумерки. Я был в то время так занят своими
страхами и личностными интерпретациями, что не заметил пугающие перемены.
Когда мы сошли с моста, я заметил, что другие люди опять идут вокруг нас.
Но что происходило с нами, когда мы пытались перейти мост?
Горда и остальные ничего не заметили, в действительности они ничего и
не знали о переменах, пока я им их не описал. Все смотрели на меня теперь
со смесью раздражения и страха. Паблито опять взял инициативу и обвинил
меня в попытке вовлечь их во что-то такое, чего они не хотят. Он не
уточнял, что это может быть такое, но его ораторского напора было
достаточно, чтобы все встали на его сторону. Внезапно против меня
оказалась целая орда разгневанных магов. Мне потребовалась масса усилий и
времени, чтобы объяснить, почему мне необходимо проверить со всех
возможных углов зрения нечто столь странное и всепоглощающее, как наше с
ними приключение на мосту. В конце концов они успокоились не столько из-за
того, что я их убедил, сколько из-за эмоциональной усталости. Все они,
включая Горду, ревностно отстаивали точку зрения Паблито.
Нестор выдвинул другую линию рассуждений. Он предположил, что я,
возможно, был таким невольным соучастником, который не отдавал себе
полностью отчета в своих действиях. Он добавил, что сам он лично не может
поверить, как остальные, в то, что я осознавал, что оставлен с задачей
увести их в сторону от того, что они хотят. Он чувствовал, что я в
действительности не знал, что веду их к уничтожению, хотя и делал именно
это.
Он думал, что существуют два способа пересечения параллельных линий.
Один - при помощи чьей-нибудь силы, а другой - при помощи собственных сил.
Его конечным заключением было то, что Сильвио Мануэль заставил их когда-то
пересечь линии, напугав их так сильно, что некоторые из них даже вообще не
помнят об этом. Задача, оставшаяся им, была в том, чтобы сделать это
своими силами, тогда как моей задачей было помешать им в этом.
Затем заговорил Бениньо. Он сказал, что последнее, что сделал дон
Хуан для своих учеников-мужчин, было помочь нам пересечь параллельные
линии, заставив нас прыгнуть в пропасть. Бениньо считал, что мы уже
располагаем очень большим знанием о пересечении этих линий, но пока еще не
пришло время, чтобы сделать это вновь. На мосту они не смогли сделать ни
одного шага вперед, потому что не пришло нужное время. Поэтому они правы,
считая, что я пытался их уничтожить, заставляя пересекать линии. Он
считал, что перейти через параллельные линии с полным осознанием будет
конечным шагом для всех них, шагом, который должен быть сделан только
тогда, когда они будут готовы исчезнуть с этой земли.
Затем против меня выступила Лидия. Она не делала никаких оценок, но
вызвала меня вспомнить, как я в первый раз заманил ее на мост. Она нагло
заявила, что я был учеником не нагваля Хуана Матуса, а учеником Сильвио
Мануэля, и что мы с Сильвио Мануэлем пожрали тела друг друга.
У меня опять был приступ ярости, как на мосту с Гордой. Но я вовремя
взял себя в руки. Успокоила меня логичная мысль. Я говорил себе вновь и
вновь, что я заинтересован таким анализом.
Я объяснил лидии, что бесполезно нападать на меня таким образом. Она
все же не хотела остановиться. Она кричала, что Сильвио Мануэль мой хозяин
и именно в этом причина того, что я не являюсь частью их всех. Роза
добавила, что Сильвио Мануэль дал мне все, чем я сейчас являюсь.
Я попросил розу выбирать слова. Я сказал ей, что следовало бы
говорить, что сильвио Мануэль дал мне все, что я имею. Она отстаивала свой
выбор слов. Сильвио Мануэль дал мне то, чем я являюсь.
Даже Горда поддержала ее, сказав, что она помнит такое время, когда я
так был болен, что у меня больше не осталось сил для жизни. Все во мне
было истрачено, и тогда именно Сильвио Мануэль взял все в свои руки и
накачал новую жизнь в мое тело. Горда сказала, что мне лучше было бы знать
свое происхождение, чем продолжать, как я делал до сих пор, утверждать,
что мне помог нагваль Хуан Матус. Она настаивала на том, что я фиксирован
на нагвале из-за того, что последний был предрасположен (выбран) все
говорить словами. Сильвио Мануэль, с другой стороны, был молчаливой
темнотой. Она объяснила, что для того, чтобы за ним следовать, мне было бы
нужно пересечь параллельные линии. Ну а чтобы следовать за нагвалем Хуаном
Матусом, все, что мне надо было делать, так это говорить о нем.
Все, что они говорили, было ни чем иным для меня, как бессмыслицей. Я
уже собирался сделать то, что считал, будет уместным в отношении подобной
чепухи, когда линия моего мышления была буквально смята.
Я не мог уже вспомнить, о чем только что думал, хотя лишь за секунду
решение было самой ясностью.
Вместо этого на меня нахлынуло крайне любопытное воспоминание. Это
было не сгущение чего-то, а ясная, чистая память о событии. Я вспомнил,
что однажды был с доном Хуаном и еще одним человеком, лицо которого
вспомнить не мог. Мы все трое разговаривали о чем-то, что я воспринимал,
как одну из черт мира. Это было в 5-7 метрах справа от меня и выглядело,
как неосязаемая стена тумана желтоватого цвета, которая, насколько я мог
судить, разделяла весь мир надвое.
Она шла от земли и до неба до бесконечности. Пока я разговаривал с
этими двумя людьми, та половина, которая была слева от меня, была в
целости, а все, что справа, было скрыто этим туманом. Я помню, что
ориентировался по ландшафтным признакам и понял, что здесь ось стены
тумана идет с востока на запад. Все к северу от этой оси было тем миром,
который я знал. Помню, что я спросил дона Хуана, что случилось с миром к
югу от этой линии. Дон Хуан заставил меня немного подвинуться вправо, и я
увидел, что стена тумана передвигалась по мере того, как я поворачивал
голову. Мир был разделен надвое на таком уровне, который моему интеллекту
был недоступен. Разделение казалось реальным, но граница проходила не на
физическом плане. Она была как-то связана со мной самим. Или это не так?
Был и еще один осколок этого воспоминания. Тот, другой человек
сказал, что разделить мир надвое - очень большое достижение, но еще
большим достижением бывает, когда воин имеет невозмутимость и контроль для
того, чтобы остановить вращение этой стены. Он сказал, что эта стена не
находится внутри нас. Она определенно снаружи, в мире, разделяя его на две
части и вращаясь, когда мы поворачиваем голову, как если бы она была
прикреплена к нашим вискам. Великое достижение удержания стены от поворота
позволяет воину повернуться к ней лицом и дает ему силу проходить сквозь
нее в любое время, когда он только пожелает.
Когда я рассказал ученикам, что я только что вспомнил, женщины были
убеждены, что этот другой человек был Сильвио Мануэль. Жозефина, как
знаток стены тумана, сказала, что преимущество Элихио перед всеми - в его
умении останавливать стену тумана так, что по желанию он мог проходить
сквозь нее.
Она добавила, что стену тумана легче проходить в сновидении, потому

что тогда она не движется.
Горду, казалось, затронула целая серия почти болезненных
воспоминаний. Ее тело непроизвольно подскакивало, пока в конце концов она
не разразилась словами.
Она сказала, что больше не имеет возможности отрицать тот факт, что я
был помощником Сильвио Мануэля. Сам нагваль предупреждал, что я порабощу
ее, если она не будет очень осторожна. Даже Соледад предупреждала ее
следить за мной, потому что мой дух берет пленников и делает их своими
рабами. На такое был способен лишь один Сильвио Мануэль. Он поработил
меня, и теперь я буду порабощать любого, кто приблизится ко мне. Она
призналась, что находилась под действием моих чар вплоть до того момента,
когда она уселась в комнате Сильвио Мануэля и что-то свалилось вдруг с ее
плеч.
Я поднялся и буквально зашатался под тяжестью слов Горды. В животе у
меня был какой-то вакуум. Я был убежден, что могу рассчитывать на ее
поддержку при любых обстоятельствах. Я почувствовал себя преданным. Я
подумал, что для них было бы нелишним знать мои чувства, но на помощь мне
пришло чувство трезвости. Я сказал им вместо этого, что моим бесстрастным
заключением, как воина, является следующее: дон Хуан изменил ход моей
жизни в лучшую сторону. Я оценивал и переоценивал то, что он для меня
сделал, и вывод всегда оставался тем же. Он принес мне свободу. Свобода -
это все, что я знаю, и это все, что я могу принести кому-либо, кто придет
ко мне.
Нестор сделал мне знак солидарности со мной. Он убеждал женщин
бросить свою враждебность по отношению ко мне. Он смотрел на меня глазами
того, кто не понимает, но очень хочет понять. Он сказал, что я не
принадлежу к ним, потому что я действительно одинокая птица. Они нуждались
во мне на короткий момент, чтобы порвать свои границы привязанности и
рутины. Теперь, когда они свободны, только небо является их границей.
Оставаться со мной было бы, без сомнения, приятно для них, но убийственно.
Он, казалось, был глубоко тронут. Он подошел ко мне и положил мне
руку на плечо. Он сказал, что, судя по его ощущениям, мы никогда не увидим
больше друг друга на этой земле.
Он очень сожалеет, что мы расстаемся, как мелочные людишки,
подкалывая друг друга, жалуясь и обвиняя. Он сказал, что, говоря от имени
остальных, а не от себя, он просит меня уехать, так как у нас больше нет
возможности оставаться вместе. Он добавил, что посмеялся над Гордой по
поводу ее слов о змее, которую мы образуем. Он изменил свое мнение и
больше не находит эту идею смешной. Это была наша последняя возможность
добиться успеха как цельная группа.
Дон Хуан учил меня принимать свою судьбу со смирением.
- Ход жизни воина изменяем, - сказал он мне. - вопрос лишь в том,
насколько далеко он уйдет по этой узкой дороге, каким неуязвимым он будет
в этих узких границах. Если на его пути встречаются препятствия, то воин
непоколебимо стремится преодолеть их. Если на своей тропе он встречает
невыносимые трудности и боль, то он плачет, но все его слезы, вместе
взятые, не могут сдвинуть линию его судьбы и на ширину волоса.
Мое первоначальное решение: позволить силе этого места решить, куда
нам сделать следующий шаг, - было правильным. Я поднялся. Остальные
отвернули лица. Горда подошла ко мне и сказала так, как если бы ничего не
случилось, что мне следует уехать и что она свяжется со мной потом,
позднее. Я хотел бросить, что не вижу причины, почему она должна ко мне
присоединиться. Она решила примкнуть к другим. Она, казалось, прочла мои
чувства покинутого и преданного. Она спокойно заверила меня, что мы должны
выполнить нашу судьбу вместе, как воины, а не как мелочные людишки,
которыми мы были.




ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ИСКУССТВО СНОВИДЕНИЯ


6. ПОТЕРЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ФОРМЫ

Несколько месяцев спустя Горда поселилась в аризоне после того, как
помогла всем остальным осесть в разных частях мексики. После этого мы
начали развертывать самую странную и самую поглощающую часть нашего
ученичества. Сначала наши отношения были довольно натянутыми. Мне было
очень трудно преодолеть свои чувства по поводу того, каким образом мы
расстались в парке Аламеда. Хотя Горда и знала о местонахождении всех
остальных, мне она ни разу ничего не говорила. Она чувствовала, что для
меня было бы излишним знать об их деятельности.
Внешне между мной и Гордой все было в порядке, но я чувствовал
горький осадок из-за того, что в тот раз она встала на сторону всех
остальных против меня. Я не выражал этого, но осадок все равно остался. Я
помогал ей и делал для нее все, как если бы ничего не произошло, но это
входило в требования неуязвимости. Это был мой долг. Чтобы его выполнить,
я с радостью пошел бы на смерть. Я намеренно ушел в руководство ею и
устройство ее во все тонкости современной городской жизни; она даже
изучала английский язык. Ее успехи были феноменальными.
Три месяца прошли почти незаметно, но однажды, когда я находился в
Лос-анжелесе, я проснулся в ранний утренний час с невыносимой тяжестью в
голове. Это не было головной болью. Скорее это походило на сильную тяжесть
в ушах. Я ощущал эту тяжесть также на своих веках и на небе. Я сделал
слабую попытку подняться и сесть. Мелькнула мысль, что у меня, вероятно,
удар. Первой моей реакцией было позвать на помощь, но я все же как-то
успокоился и попытался отделаться от страха. Через некоторое время
давление в голове стало спадать, но оно стало расти в горле. Я задыхался,
хрипел и кашлял некоторое время, затем давление постепенно переместилось
ко мне на грудь, потом на живот, на таз, на ноги, на ступни и, наконец,
оставило мое тело. То, что со мной происходило, чем бы оно ни было, заняло
примерно два часа. В течение этих мучительных двух часов казалось, будто
что-то внутри моего тела действительно движется вниз, выходя из меня. Мне
казалось, что это что-то сворачивается наподобие ковра. Другое сравнение
которое пришло мне в голову, - что это было шарообразной массой,
передвигающейся внутри моего тела. Я отбросил эту картину в пользу первой,
так как чувство больше напоминало что-то, сворачивающееся внутри самого
себя, совсем как скатывают ковер. Оно становилось все тяжелее и тяжелее, а
отсюда нарастала и боль, сделавшись совсем нестерпимой к коленям и
ступням, особенно правой ступне, которая оставалась очень горячей еще 35
минут после того, как вся боль и давление исчезли. Горда сказала, услышав
мой рассказ, что на этот раз я наверняка потерял свою человеческую форму,
что я бросил все свои щиты или по крайней мере большинство из них. Оно
была права. Не зная, как и даже не соображая, что произошло, я оказался в
крайне незнакомом состоянии. Я чувствовал себя отрешенным, не ощущающим
воздействий со стороны не имело больше значения, что сделала Горда. Это не
означало, что я простил ее за недостойное отношение ко мне; просто чувство
было таким, будто никогда и не было никакого предательства. Во мне не
осталось никакой - ни открытой, ни скрытой - неприязни ни к Горде, ни к
кому бы то ни было другому. То, что я ощущал, не было волевым безразличием
или нежеланием действовать; не было это также устранением или желанием
быть одному. Это скорее было чуждым чувством отстраненности, способности
погрузиться в момент и не иметь никаких мыслей ни о чем другом вообще.
Действия людей больше не воздействовали на меня, потому что я больше не
имел никаких ожиданий вообще. Странный покой стал руководящей силой в моей
жизни. Я чувствовал, что каким-то образом воспринял все-таки одну из
концепций жизни воина - отрешенность. Горда сказала, что я сделал больше
чем воспринял ее, - я фактически воплотил ее. С доном Хуаном у нас бывали
длинные разговоры о том, что когда-нибудь я сделаю именно это. Он сказал,
что отрешенность не означает автоматически и мудрости, но что тем не менее
она является преимуществом, потому что позволяет воину делать моментальную
паузу для переоценки ситуации и пересмотра позиций, но чтобы пользоваться
этим лишним моментом сообразно и правильно, необходимо, сказал он, чтобы
воин непрестанно сражался за свою жизнь. Я не рассчитывал когда-либо
испытать это чувство. Насколько я мог определить, не было способа
сымпровизировать его. Мне бесполезно было думать о преимуществах этого
чувства или рассуждать о возможностях его прихода. В течение тех лет, что
я знал дона Хуана, я явно испытал ослабление личных связей с миром, но это
происходило на интеллектуальном плане; в своей повседневной жизни я не
изменялся вплоть до того момента, когда потерял человеческую форму. Я
рассуждал с Гордой о том, что концепция потери человеческой формы
относится к телесным условиям и происходит с учеником тогда, когда он
достигает определенного порога в ходе обучения. Как бы там ни было,
конечным результатом потери человеческой формы и для меня и для Горды, как
это ни странно, было не только скрытое чувство отрешенности, но также и
выполнение нашей расплывчатой задачи по воспоминанию. И в этом случае
интеллект опять играл минимальную роль. Однажды вечером мы с Гордой
обсуждали кинокартину. Она ходила смотреть подпольный кинофильм, и мне
хотелось знать ее описание его. Фильм ей совершенно не понравился. Она
утверждала, что такой опыт ослабляет, так как быть воином означает вести
сдержанную жизнь в полном целомудрии, как нагваль Хуан Матус. Я сказал ей,
что знаю наверняка, что Хуан любил женщин, не был девственником, и я
нахожу это великолепным.
- Ты безумец! - воскликнула она с оттенком изумления в голосе. -
нагваль был совершенным воином. Он не был пойман ни в какие сети
чувственности. Она захотела узнать, почему я считаю, что дон Хуан не вел
девственный образ жизни. Я рассказал ей об одном случае, который произошел
в аризоне еще в начале моего ученичества. Я отдыхал однажды в доме дона
Хуана после очень утомительной прогулки. Дон Хуан казался странно
нервозным. Он часто подходил к двери, чтобы выглянуть на улицу. Казалось,
он ждал кого-то. Затем он внезапно сказал мне, что из-за поворота дороги
показалась машина, которая направляется к его дому. Он сказал, что это
девушка, его друг, везет ему одеяла.
Я никогда не видел дона Хуана раздраженным, и меня очень опечалило
то, что он так взволнован, что не знает, что и делать. По моему мнению он
не хотел моей встречи с этой девушкой. Я предложил спрятаться, но в его
доме не было такого укромного места, чтобы укрыть меня, поэтому он уложил
меня на пол и накрыл соломенной циновкой. Я услышал, как подъехала машина,
а затем через щели циновки увидел девушку, стоящую в дверях. Она была
высокой, стройной и очень молодой. Мне она показалась очень красивой. Дон
Хуан что-то говорил ей тихим интимным голосом, затем он повернулся и
показал на меня:
- Карлос прячется под циновкой, - сказал он девушке громким ясным
голосом. Поздоровайся с ним.
Девушка помахала мне рукой и поздоровалась со мной дружелюбной
улыбкой. Я чувствовал себя очень глупо и сердился на дона Хуана за то, что
он поставил меня в такое затруднительное положение. Мне казалось
очевидным, что таким образом он стряхивает свою нервозность или, еще хуже,
рисуется передо мной.
Когда девушка уехала, я сердито потребовал объяснений. Он ласково
сказал, что вынужден был так сделать, потому что мои ноги торчали наружу и
он не знал, что тут можно еще сделать. Когда я это услышал, весь его
маневр стал мне ясен. Он просто показывал свою молодую подружку мне. Я
никак не мог высовывать ноги, потому что они были у меня поджаты. Я
понимающе рассмеялся, и дон Хуан вынужден был объяснить, что он любит
женщин, а особенно эту девушку.
Я никогда не забывал об этом инциденте. Дон Хуан никогда не обсуждал
его. Когда бы я ни поднимал этот вопрос, он всегда меня останавливал. Я
надеялся, что когда-нибудь она меня разыщет, прочитав мои книги.
Горда очень взволновалась. Она ходила по комнате взад и вперед, пока
я говорил. Она чуть не плакала. Я воображал разного рода сложные сети
взаимоотношений, которые оказались здесь затронуты. Я думал, что Горда
собственница и реагирует, как всякая женщина, когда ей угрожает другая.
- Ты ревнуешь, Горда? - спросил я.
- Не будь дураком, - сказала она сердито. - я бесформенный воин. Во
мне не осталось ни зависти, ни ревности.
Я задал вопрос о том, что говорили Хенарос, будто Горда была женщиной
нагваля. Ее голос был едва слышным.
- Я думаю, что была, - сказала она с неясным взглядом и села на
кровать. - у меня было чувство, что я была ею, хотя я не знаю, как это
могло бы быть. В этой жизни нагваль Хуан Матус был для меня тем же, чем и
для тебя, - он не был мужчиной. Он был нагвалем. У него не было интересов
в сексе.
Я заверил ее, что сам слышал, как дон Хуан выражал свою привязанность
к той девушке.
- Он сказал тебе, что у него с нею половые отношения? - спросила
Горда.
- Нет, он так не говорил, но это было очевидно из того, как он
говорил, - сказал я.
- Тебе бы хотелось, чтобы нагваль походил на тебя, не так ли? -
спросила она с издевкой. - нагваль был неуязвимым воином.
Я считал себя правым и не видел необходимости пересматривать свое
мнение. Просто, чтобы поддеть Горду, я сказал, что та девушка, возможно,
была ученицей дона Хуана, а не любовницей.
Последовала длинная пауза. То, что я сам сказал, оказало на меня
беспокоящее воздействие. До тех пор я никогда не думал о такой
вероятности. Я был закован в свое предвзятое мнение, не оставив себе
никакой возможности пересмотра.
Горда попросила меня описать ту молодую женщину. Я не мог этого
сделать, в действительности я не смотрел на ее черты. Я был слишком сердит
и раздражен, чтобы присматриваться к деталям. Она тоже, казалось, была
задета неудобством ситуации и поспешила покинуть дом.
Горда сказала, что без каких-либо логических оснований она чувствует,
что та молодая женщина была ключевой фигурой в жизни нагваля. Ее заявление
привело нас к разговору об известных нам друзьях дона Хуана. Мы очень
долго пытались собрать по крупицам информацию о людях, связанных с доном
Хуаном. Я рассказал ей о нескольких случаях, когда дон Хуан брал меня
участвовать в пейотной церемонии. Я описал каждого, кто там присутствовал.
Она никого не узнала. Тогда я сообразил что, возможно, знаю больше людей,
связанных с доном Хуаном, чем она, однако что-то из того, что я сказал,
вызвало у нее воспоминание о том времени, когда она видела, что молодая
женщина подвозила дона Хуана и дона Хенаро в небольшом белом автомобиле.
Женщина высадила обоих мужчин у дверей дома Горды и пристально посмотрела
на нее, прежде чем уехать. Горда подумала тогда, что молодая женщина
просто подвезла нагваля и Хенаро к дому по их просьбе. Тогда я вспомнил,
что, выбравшись из-под циновки в доме дона Хуана, я еще успел увидеть
белый "фольксваген", уезжающий прочь.
Я упомянул еще об одном случае с участием другого друга дона Хуана, -
человека, который как-то дал мне несколько растений пейота на городском
базаре в северной мексике. Он также занимал годами мое воображение. Имя
этого человека было Висенте. При звуке этого имени тело Горды реагировало
так, как если бы был затронут не нерв. Голос у нее изменился. Она
попросила меня повторить имя и описать этого человека. И опять я не мог
дать никакого описания: я видел этого человека только однажды, в течение
нескольких минут, десять лет назад.


Мы с Гордой прошли через период почти злости; злились мы не друг на
друга, а на то, что держало нас закрытыми.
Последний инцидент, который был связан с полномасштабным
воспоминанием, произошел однажды, когда я простудился и оставался в
постели с насморком и легкой лихорадкой.
Мысли бесцельно текли у меня в голове. Весь день в мозгу у меня
вертелась мелодия старой мексиканской песни.
В какой-то момент мне стало сниться, что кто-то играет эту мелодию на
гитаре. Я пожаловался на ее монотонность, а тот, кто играл и кому я
жаловался, толкнул меня гитарой в живот. Я отскочил, уклоняясь, и,
стукнувшись головой о стену, проснулся. Это не было живым сном, только
мотив все еще преследовал меня, и я не мог забыть звука гитары: он
продолжал звучать в моем мозгу. Я оставался полупроснувшись, прислушиваясь
к музыке. Казалось, я вхожу в состояние сновидения - полная и детальная
сцена сновидения появилась перед моими глазами. В этой сцене рядом со мной
сидела молодая женщина. Я мог разглядеть каждую деталь ее черт. Я не знал,
кто она, но то, что я ее вижу, потрясло меня. В один миг я полностью
проснулся. Беспокойство, которое создало во мне это лицо, было столь
интенсивным, что я поднялся и совершенно автоматически стал ходить взад и
вперед
Я обливался потом и боялся покинуть комнату. Я не мог позвать на
помощь Горду, - она уехала на несколько дней в мексику, чтобы навестить
Жозефину. Чтобы сжать талию, я обвязал вокруг себя простыню. Это помогло
утихомирить немного волны нервной энергии, которые прокатывались по мне.
По мере того, как я ходил взад и вперед, картина в моем мозгу начала
расплываться не в спокойное забытье, как мне бы хотелось, а в полноценное
воспоминание. Я вспомнил, что однажды сидел на каких-то мешках с зерном,
наваленных в складе для зерна. Молодая женщина пела мексиканскую песню,
которая звучала теперь у меня в мозгу; она подыгрывала себе на гитаре. Там
сидели со мной и другие люди, - Горда и двое мужчин. Я очень хорошо знал
этих мужчин, но я все еще не мог вспомнить, кем была молодая женщина. Я
старался, но казалось, это было безнадежным.
Я улегся опять, весь обливаясь потом. Я хотел чуть-чуть отдохнуть,
прежде чем переодеть мокрую пижаму.
Как только я положил голову на высокую подушку, моя память, казалось,
еще более прояснилась, и теперь я уже знал, кто именно играл на гитаре.
Это была женщина-нагваль - самое значительное на земле существо для
меня и Горды. Она была женским аналогом нагваля-мужчины, - не жена и не
его женщина, а его противоположная часть. Она обладала спокойствием и
властью истинного лидера. Будучи женщиной она вынянчила нас.
Я не осмеливался слишком далеко подталкивать свою память. Интуитивно
я знал, что у меня не хватит сил выстоять перед полным воспоминанием. Я
остановился на уровне абстрактных чувств. Я знал, что она была воплощением
чистейшей, ничем не затуманенной и глубочайшей привязанности. Пожалуй,
наиболее подходящим было бы сказать, что мы с Гордой любили
женщину-нагваль больше чем жизнь.
Что же такое могло случиться с нами, что мы забыли ее?
Этой ночью, лежа на кровати, я настолько разволновался, что начал
опасаться за свою жизнь. Я стал напевать какие-то слова, которые стали для

<< Пред. стр.

страница 69
(всего 213)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign