LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 63
(всего 213)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

его, потому что не мог вообразить, что это - "неделание" записей.
Я стал спорить о том, что его предложение должно было быть шуткой. Я
воображал себя ученым, которому необходимо записывать все, что было
сказано и сделано, для того, чтобы вынести достоверное заключение. Для
дона Хуана одно с другим не имело ничего общего. Чтобы быть серьезным
исследователем, считал он, совсем не надо делать записей. Лично я решения
не видел. Предложение дона Хенаро казалось мне забавным, но вовсе не
реальной возможностью.
Дон Хуан продолжал отстаивать свою точку зрения. Он сказал, что
записывание является способом вовлечения второго внимания в задачу
запоминания и я записывал для того, чтобы помнить, что было сказано и
сделано. Рекомендация дона Хенаро не была шуткой, потому что записывание
на бумаге кончиком пальца как "неделание" записей вынудит мое второе
внимание сфокусироваться на запоминании, и тогда я не накапливал бы листов
бумаги. Дон Хуан думал, что конечный результат был бы более точным и более
значительным, чем при обычном записывании. Насколько он знал, это никогда
не делалось, но сам принцип был хорош.
Он заставил меня некоторое время записывать так. Я расстроился.
Записывание действовало не только как способ запоминания, но также
успокаивало меня. Это была моя наиболее полезная опора. Накапливая листы
бумаги, я получал ощущение целенаправленности и устойчивости.
- Когда ты горюешь о том, что тебе делать с записями, объяснил мне
дон Хуан, ты фокусируешь на них очень опасную часть самого себя. Все мы
имеем эту опасную сторону, эту фиксацию. Чем сильнее мы становимся, тем
губительней становится эта сторона. Воинам рекомендуется не иметь никаких
материальных вещей, на которых могла бы фокусироваться их сила, а
фокусировать ее на духе, на действительном полете в неведомое, а не на
тривиальных щитах. В твоем случае твои записи - это твой щит. Они не
позволят тебе жить спокойно.
Я серьезно чувствовал, что на земле нет ничего, что могло бы
разлучить меня с моими записями. Тогда дон Хуан изобрел для меня задачу
взамен настоящего неделания.
Он сказал, что для тех, кто охвачен таким чувством собственности, как
я, подходящим способом освободиться от своих записей было бы раскрыть их,
сделать всеобщим достоянием, написать книгу. В то время я думал, что это
еще большая шутка, чем предложение записывать все пальцем.
- Твои побуждения обладать и держаться за вещи - не уникальны, -
сказал он. - каждый, кто хочет следовать тропой воина по пути мага, должен
освободиться от этой мании.
Мой бенефактор рассказывал мне, что было время, когда воины имели
материальные предметы и переносили на них свою одержимость.
Это рождало вопрос, чей предмет более сильный, и чей самый сильный из
всех.
Остатки этих предметов еще остаются в мире - обломки этой борьбы за
власть. Никто не может сказать, какого рода фиксацию получили эти
предметы. Люди бесконечно более сильные, чем ты, вливали в них все грани
своего внимания. Ты еще просто начал вливать свои мелочные заботы и хилую
тревогу в листы своих записей. Ты еще не добрался до других уровней
внимания. Подумай, как будет ужасно, если к концу своего пути воина ты
обнаружишь, что все еще тащишь рюкзак с записями на спине. К тому времени
записи станут живыми, особенно если ты научишься писать кончиком пальца и
будешь вынужден все еще собирать листы бумаги. При таких условиях меня не
удивило бы ни в коей мере, если бы кто-нибудь повстречал твои тюки, идущие
сами по себе.
- Мне легко понять, почему нагваль Хуан Матус не хотел, чтобы мы
чем-нибудь владели, - сказал Нестор после того, как я кончил свой рассказ.
- мы все являемся сновидящими. Он не хотел, чтобы мы фокусировали свое
тело сновидений на слабой стороне второго внимания. В то время я не
понимал его маневров. Меня раздражало то, что он заставил меня
освободиться от всего, что я имел.
Мне казалось, что он несправедлив. Я считал, что он старается
удержать Бениньо и Паблито от зависти ко мне, потому что у них самих не
было ничего. Я по сравнению с ними был богачом. В то время у меня и мысли
не было, что он защищает мое тело сновидений.
Дон Хуан описывал мне искусство сновидений по-разному. Наиболее
туманные из этих описаний, как мне теперь кажется, описывают его лучше
всего. Он сказал, что искусство сновидения в сущности своей является
неделанием сна. Как таковое, искусство сновидения дает тем, кто его
практикует, использование той части их жизни, которую они проводят в
хаосе.
Сновидящие как бы не спят больше. И тем не менее никаких болезненных
последствий от этого не возникает.
Не так, чтобы у сновидящих отсутствовал сон, но эффект сновидения,
казалось, увеличивает время бодрствования благодаря использованию так
называемого вспомогательного тела - тела сновидений.
Дон Хуан объяснял мне, что тело сновидений - это нечто такое, что
иногда называют "дубль", или "другой", потому что это точная копия тела
сновидящего.
В сущности, это энергия светящегося тела. Дон Хуан объяснил, что тело
сновидений не привидение, а реально настолько, насколько реально все, с
чем мы имеем дело в этом мире вещей.
Он сказал, что второе внимание неизбежно вынуждено фокусироваться на
общем нашем существе как поле энергии и трансформировать эту энергию во
что-нибудь подходящее. Самое легкое, конечно, это изображение нашего
физического тела, с которым мы уже близко знакомы из нашей повседневной
жизни и использование своего первого внимания. То, что проводит энергию
нашего общего существа с целью создать что бы то ни было в границах
возможного, обычно называют волей.
Дон Хуан не мог сказать, где находятся эти границы, но только на
уровне светящихся существ этот диапазон настолько велик, что бесполезно и
пытаться установить пределы, поэтому воля может преобразовать энергию
светящегося существа во что угодно.
- Нагваль сказал, что тело сновидений включается и цепляется за все,
что придется, - сказал Бениньо. - это не имеет значения. Он рассказывал,
что мужчины в этом смысле слабее женщин, потому что у мужчин тело
сновидений больше стремится к обладанию.
Сестренки дружно согласились, закивав головами. Горда взглянула на
меня и улыбнулась.
- Нагваль рассказывал мне, что ты - король собственников, - сказала
она мне. - Хенаро сказал, что ты даже со своим дерьмом прощаешься прежде,
чем спустить его.
Сестренки попадали от смеха. Хенарос делали явные усилия, чтобы
сдержаться. Нестор, сидевший рядом со мной, погладил мое колено.
- Нагваль и Хенаро рассказывали о тебе целые истории, - сказал он. -
они годами развлекали нас рассказами о том, с каким странным парнем они
знакомы. Теперь-то мы знаем, что это был ты.
Я почувствовал волну раздражения. Выходило так, что дон Хуан и дон
Хенаро предали меня, смеясь надо мной перед учениками. Мне стало жаль
себя. Я стал жаловаться. Я сказал громко, что они уже были предрасположены
к тому, чтобы быть против меня и считать меня дураком.
- Это неверно, - сказал Бениньо. - мы очень рады, что ты с нами.
- Разве? - бросила Лидия. Между ними всеми начался горячий спор.
Мужчины и женщины разделились. Горда не примкнула ни к одной группе.
Она осталась сидеть сбоку от меня, в то время как остальные встали и
кричали.
- Мы переживаем трудное время, - сказала Горда тихим голосом. - мы
уже очень много занимались сновидением и все же этого недостаточно для
того, что нам надо.
- Что же вам надо, Горда? - спросил я.
- Мы не знаем, - ответила она. - мы надеемся, что ты скажешь нам это.
Сестренки и Хенарос опять уселись, чтобы послушать то, что говорит
мне Горда.
- Нам нужен руководитель, - продолжала она. - ты нагваль, но ты не
руководитель.
- Нужно время, чтобы стать безупречным нагвалем, - сказал Паблито. -
нагваль Хуан Матус говорил, что он и сам был ни рыба ни мясо в молодости,
пока что-то не вытряхнуло его из его самодовольства.
- Я этому не верю, - закричала Лидия. - мне он этого никогда не
говорил.
- Он говорил, что был большим растяпой, - добавила Горда тихим
голосом.
- Нагваль рассказывал мне, что в молодости он был таким же
неудачником, как и я, - сказал Паблито. - его бенефактор тоже говорил ему,
чтобы он не ходил к пирамидам, но из-за этого он чуть ли не жил там, пока
его не изгнала оттуда толпа призраков.
Очевидно никто из присутствующих не знал этого рассказа. Все
встрепенулись.
- Я совсем об этом забыл, - объяснял Паблито. - я только что это
вспомнил. Это получилось так же, как с Гордой. Однажды, когда нагваль
сделался, наконец, бесформенным воином, злые фиксации тех воинов, которые
совершали свои сновидения и свое неделание в этих пирамидах, последовали
за ним. Они нашли его в тот момент, когда он работал в поле. Он
рассказывал мне, что увидел руку, которая высовывалась из осыпавшейся
земли в свежей борозде. Эта рука схватила его за штанину. Он подумал, что,
видимо кого-то из рабочих, бывших с ним, засыпало. Он попытался его
выкопать. Затем он понял, что копается в земляном гробу, в котором был
погребен человек. Нагваль сказал, что человек этот был очень худ, темен и
не имел волос. Нагваль поспешно пытался починить гроб. Он не хотел, чтобы
это увидели рабочие, бывшие с ним, и не хотел причинить вред этому
человеку, раскопав его против его воли. Он так усердно работал, что не
заметил даже, как остальные рабочие собрались вокруг него. К тому времени,
говорил нагваль, земляной гроб развалился, и темный человек вывалился на
землю совершенно голый. Нагваль попытался помочь ему подняться и попросил
людей дать ему руку. Они смеялись над ним. Они считали, что у него
началась белая горячка от пьянства, потому что в поле не было ни человека,
ни земляного гроба, ни вообще чего-либо подобного.
Нагваль говорил, что он был потрясен, но не смел рассказать об этом
своему бенефактору. Но это не имело значения, так как ночью за ним явилась
целая толпа призраков. Он пошел открыть дверь после того, как кто-то
постучал, и в дом ворвалась куча голых людей с горящими желтыми глазами.
Они бросили его на пол и навалились на него. Они переломали бы ему все
кости, если бы не быстрые действия его бенефактора. Он видел призраков и
выдернул нагваля в безопасное место в глубокую яму, которую он всегда
держал наготове за домом. Он закопал там нагваля, в то время как призраки
сновали вокруг, поджидая удобного случая.
Нагваль рассказал мне, что был тогда очень напуган, что даже после
того, как призраки скрылись окончательно, он еще долгое время добровольно
отправлялся по ночам спать в яму.
Паблито замолчал. Все, казалось, готовились разойтись.
Они нервно шевелились и меняли позы, как бы показывая, что устали от
сидения.
Тогда я рассказал им, что у меня вызвало раздражение утверждение
моего приятеля, что атланты пирамиды Тулы ходят по ночам. Я не оценил той
глубины, на которой я принял все, чему меня учили дон Хуан и дон Хенаро. Я
понял, что полностью отбросил суждения, даже несмотря на то, что моему уму
было совершенно ясно, что возможность прогулок этих колоссальных каменных
фигур не может даже входить в область хоть сколько-нибудь серьезного
обсуждения.
Моя реакция была для меня сюрпризом.
Я подробно объяснил им, что моя идея хождения атлантов по ночам была
ясным примером фиксации второго внимания. К такому заключению я пришел на
основании следующего:
Во-первых, мы не являемся тем, чем нас заставляет считать наш здравый
смысл. В действительности мы светящиеся существа, способные осознать свою
светимость.
Во-вторых, как светящиеся существа, осознавшие свою светимость, мы
способны раскрыть различные плоскости нашего осознания или нашего
внимания, как это называл дон Хуан.
В-третьих, такое раскрытие может быть достигнуто сознательными
усилиями, которые делаем мы сами, или же случайно, вследствие телесной
травмы.
В-четвертых, было такое время, когда маги сознательно направляли
различные стороны своего внимания на материальные объекты.
В-пятых, атланты, судя по их действию, внушающему благоговейный
страх, были, должно быть, объектами фиксации магов прежнего времени.
Я сказал, что сторож, рассказавший мне и моему другу, раскрыл,
несомненно, другую плоскость своего внимания. Он мог неосознанно, хотя бы
на момент, стать восприемником проекций второго внимания древних магов.
Тогда мне не казалось столь уж невероятным, что человек может зрительно
воспринимать фиксацию тех магов.
Если эти маги были членами традиции дона Хуана и дона Хенаро, тогда
они должны были быть безупречными практиками, и в этом случае не было бы
никаких границ тому, что они могли выполнить при помощи фиксации своего
второго внимания. Если они имели намерение, чтобы атланты ходили по ночам,
тогда атланты станут ходить по ночам.
По мере того, как я говорил, три сестрички все более сердились на
меня. Когда я кончил, Лидия обвинила меня в том, что я ничего не делаю, а
только болтаю. Затем они поднялись и вышли, даже не попрощавшись.
Мужчины последовали за ними, но остановились в дверях и попрощались
со мной за руку.
- Что-то неладно с этими женщинами, - сказал я.
- Нет, они просто устали от разговоров, - сказала Горда. - они ждут
от тебя каких-нибудь действий.
- Как же тогда Хенарос не устали от разговоров? - спросил я ее.
- Они глупее женщин, - ответила она сухо.
- А что касается тебя, Горда? - спросил я. - ты тоже устала от
разговоров?
- Я не знаю ничего про себя, - сказала она бесстрастно. - когда я с
тобой, я не устаю, но когда я с сестренками, я устаю смертельно так же,
как и они.
Я оставался с ними в течение еще нескольких дней, не отмеченных
никакими событиями. Было совершенно ясно, что сестренки были враждебны ко
мне. Хенарос просто терпели меня кое-как. Только Горде, казалось, было
легко со мной. Я удивлялся, почему. Перед отъездом в лос-анжелес я спросил
ее об этом.
- Не знаю, как это может быть, но я привыкла к тебе, - сказала она.
Как будто мы с тобой вместе, а сестренки и Хенарос - это совсем другой
мир.



2. СОВМЕСТНОЕ ВИДЕНИЕ

В течение нескольких недель после возвращения в Лос-анжелес я
испытывал легкое недомогание, выражающееся в головокружении и внезапной
потере дыхания при физическом напряжении. Однажды ночью это достигло
кульминационной точки, когда я проснулся в ужасе, потеряв способность
дышать. Врач, к которому я обратился, диагностировал мои жалобы как
гипервентиляцию, вызванную, скорее всего напряжением. Он прописал мне
успокаивающее и посоветовал дышать в бумажный мешок, если приступ еще
когда-нибудь повторится.
Я решил вернуться в мексику, чтобы спросить совета у Горды. Когда я
рассказал ей о диагнозе доктора, она спокойно заверила меня, что никакой
болезни тут нет, а просто я в конце концов сбросил свои щиты и то, что я
испытываю, является потерей "человеческой формы" и входом в новое
состояние отделенности от человеческих дел.
- Не борись с этим, - сказала она. - бороться против этого - наша
естественная реакция. Поступая так, мы рассеиваем то, что должно
произойти. Брось свой страх и теряй свою человеческую форму шаг за шагом.
Она добавила, что в ее случае распад ее человеческой формы начался у
нее в матке с отчаянной боли и необычного давления, которое медленно
смещалось - вниз к ногам и вверх к горлу. Она сказала также, что
последствия ощущаются немедленно.
Я хотел записывать каждый нюанс моего входа в это новое состояние. Я
приготовился писать детальный отчет обо всем, что станет происходить, но к
моему великому разочарованию ничего больше не происходило. После
нескольких дней бесплодного ожидания я отбросил объяснение Горды и решил,
что доктор поставил правильный диагноз.
Мне это было совершенно понятно. Я нес ответственность, которая
порождала невыносимое напряжение. Я принял лидерство, которое принадлежало
мне, по мнению учеников, но я не имел никакого представления, как его
вести.
Нагрузка проявилась в моей жизни и более серьезным образом.
Мой обычный уровень энергии непрерывно падал. Дон Хуан сказал бы, что
я теряю личную силу и, значит, обязательно потеряю жизнь.
Дон Хуан настроил меня жить исключительно личной силой, что я понимал
как состояние бытия, отношения порядка между субъектом и вселенной,
отношение, которое не может быть разорвано, не приводя субъекта к смерти.
Поскольку никаких мыслимых способов изменить ситуацию не предвиделось, я
заключил, что моя жизнь подходит к концу. Мое чувство обреченности,
казалось, разъярило всех учеников. Я решил на пару дней уехать, чтобы
рассеять свою хандру и их напряжение.
Когда я вернулся, то обнаружил, что они стоят снаружи у дверей дома
сестренок так, как если бы они меня ждали. Нестор подбежал к моей машине
прежде, чем я выключил мотор, он прокричал, что Паблито сбежал. Он ушел,
чтобы умереть, сказал Нестор, в городе Тула, на месте его предков.
Я был в ужасе. Я чувствовал себя виновным.
Горда не разделяла моего отношения к происходящему. Она сияла,
светясь удовлетворением.
- Этому красавчику лучше умереть, - сказала она. - все мы теперь
будем жить гармонично, как и должны были. Нагваль говорил, что ты внесешь
перемену в наши жизни. Что ж, ты ее принес - Паблито нам больше не
досаждает. Ты от него избавился. Посмотри, как мы счастливы. Нам без него
лучше живется.
Я был вне себя от ее бесчувственности. Я сказал так жестко, как
только мог, что дон Хуан дал нам всем форму жизни воина. Я подчеркнул, что
безупречность воина требует, чтобы я не позволил Паблито умереть вот так
просто.
- И что же ты собираешься делать? - спросила Горда.
- Я собираюсь взять одного из вас, чтобы жить с ним, - сказал я. - до
того дня, когда вы все, включая Паблито, сможете уехать отсюда.
Они посмеялись надо мной, даже Нестор и Бениньо, которых я считал
самыми близкими к Паблито. Горда смеялась дольше всех остальных, явно
вызывая меня.
Я обратился за моральной поддержкой к Нестору и Бениньо. Они смотрели
в сторону.
Я воззвал к высшему пониманию Горды. Я просил ее. Я использовал все
доводы, какие только приходили на ум. Она смотрела на меня с глубоким
презрением.
- Не будем вмешиваться, - сказала она остальным.
Она улыбнулась мне совершенно пустой улыбкой. Она передернула плечами
и поджала губы, как бы чмокая.
- Мы рады видеть тебя с нами, - сказала она мне, - при условии, что
ты не станешь задавать вопросов и не будешь разговаривать об этом
маленьком своднике.
- Ты, Горда, бесформенный воин, - сказал я, - ты сама мне это
говорила. Почему же ты тогда судишь Паблито?
Горда не ответила. Но она приняла удар. Она поморщилась и отвернулась
от моего взгляда.
- Горда с нами! - закричала Жозефина высоким визгливым голосом.
Три сестренки окружили Горду и затолкали ее внутрь дома. Я последовал
за ними. Нестор и Бениньо тоже вошли.
- Что ты собираешься делать? Взять кого-нибудь из нас силой? -
спросила Горда.
Я сказал им всем, что считаю своим долгом помочь Паблито и что я стал
бы делать то же самое для любого из них.
- Ты действительно думаешь, что осуществишь это? - спросила Горда с
глазами, горящими от злости.
Я хотел яростно закричать, как уже сделал однажды в их присутствии.
Но теперь обстоятельства были иными. Я не мог это делать.
- Я собираюсь взять Жозефину, - сказал я. - я - нагваль.
Горда собрала маленьких сестренок и прикрыла их своим телом. Они уже
собирались взяться за руки, но что-то во мне знало, что если они это
сделают, их объединенная сила станет пугающей и мои усилия забрать
Жозефину будут тогда напрасными. Моим единственным шансом было ударить их
прежде, чем они успеют соединиться. Я толкнул Жозефину обеими ладонями
так, что она волчком вылетела на середину комнаты. Прежде, чем они смогли
вновь собраться в группу, я ударил лидию и розу. Они согнулись от боли.
Горда бросилась на меня с такой яростью, какой я раньше никогда не видел в
ней. Это было похоже на атаку дикого зверя.
Вся ее концентрация была в едином броске ее тела. Если бы она меня
ударила, то убила бы. Она промахнулась на дюйм мимо моей груди. Я схватил
ее сзади в охапку и мы покатились вместе на землю. Мы катались и катались,
пока полностью не выдохлись. Ее тело расслабилось. Она начала гладить
тыльную сторону моих рук, которые были крепко сцеплены у нее на животе.
Тут я заметил, что Нестор и Бениньо стоят у дверей. Оба они,
казалось, были на грани физического обморока.
Горда смущенно улыбнулась и прошептала мне на ухо, что рада, что я
одолел ее.
Я увез Жозефину к Паблито. Я чувствовал, что она - единственная из
всех учеников, кто искренне нуждается в том, чтобы за ней кто-то ухаживал,
а Паблито меньше всех раздражал ее. Я чувствовал, что его чувство рыцаря
заставит его придти ей на помощь, поскольку она будет в такой помощи
нуждаться.


Месяц спустя я опять вернулся в мексику. Паблито и Жозефина
вернулись. Они жили вместе в доме Хенарос и делили его с Бениньо и розой.
Нестор и Лидия жили в доме Соледад, а Горда жила одна в доме сестричек.
- Тебя не удивляет наша новая аранжировка жилья? - спросила Горда.
Мое удивление было более, чем очевидным. Я хотел узнать все, что
стояло за этой новой организацией.
Горда сухим тоном дала мне понять, что за всем этим, насколько ей
известно, не было ничего.
Они изображали себе жизнь парами, но не как пары в обычном понимании.
Она добавила, что вопреки тому, что я могу думать, они были безупречные
воины.
Новая форма была довольно приятной. Все, казалось, полностью
успокоились. Не было больше ни подначек, ни вспышек конкуренции между
ними. Они стали одеваться в том стиле, какой был принят у индейцев этого
района. Женщины были одеты в длинные широкие юбки в складку, которые почти
касались пола. Они одевали темные шали и заплетали волосы в косы.
Исключением была Жозефина, которая всегда носила шляпу. Мужчины носили
легкие белые штаны и рубашки, а на голове соломенные шляпы. Все были обуты
в самодельные сандалии.
Я спросил у Горды о причине их нового одеяния. Она сказала, что они
готовились уехать. Раньше или позже с моей помощью или без нее, но они
собирались покинуть эту долину. Они хотели бы отправиться в новый мир, в
новую жизнь. Когда они это сделают, они признают перемену. Чем дольше они
носят индейскую одежду, тем более резким будет переход на одежду города.
Она сказала, что их обучали быть текучими, чувствовать себя легко в
любой ситуации, в какой бы они ни оказались, и что я был обучен тому же.
Моей задачей было обращаться с ними с легкостью вне зависимости от
того, как они вели себя по отношению ко мне. Их задачей, с другой стороны,
было покинуть свою долину и поселиться где-либо еще, чтобы убедиться могут
ли они быть такими текучими, какими полагается быть воину.
Я спросил ее, каково в действительности ее мнение о наших шансах на
успех. Она сказала, что на всех наших лицах начертано поражение. Горда
резко изменила тему разговора, сказав, что в своем сновидении она смотрела
в гигантское узкое ущелье между двумя огромными круглыми горами. Она
считала, что эти круглые горы ей знакомы, и хотела, чтобы я отвез ее в
город, расположенный неподалеку. Она считала, не зная почему, что эти две
горы расположены там и что указание, полученное ею в ее сновидении,
состояло в том, чтобы мы оба отправились туда.
Мы выехали, когда начало светать. Я уже как-то проезжал через этот
город. Он был очень небольшим, и я не помнил в его окрестностях ничего
похожего на видение Горды. Вокруг него были только размытые холмы.
Оказалось, что двух больших гор там действительно не было или же, если они
и были, мы не смогли их найти.
Однако в течение двух часов, которые мы провели в этом городе, нас не
оставляло ощущение, что мы знали что-то неопределимое - чувство, которое
временами переходило в уверенность, а затем опять отступало во тьму и
просто в раздражение и замешательство. Посещение этого города странным
образом взволновало нас или же, лучше сказать, что по неизвестным причинам
мы стали очень беспокойными. Я глубоко ушел в совершенно нелогичный
конфликт. Я не помнил, чтобы когда-нибудь останавливался в этом городе, и
все же я мог поклясться, что я не только бывал тут, но даже какое-то время
жил здесь. Это не было отчетливым воспоминанием. Я не помнил улицы или
дома. То, что я ощущал, было смутным, но сильным предчувствием, что нечто
вот-вот прояснится в моем мозгу. Я не знал, что именно, - возможно, просто

<< Пред. стр.

страница 63
(всего 213)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign