LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 184
(всего 213)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

отверстий. Я продолжал визуализировать их как масляный пузырь, который
начинает затягивать меня в свой центр. Это было, как будто центр
открывается и заглатывает меня. И на очень короткие моменты я испытывал

что-то, напоминающее состояние необычной реальности. В результате этого я
страдал от моментов глубокого возбуждения, нетерпения и неудобства. Я
желал скорее прийти к концу экспериментов, как только они начнутся.
Сегодня я поговорил об этом состоянии с доном Хуаном. Я спросил его
совета. Ему, казалось, не было до этого дела, и он велел мне не обращать
внимания на эти опытные ощущения потому, что они бессмысленны и не имеют
никакой ценности. Он сказал, что единственные опытные впечатления, которые
стоят моих усилий и внимания, будут те, в которых я увижу ворону. Любой
другой вид "виденья" будет просто продуктом моих страхов. Он напомнил мне
вновь, что для того, чтобы участвовать в дымке, необходимо вести сильную
спокойную жизнь. Лично я, казалось, достиг опасного порога. Я сказал ему,
что не могу идти дальше. Что-то было действительно пугающим с этими
дымками.
Перебирая картины, которые я помнил из моего галлюциногенного опыта,
я пришел к неизбежному заключению, что я видел мир, который был каким-то
образом структурно отличным от обычного видения. В других состояниях
необычной реальности, которые я прошел, формы и картины, которые я видел,
всегда были в границах моего обычного визуального восприятия. Но ощущение
виденья под влиянием галлюциногенного дымка было не таким же.
Все, что я видел, было передо мной в прямой линии зрения. Ничего не
было сверху или под линией зрения. Каждая картина имела раздражающую
плоскость, и однако же, несмотря на это, большую глубину. Может быть, было
более точным сказать, что картины были конгломератом невероятно ясных
деталей, помещенных в поле другого цвета. Свет в поле двигался, создавая
эффект вращения.
После того, как я старался и напрягался вспомнить, я был вынужден
сказать серию аналогий того, чтобы понять _т_о_, _ч_т_о _я _в_и_д_е_л_.
Лицо дона Хуана, например, выглядело так, как если бы он был погружен в
воду. Вода, казалось, двигалась в непрерывном потоке через его лицо и
волосы. Она так увеличивала их, что я мог видеть каждую пору в его коже
или каждый волосок на его голове, когда я фокусировал на этом свое
внимание. С другой стороны, я видел массы материи, которые были плоскими и
полными углов и краев, но не двигались потому, что в свете, который
исходил из них, не было флуктуации.
Я спросил дона Хуана, что это были за вещи, которые я видел. Он
сказал, что, поскольку это был первый раз, когда я видел, как ворона,
предметы были неясными или неважными, и что позднее, с практикой, я смогу
узнавать все. Я снова поднял вопрос различий, которые я заметил в движении
света.
- Вещи, которые живы, - сказал он, - двигаются внутри, и ворона может
легко видеть, когда что-либо мертвое или готово умереть, потому что
движение останавливается или замедляется вплоть до полной остановки.
Ворона может также сказать, когда что-либо движется очень быстро, и по
этому признаку ворона может сказать, когда что-либо двигается не так, как
надо.
- Но что это значит, когда что-либо движется слишком быстро или не
так, как надо?
- Это означает, что ворона может фактически сказать, чего следует
избегать, а чего искать. Когда что-нибудь двигается слишком быстро внутри,
это означает, что оно готово яростно взорваться или прыгнуть вперед, и
ворона будет избегать этого. Когда оно внутри двигается так, как надо, это
приятное зрелище, и ворона будет искать его.
- Камни двигаются внутри?
- Нет. Ни камни, ни мертвые животные, ни мертвые деревья, но на них
приятно смотреть. Вот поэтому вороны кружатся над мертвыми телами. Им
нравится смотреть на них. Ни один свет не движется внутри их.
- Но когда плоть распадается, разве она не изменяется или не
двигается?
- Да. Но это совсем другое движение. То, что ворона видит, это
миллионы маленьких отдельных светов, двигающихся внутри плоти. Каждая из
движущихся точек имеет свой собственный свет, и вот почему воронам так
нравится это видеть. Это действительно незабываемое зрелище.
- Ты видел это сам, дон Хуан?
- Каждый, кто научится становиться вороной, может видеть это. Ты
увидишь это сам.
В этом месте я задал дону Хуану неизбежный вопрос:
- Я действительно стал вороной? Я имею в виду: любой, кто посмотрит
на меня, примет меня за обычную ворону?
- Нет, ты не можешь думать так, когда имеешь дело с силами о_л_л_и_.
Такие вороны не имеют смысла. И однако же, чтобы стать вороной - это самое
простое из всех дел. Это почти как фокус. В этом мало пользы. Как я уже
сказал тебе, дымок не для тех, кто ищет силу. Он только для тех, кто
старается видеть. Я научился становиться вороной, потому что эти птицы
наиболее эффективны из всех. Никакие другие птицы не беспокоят их, за
исключением, может быть, более крупных голодных орлов. Но вороны летают
группами и могут защитить себя. Люди не беспокоят ворон также, и это
важный момент. Любой человек может распознать большого орла, особенно
необычного орла, или другую крупную необычную птицу, но кому есть дело до
ворон? Ворона в безопасности. Она идеальна по размеру и по природе. Она
может безопасно проникать в любое место, не привлекая внимания. С другой
стороны можно стать львом или медведем, но это довольно опасно. Такие
существа слишком велики, слишком много требуется энергии, чтобы
превратиться в такого. Можно также стать ящерицей или тараканом или даже
муравьем, но это еще более опасно, поскольку крупные животные охотятся за
мелкими.
Я стал спорить и сказал, что то, что он говорит, означает возможность
действительного превращения в ворону, в таракана или во что-либо еще, но
он настаивал на том, что я не понимаю.
- Нужно долгое время, чтобы научиться быть действительно вороной, -
сказал он, - но ты не меняешься и не перестаешь быть человеком. Это нечто
другое.
- Можешь ты мне сказать, что это такое - нечто другое, дон Хуан?
- Нет, сейчас ты уже знаешь сам это. Может быть, если бы ты не боялся
так сойти с ума или потерять свое тело, ты понял бы этот чудесный секрет,
но, может быть, тебе нужно ждать до тех пор, пока ты потеряешь свой страх,
для того, чтобы понять, что я имею в виду.



11

Последнее событие, которое я записал в моих полевых тетрадях, имело
место в сентябру 1965 года. Это было последнее из учений дона Хуана. Я
назвал его "специальное состояние необычной реальности", потому что оно не
было продуктом ни одного из растений, которыми я пользовался раньше.
Казалось, что дон Хуан называл его путем тщательного манипулирования
с намеками на самого себя. Иначе говоря, он вел себя передо мной так ловко
и таким манером, что создал ясное и устойчивое впечатление, что он в
действительности был не он, но кто-то подражающий ему. В результате чего я
испытал глубокое чувство конфликта. Я хотел верить, что это был дон Хуан,
и все же не мог быть в этом уверен. Подоплекой этого конфликта был
сознательный ужас столь острый, что он расстроил мое здоровье на несколько
недель. После этого я думал, что будет мудрым кончить тут же мое учение. Я
никогда с этих пор не был участником вновь. Однако, дон Хуан не перестал
рассматривать меня, как своего ученика. Он рассматривал мой уход лишь как
необходимый период рекапитуляции, еще один шаг учения, который может
длиться бесконечно долго. С этого времени, однако, он никогда больше не
злоупотреблял своим значением.
Я написал подробный отчет о моем последнем опыте почти месяц спустя
после того, как он произошел. Хотя я сделал многочисленные заметки о
периоде затишья на следующий день в часы огромного эмоционального
возбуждения, которое предшествовало наивысшей точке моего ужаса.

Пятница, 29 октября 1965 года.
30 сентября 1965 года я должен был увидеть дона Хуана. В коротких
неглубоких состояниях необычной реальности, которые продолжали иметь
место, несмотря на мои намерения и попытки покончить с этим или снизить
их, как предлагал дон Хуан. Я чувствовал, что мое состояние становится все
хуже, поскольку продолжительность таких состояний все время увеличивалась.
Я начал остро сознавать звук аэропланов. Звук их моторов, когда они
пролетали надо мной, неизбежно захватывая мое внимание, и фиксировали его
до такой точки, что я чувствовал, что я следую за аэропланами, как если бы
я был внутри него или же летел вместе с ним. Это ощущение было столь
раздражающим. Моя невозможность стряхнуть его производила глубокое
нетерпение во мне и неудобство.
Дон Хуан, внимательно выслушав эти детали, заключил, что я страдаю от
потери души. Я сказал, что у меня были эти галлюцинации уже с того
момента, как я стал курить грибы. Но он настаивал на том, что они были
новым приобретением. Он сказал, что раньше я боялся и воображал
бессмысленные вещи, но что сейчас я действительно околдован.
Доказательством был звук улетающих аэропланов, который уносил меня с
собой.
- Обычно, - сказал он, - звук ручья или реки может позвать
околдованного человека, который потерял свою душу, и увести его прочь к
смерти.
Затем он попросил меня описать всю мою деятельность до того, как я
стал испытывать такие галлюцинации. Я перечислил ему все, что я делал,
так, как смог это вспомнить. И из этого моего рассказа он заключил, где
было место, на котором я потерял свою душу.
Дон Хуан, казалось, был полностью захвачен этим. Состояние совершенно
необычное для него. Это естественно увеличило мое восприятие. Он сказал,
что у него нет определенной идеи относительно того, кто поймал мою душу,
но кто бы это ни был, он намеревался, без всякого сомнения, погубить меня
или сделать меня больным. Затем он дал мне точные инструкции относительно
"боевой формы". Это специальная позиция тела, которую следует выдерживать
в то время, как я остаюсь на своем благоприятном месте. Я должен был
поддерживать это положение, которое он назвал формой...
Я спросил его, для чего все это, и с кем я должен воевать. Он
ответил, что он собирается увидеть, кто взял мою душу. И обнаружить,
нельзя ли ее вернуть назад. Тем временем мне следует оставаться на моем
месте до его возвращения. Боевая форма, сказал он, была, фактически,
предосторожностью, если что-нибудь случится в его отсутствие. Ее следует
использовать, если меня атакуют. Она состояла в следующем: нужно было

схватить рукой щиколотку и ляжку моей правой ноги и топать левой ногой в
виде танца, который я должен исполнять, встречая лицом к лицу атакующего.
Он предупредил меня, что эту форму следует принимать лишь в моменты
исключительной опасности, но в то время, когда опасности нет в виду, я
просто должен сидеть, скрестив ноги на своем месте. При обстоятельствах
исключительной опасности, однако, сказал он, я должен обратиться к одному
из последних средств защиты: швырнуть объект во врага. Он сказал мне, что
обычно швыряется объект силы, но поскольку я не обладаю таковым, то я
должен использовать любой небольшой камень, который уляжется мне в ладонь
правой руки. Камень, который я смогу держать, прижимая его к своей ладони
большим пальцем. Он сказал, что такая техника должна использоваться лишь,
если мне без всякого сомнения будет угрожать потеря жизни. Швыряние
объекта должно быть сопровождено боевым криком, кличем, который должен
правильно направить объект к его цели. Он очень возбужденно рекомендовал,
чтобы я был осторожным и сознательным в смысле выкрика, а не использовал
бы его так просто - но лишь при условии чрезвычайной опасности.
Я спросил его, что он имеет в виду под условием чрезвычайной
опасности. Он сказал, что выкрикивание боевого клича, это нечто такое, что
остается с человеком в течение всей его жизни: что это должно быть хорошим
с самого начала и что единственный способ начать это правильно, состоит в
том, чтобы сдерживать абсолютно естественный страх и колебания до тех пор,
пока не будет абсолютно наполнен силой, и тогда клич вырвется с
направлением и силой. Он сказал, что это условие очень серьезно и оно
совершенно необходимо, чтобы издать клич.
Я попросил его объяснить о силе, которая исходит из благоприятного
места. Это сила, которая издает крик. Если такая сила правильно
управляется, то боевой клич будет совершенен.
Я попросил его вновь, чтоб он сказал, что же, по его мнению, может
случиться со мной. Он сказал, что ничего не знает об этом и драматически
упрашивал меня оставаться прикованным к моему месту все то время, которое
потребуется, потому что это было единственной защитой, которую я имел
против всего, что могло случиться. Я испугался. Я попросил его быть более
точным. Он сказал, что все, что он знает, так это то, что я не должен
двигаться ни при каких обстоятельствах. Мне не следует входить в дом или в
кусты. Превыше всего, сказал он, я не должен издавать ни единого звука, не
говорить ни единого слова, даже ему. Он сказал, что я могу петь мои песни
мескалито, если я буду слишком испуганным. И затем он добавил, что я уже
знаю очень много обо всех делах и поэтому меня не нужно предупреждать, как
ребенка, о возможности правильного выполнения всего, что говорится. Его
призывы произвели состояние глубокого беспокойства во мне. Я был уверен,
что он ожидает, что что-то случится. Я попросил его сказать мне, почему он
рекомендует петь песни мескалито и что, по его мнению, может меня
напугать. Он рассмеялся и сказал, что я могу испугаться от одиночества. Он
вошел в дом и закрыл дверь за собой. Я посмотрел на свои часы. Было семь
часов вечера. Я сидел спокойно в течение долгого времени. Не было никаких
звуков из комнаты дона Хуана. Все было спокойно. Было ветрено. Я подумал,
не сбегать ли мне к машине, чтобы достать оттуда ветровое стекло, но не
осмелился этого сделать, нарушив совет дона Хуана. Мне не хотелось спать,
но я был усталым. Холодный ветер не давал мне возможности отдохнуть.
Четыре часа спустя я услышал, что дон Хуан идет вокруг дома. Я
подумал, что он, должно быть, вышел через заднюю дверь, чтобы помочиться в
кусты. Затем он громко крикнул мне:
- Эй, мальчик! Эй, парень, ты мне нужен здесь.
Я чуть не спрыгнул и не побежал к нему. Это был его голос, но не его
тон и не его слова, обычные для него. Дон Хуан никогда не кричал мне: "эй,
парень", поэтому я остался там, где я был, мороз пробежал у меня по спине.
Он вновь начал кричать, используя те же слова или вроде того фразы. Я
слышал, как он идет вдоль стены дома. Он запнулся о кучу дров, как если бы
он не знал, что она там лежит. Затем он подошел к веранде и уселся рядом с
дверью спиной к стене. Он казался более тяжелым, чем обычно. Его движения
не были медленными или неуклюжими, но просто более тяжелыми. Он уселся на
пол, вместо того, чтобы чутко опуститься, как он это делал обычно. Кроме
того, это было не его место, а дон Хуан никогда ни при каких
обстоятельствах не сидел ни на каком другом месте. Затем он вновь
заговорил со мной. Он спросил меня, почему я отказался прийти, когда я был
ему нужен. Он говорил громко. Я не хотел смотреть на него. Он начал
медленно раскачиваться слегка из стороны в сторону. Я изменил свое
положение, приняв боевую форму, которой он научил меня, и повернулся к
нему лицом. Мои мускулы были напряжены и странно застыли. Я не знал, что
заставило меня принять боевую форму, но может быть, это было потому, что я
считал, что дон Хуан старается сознательно напугать меня, создавая
впечатление, что лицо, которое я вижу, в действительности, не является им.
Я чувствовал, что он был очень тщателен в том, чтобы делать непривычное
для того, чтобы поселить сомнения мне в мысли. Я боялся, но все же я еще
чувствовал, что я выше всего этого, потому что, фактически, могу все это
видеть целиком и анализировать всю последовательность. В этот момент дон
Хуан поднялся. Его движения были совершенно незнакомы. Он протянул свои
руки перед собой и толкнул себя вверх, подняв спину в первую очередь.
Затем он схватился за дверь и распрямился, подняв верхнюю часть тела. Я
поразился тому, как глубоко знакомыми были мне его движения. И какое
ужасное чувство он создал, позволив мне видеть дона Хуана, который не
движется, как дон Хуан. Он сделал пару шагов по направлению ко мне. Нижняя
часть его спины поддерживалась его руками, как если бы он пытался
распрямиться, или как если бы у него болела спина. он отдувался и пыхтел.
Его нос, казалось, был заложен. Он сказал, что он собирается взять меня с
собой и велел мне подниматься и следовать за ним. Он пошел в западном
направлении от дома. Я изменил свое положение, чтобы быть лицом к нему. Он
повернулся ко мне. Я не тронулся со своего места. Я был прикован к нему.
Он заревел:
- Эй, парень, я сказал тебе, чтобы ты шел за мной. Если ты не
пойдешь, я потащу тебя.
Он пошел ко мне. Я начал бить свое колено и ляжку и быстро
пританцовывать.
Он подошел к краю веранды прямо передо мной и почти касался меня. В
отчаянии я подготовил свое тело, чтобы принять швыряющее положение, но он
изменил направление и двинулся против меня, к кустам слева от меня. На
одну секунду, когда он уходил прочь, он внезапно повернулся, но я был
лицом к нему. Он скрылся из глаз. Я сохранил боевое положение некоторое
время еще, но, поскольку я не видел его больше, я уселся, скрестив ноги
вновь, со спиной, опирающейся на скалу. Но тут уж я действительно был
напуган. Я хотел убежать, однако же, эта мысль пугала меня еще больше. Я
чувствовал, что я буду полностью в его распоряжении, если он схватит меня
по дороге к машине. Я начал распевать пейотную песню, которую я знал. Но
каким-то образом я чувствовал, что эти песни здесь не имеют силы. Они
служили лишь как успокаивающее, и, однако же, они утихомирили меня. Я пел
их вновь и вновь.
Примерно в 2.45 ночи я услышал шум внутри дома. Я тотчас же изменил
свое положение. Дверь распахнулась, и дон Хуан вышел оттуда. Он хватал
воздух ртом и держался за горло. Он склонился на колени передо мной и
застонал. Он попросил меня высоким стонущим голосом подойти к нему и
помочь ему. Затем он заревел вновь, потребовав, чтобы я подошел к нему. Он
издавал гортанные звуки. Он просил меня подойти и помочь ему, потому что
что-то душило его. Он на четвереньках полз, пока не оказался чуть ли не в
полутора метрах от меня. Он протянул руки ко мне и сказал: "иди сюда".
Затем он поднялся. Его руки были протянуты ко мне. Он, казалось, готов был
схватить меня. Я ударил ногой о землю и схватил щиколотку и ляжку. Я был
вне себя от страха. Он остановился и пошел к краю дома и в кусты. Я
изменил свое положение, чтобы быть лицом к нему. Затем я вновь уселся. Я
не хотел больше петь. Казалось, моя энергия вся ушла. Все мое тело болело.
Все мои мускулы были напряжены и болезненно сокращены. Я не знал, что и
думать. Я не мог принять никакого решения, сердиться ли мне на дона Хуана,
или нет. Я подумывал о том, чтобы прыгнуть на него, броситься на него, но
каким-то образом я знал, что он свалит меня, как букашку. Я действительно
хотел плакать. Я испытывал глубокое отчаяние. Мысль, что дон Хуан
собирается все время пугать меня, заставляла меня чувствовать горе. Я не
мог найти никакой другой причины для этой ужасной игры, этого розыгрыша.
Его движения были столь искусны, что я был в замешательстве. Это было не
так, как если бы он пытался двигаться, как женщина движется, но это было
так, как если бы женщина пыталась двигаться так, как движется дон Хуан. У
меня было впечатление, что она действительно пыталась ходить и двигаться с
сознательностью дона Хуана, но была слишком тяжелой и не имела той
пружинистости, которую имел дон Хуан. Кто бы это ни был передо мной, он
создавал впечатление, как будто более молодая, но более тяжелая женщина
пытается имитировать медленные движения легкого и скорого старого
человека. Эти мысли привели меня в состояние паники. Громко начал кричать
сверчок очень близко от меня. Я отметил богатство его тонов. Я отметил,
что у него баритон. Звук начал затихать вдали. Внезапно все мое тело
взрогнуло. Я принял боевое положение и вновь обратился лицом в
направлении, откуда только что доносился голос сверчка. Звук уносил меня с
собой. Он начал захватывать меня прежде, чем я понял, что он был лишь
похож на пение сверчка. Звук вновь приблизился. Он стал ужасно громким. Я
начал петь свою пейотную песню громче и громче, внезапно сверчок замолк. Я
тотчас же уселся, но продолжал петь. Секунду спустя я увидел фигуру
человека, бегущего по направлению ко мне со стороны противоположной той,
откуда пел сверчок. Я сцепил руки на ноге и начал отчаянно топать пяткой.
Фигура быстро пронеслась мимо, почти коснувшись меня. Она была похожа на
собаку. Я ощутил ужасный страх, настолько сильный, что я прямо онемел. Я
не мог ничего вспомнить из того, что я чувствовал или думал в тот момент.
Утренняя роса освежила. Я почувствовал себя лучше. Каково бы ни было
явление, оно, казалось, прошло. Было уже 5.48 утра, когда дон Хуан открыл
спокойно дверь и вышел наружу. Он потянулся, зевнул и посмотрел на меня.
Он сделал два шага по направлению ко мне, продолжая зевать. Увидев его
глаза, глядящие из полуоткрытых век, я вскочил. Я знал, что кто бы это ни
был или что бы это ни было, но это не дон Хуан. Я схватил небольшой
угловатый камень с земли (он как раз оказался рядом с моей правой рукой),
я не взглянул на него, я просто держал его, прижимая большим пальцем и
вытянутыми остальными четырьмя пальцами, я принял ту форму, которой дон
Хуан научил меня. Я чувствовал огромную силу, наполняющую меня через
какие-то секунды. Затем я вскочил и швырнул камень в него. Я думаю, что
это был чудесный выкрик. В тот момент мне не было дела, жив я или мертв; я
чувствовал, что крик был зрелым по своей силе. Он был пронзительный и
длинный и, фактически, направил мою руку. Фигура передо мной заколебалась
и вскрикнула и исчезла в сторону дома, в кустах, примыкающих к нему.
Потребовалось несколько часов, чтобы я успокоился. Я больше не мог
сидеть. Я продолжал топтаться на том же самом месте. Мне приходилось
дышать через рот, чтобы захватить достаточно воздуха. В одиннадцать часов
утра дон Хуан вышел вновь. Я собирался вскочить, но его движения были его
движениями.
Он прошел прямо к своему месту и уселся в своей обычной знакомой
позе. Он взглянул на меня и улыбнулся. Это был дон Хуан. Я подошел к нему
и вместо того, чтобы рассердиться, поцеловал его руку. Я действительно
верил, что это не он создавал тот драматический эффект, но что это кто-то,
подражая ему, хотел причинить мне вред или убить меня.
Разговор начался с рассуждений о идентичности, о личности той
женщины, которая захватила мою душу. Тогда дон Хуан попросил меня
рассказать ему все детали моего опыта, который я испытал. Я кратко изложил
ему всю последовательность событий очень рассудительным образом. Он все
время смеялся, как если бы это была шутка. Когда я закончил, он сказал:
- Ты действовал отлично. Ты выиграл битву за свою душу. Но это дело
более серьезное, чем я думал. Твоя жизнь не стоила и гроша прошлой ночью.
Это счастье, что ты научился чему-то в прошлом. Если бы у тебя не было
такой тренировки, то ты был бы сейчас уже мертвым, потому что, кто бы это
ни был, кого ты видел прошлой ночью, но он хотел покончить с тобою.
- Но как возможно это, дон Хуан, что она может принять твою форму?
- Очень просто. Она диаблеро, и имеет хорошего помощника с другой
стороны. Но она была не слишком ловкой в принятии моей формы, и ты
разгадал ее трюк.
- Помощник с другой стороны, - это то же самое, что о_л_л_и ?
- Нет, помощник - это помощь диаблеро. Помощник - это дух, который
живет с другой стороны мира и помогает диаблеро вызывать болезни или боль.
Она помогает ему убивать.
- Может ли диаблеро иметь также о_л_л_и_, дон Хуан?
- Именно диаблеро и имеют о_л_л_и_, но прежде, чем диаблеро может
приручить о_л_л_и_, он обычно имеет помощника, чтобы помогать ему в его
задачах.
- А как насчет женщины, которая приняла твою форму, дон Хуан? Она
имеет только помощника и не имеет о_л_л_и ?
- Я не знаю, имеет ли она о_л_л_и или нет. Некоторым людям не
нравится сила о_л_л_и и они предпочитают помощника. Приручить о_л_л_и -
это трудная работа. Куда легче заполучить помощника с другой стороны.
- Как ты думаешь, я могу получить помощника?
- Чтобы узнать это, ты должен еще многому научиться. Мы снова у
самого начала. Почти также, как в самый первый день, когда ты пришел ко
мне и попросил научить тебя мескалито. И я не мог этого, потому что ты не
понял бы. Та, другая сторона - это мир диаблеро. Я думаю, что лучше будет
рассказать тебе мои собственные чувства таким же образом, как мой
бенефактор рассказал мне свои. Он был диаблеро и воин. Его жизнь была
весьма склонной к силе и насилию мира, но я не отношусь ни к тому, ни к
другому - такова моя натура. Ты видел мой мир с самого начала. Что
касается того, чтобы показать тебе мир моего бенефактора, то я смогу
только подвести тебя к двери и ты будешь тогда решать сам. Тебе нужно
научиться тому, чтобы предпринимать свои собственные усилия. Я должен
согласиться теперь, что я сделал ошибку. Намного лучше, как я теперь вижу,
начинать путь, как я это делал сам. Тогда легче понять, как проста и в то
же время, как глубока разница. Диаблеро - это диаблеро, а воин - это воин.
Или же человек может быть и тем, и другим. Есть достаточно много людей,
которые являются и тем и другим. Но человек, который только проходит по
путям жизни, является всем. Сегодня я не воин, и не диаблеро. Для меня
есть только прохождение по путям, которые могут иметь сердце. Там я
путешествую, и единственной стоящей задачей для меня является пройти их
полную длину. Я там я путешествую, глядя, глядя, бездыханно.
Он сделал паузу. Его лицо отражало любопытные настроения. Он,
казалось, был необычайно серьезен. Я не знал, что спросить или что
сказать. Он продолжал:
- Одна из частых вещей, которой надо научиться, - это как пройти к
трещине между мирами и как войти в другой мир. Имеется трещина между двумя
мирами: миром диаблеро и миром живых людей. Есть место, где два мира
наползают один на другой. Трещина там. Она открывается и закрывается, как
дверь на ветру. Чтобы попасть туда, человек должен развить свою волю. Он
должен, я хочу сказать, развить непреодолимое желание к этому. Неуклонное
решение. Он должен это сделать без помощи какой-либо силы или какого-либо
человека. Человек должен сам по себе рассуждать и желать вплоть до того

<< Пред. стр.

страница 184
(всего 213)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign