LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 161
(всего 213)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

которых он не уверен, - сказал он, - и поэтому все является колдовством.
Но от этого тебе не лучше. Ты также хочешь объяснить все своим способом,
но ты не уверен в каждом своем объяснении.



8

Дон Хуан спросил меня внезапно, думал ли я уезжать домой в конце
недели. Я сказал, что я намеревался уехать в понедельник утром. Мы сидели
под его рамада в полдень в субботу, 18 января, отдыхая после долгой
прогулки по окрестным холмам. Дон Хуан встал и вошел в дом. Немного
погодя, он позвал меня внутрь. Он сидел посреди комнаты и положил мою
соломенную циновку перед собой. Он предложил мне сесть и, не говоря ни
слова, развернул свою трубку, вынул ее из футляра, наполнил ее чашку своей
курительной смесью и зажег ее. Он даже принес в комнату глиняный поднос,
наполненный мелкими углями.
Он не спросил меня, хочу ли я курить. Он только вручил мне трубку и
велел мне курить. Я не колебался. Дон Хуан, очевидно, определил мое
настроение верно: мое непреодолимое любопытство к стражу должно было быть
очевидным ему. Я не нуждался в каком-либо уговаривании и нетерпеливо
выкурил всю трубку.
Реакции, которые я имел, были подобны тем, что я имел раньше. Дон
Хуан также возобновил во многом в той же манере. На этот раз, однако,
вместо того, чтобы помогать мне делать это, он только велел мне опереть
мою правую руку на циновку и лечь на левый бок. Он предложил, чтобы я сжал
кулак, если это даст мне лучший упор.
Я сжал кулак моей правой руки, так как я нашел, что это было легче,
чем повернуть к полу ладонь, когда лежишь своим весом на ней. Я не спал; я
чувствовал сильное тепло некоторое время, а затем потерял всякое чувство.
Дон Хуан лег со своей стороны напротив меня; его правое предплечье
опиралось на его локоть и подпирало его голову подобно подушке. Все было
совершенно спокойно, даже мое тело, в котором тогда отсутствовали
тактильные ощущения. Я чувствовал большое удовлетворение.
- Хорошо, - сказал я.
Дон Хуан поспешно встал.
- Не смей начинать с этой чепухи, - сказал он убедительно. - Не
говори. Говоря, ты совершенно потеряешь энергию, и тогда сраж раздавит
тебя, как ты прихлопываешь комара.
Он, должно быть, подумал, что его улыбка была забавной, потому что он
начал смеяться, но внезапно остановился.
- Не разговаривай, пожалуйста, не разговаривай, - сказал он с
серьезным выражением лица.
- Я не собирался ничего говорить, - сказал я, и я действительно не
хотел говорить это.
Дон Хуан встал. Я видел его уходящим к западной стороне его дома.
Мгновением позже я заметил, что на мою циновку села мошка, и это наполнило
меня такой тревогой, какой я не испытывал прежде. Это была смесь
приподнятого настроения, страдания и страха. Я полностью сознавал, что
передо мной собиралось развернуться что-то трансуендентальное - мошка,
которая охраняла другой мир. Это была нелепая мысль; я почувствовал себя
подобно громко смеющемуся, но затем я осознал, что мое приподнятое
настроение отвлекло меня, и я готов был упустить переходный период,
который я хотел сделать ясным. В моей предыдущей попытке увидеть стража я
смотрел на мошку вначале своим левым глазом, а затем я почувствовал, что я
встал и смотрел на нее обоими глазами, но я не сознавал, как произошел
этот переход.
Я увидел мошку, кружившуюся вокруг циновки перед моим лицом, и понял,
что смотрю на нее обоими глазами. Она подлетела очень близко; в этот
момент я не мог видеть ее обоими глазами больше и перевел зрение на мой
левый глаз, который был на уровне земли. В мгновение, когда я изменил
фокус, я также почувствовал, что я выпрямил мое тело полностью в
вертикальное положение и смотрел на невероятно огромное животное. Оно было
блестяще черным. Его перед был покрыт длинными, черными, коварными
волосами, которые выглядели подобно шипам, проходящим сквозь щели какой-то
блестящей, лоснящейся чешуи. Волосы были расположены пучками. Его тело
было массивным, толстым и круглым. Его крылья были широкими и короткими по
сравнению с длиной его тела. У него были два выпуклых глаза и длинное
рыло. В это время оно смотрело на меня подобно аллигатору. Оно, казалось,
имело длинные уши, или, возможно, рога, и оно сочилось.
Я старался изо всех сил фиксировать свой пристальный взгляд на нем, и
затем стал полностью сознавать, что я не мог смотреть на него тем же самым
путем, каким я обычно смотрел на вещи. Я имел странную мысль: глядя на
тело стража, я чувствовал, что каждая отдельная часть его была независимо
живой, как были живыми глаза людей. Я понял тогда в первый раз в моей
жизни, что глаза были единственной частью человека, которая могла показать
мне, живой он или нет. Страж, с другой стороны, имел "миллион глаз".
Я подумал, что это было замечательной находкой. Перед этим опытом я
размышлял о сравнениях, которые могли описать "искажения" этого
превращения мошки в гигантского зверя; и я подумал, что хорошим сравнением
было бы "как будто смотришь на насекомое через увеличительные линзы
микроскопа". Но это было не так. Очевидно, вид стража был намного более
сложным, чем выглядело увеличенное насекомое.
Страж начал кружиться передо мной. На один момент он остановился, и я
почувствовал, что он смотрит на меня. Тогда я заметил, что он не
производил звука. Танец стража был молчаливым. Благоговейность была в его
появлении: в его выпуклых глазах, в его угрожающей морде, в его
сочливости, в его коварных волосах, и больше всего в его невероятном
размере. Я очень близко наблюдал, как он двигал крыльями, как он
видрировал ими без звука. Я наблюдал, как он тормозил над землей подобно
необычному конькобежцу.
Рассматривая это кошмарное создание передо мной, я действительно
чувствовал ликование. Я действительно верил, что я открыл тайну одолеть
его. Я подумал, что страж был только движущейся картиной на немом экране;
он не мог причинить мне вред - он только выглядел ужасающим.
Страж стоял, тем не менее, повернувшись ко мне; внезапно он
завибрировал своими крыльями и повернулся кругом. Его спина выглядела
подобно блестящему окрашенному панцирю; ее сияние было ослепительным, но
оттенок был отвратительным - это был мой неблагоприятный цвет.
Страж некоторое время оставался повернутый ко мне спиной, а затем,
замахав своими крыльями, снова ускользнул из вида.
Я был поставлен перед очень необычной дилеммой. Я честно верил, что я
одолел его пониманием того, что он изображал только картину ярости. Моя
вера была, возможно, благодаря настойчивому утверждению дона Хуана, что я
знал больше, чем я хотел признаться. Во всяком случае, я чувствовал, что я
победил стража, и путь был свободен. Однако, я не знал, как продолжать.
Дон Хуан не сказал мне, что делать в таком случае. Я попытался повернуться
и посмотреть сзади, но я не мог двигаться. Однако, я очень хорошо мог
видеть главную часть 180-градусного пространства перед моими глазами. Я
то, что я видел, было неясным, бледно-желтым горизонтом, он казался газом.

Лимонный оттенок однообразно закрывал все, что я мог видеть. Казалось, что
я был на плато, наполненном парами серы.
Внезапно страж показался снова точкой на горизонте. Он сделал широкий
круг, прежде чем остановиться передо мной; его рот был широко открыт,
подобно огромной пещере; он не имел зубов. Он вибрировал своими крыльями
мгновение, а затем атаковал меня. Он действительно атаковал меня подобно
быку, и своими гигантскими крыльями он замахал у моих глаз. Я закричал с
болью, а затем взлетел, или, скорее, почувствовал, что я бросился вверх и
прошел, паря, за стража, за желтоватое плато в другой мир, в мир людей, и
я обнаружил себя стоящим посреди комнаты дона Хуана.

19 января 1969 года.
- Я действительно думал, что я одолел стража, - сказал я дону Хуану.
- Ты, должно быть, ошибаешься, - сказал он.
Дон Хуан не говорил ни одного слова мне с прошлого дня, и я не
понимал этого. Я был погружен в род мечтательности, я снова почувствовал,
что если бы я смотрел внимательно, то я был бы способен "видеть". Но не
видел ничего особенного. Молчание, однако, чрезвычайно расслабляло меня.
Дон Хуан попросил рассказать порядок моего переживания, и то, что
особенно интересовало его, это цвет, который я видел на спине стража. Дон
Хуан вздохнул и, казалось, был действительно озабочен.
- Тебе повезло, что на спине стража был цвет, - сказал он с серьезным
лицом. - будь он на передней части его тела или, еще хуже, на его голове,
ты был бы мертв теперь. Ты не должен пытаться _в_и_д_е_т_ь_ стража
когда-либо снова. Не для твоего темперамента проходить эту плоскость;
однако, я убежден, что ты мог пройти через нее. Но не будем говорить об
этом больше. Это был только один из возможных путей.
Я обнаружил необычную тяжесть в тоне дона Хуана.
- Что случится со мной, если я попытаюсь _у_в_и_д_е_т_ь_ стража
снова?
- Страж удалит тебя, - сказал он. - Он возьмет тебя в свой рот и
унесет тебя в тот план и оставит тебя там навсегда. Очевидно, что страж
знал, что это не для твоего темперамента, и предупредил тебя не являться.
- Как, ты думаешь, страж узнал это?
Дон Хуан посмотрел на меня долгим, пристальным взглядом. Он пытался
сказать что-то, но отказался, как будто он не мог найти правильных слов.
- Я всегда падаю от твоих вопросов, - сказал он, улыбаясь, - ты
действительно не думаешь, когда спрашиваешь меня это, так?
Я протестовал и вновь подтвердил, что я озадачен тем, что страж знал
мой темперамент.
Дон Хуан имел необычный блеск в глазах, когда он говорил:
- И ты даже ничего не упомянул о своем темпераменте стражу?!
Его тон был настолько комически серьезен, что мы оба рассмеялись.
После этого, однако, он сказал, что страж, будучи хранителем, караульным
того мира, знал много секретов, которыми брухо имел право делиться.
- Это один путь брухо _в_и_д_е_т_ь_, - сказал он. - Но это не будет
твоей областью, поэтому нет смысла говорить об этом.

- Курение - единственный способ _в_и_д_е_т_ь_ стража? - спросил я.
- Нет. Ты можешь также _в_и_д_е_т_ь_ его и без этого. Есть множество
людей, которые могут делать это. Я предпочитаю курить, потому что это
более эффективно и наименее опасно для меня. Если ты пытаешься
в_и_д_е_т_ь_ стража без помощи курения, есть возможность, что ты можешь
задержаться в выходе из этого пути. В твоем случае, например, очевидно,
что страж предупредил тебя, когда он повернулся своей спиной так, чтобы ты
мог видеть враждебный цвет. Затем он улетел; но, когда он прилетел назад,
ты был еще там, поэтому он напал на тебя. Однако, ты был подготовлен и
прыгнул. Дымок дал тебе защиту, в которой ты нуждался; если бы ты пошел в
тот мир без его помощи, ты не смог бы избавиться от схватывания стражем.
- Почему не смог бы?
- Твои движения были бы слишком медленными. Чтобы уцелеть в том мире,
ты должен быть таким же быстрым, как молния. Это было моей ошибкой уйти из
комнаты, но я не хочу тебе говорить ничего больше. Ты болтун, поэтому ты
говоришь даже против своего желания. Будь я там с тобой, я бы оторвал твою
голову. Ты выпрыгнул сам, что было даже лучше; однако, я, скорее, не
рисковал бы так; страж - это не что-нибудь, с чем бы ты мог забавляться.



9

В течение трех месяцев дон Хуан систематически избегал разговора о
страже. Я посетил его четыре раза в течение этих месяцев; он вовлекал меня
в текущие поручения для него каждый раз, и когда я выполнял поручения, он
просто велел мне уезжать домой. 24 апреля 1969 года, когда я в четвертый
раз был в его доме, я, наконец, заговорил с ним после того, как мы поели и
сидели возле его глиняной печки. Я сказал ему, что он делал что-то
несоответственное мне; я был готов учиться, и, тем не менее, он даже не
хотел меня вернуть. Я должен был очень сильно напрягаться, чтобы побороть
свое отвращение к использованию галлюциногенных грибов, и я чувствовал,
как он сам сказал, что я не должен терять время.
Дон Хуан явно слушал мои жалобы.
- Ты еще слаб, - сказал он. - ты торопишься, когда ты должен ждать,
но ты ждешь, когда ты должен торопиться. Ты слишком много думаешь. Теперь
ты думаешь, что нельзя терять время. Недавно ты думал, что ты не хотел
курить ничего больше. Твоя жизнь - такая же проклятая неопределенность; ты
недостаточно плотен, чтобы встретиться с дымком. Я отвечаю за тебя, и я не
хочу, чтобы ты умер, подобно проклятому дураку.
Я почувствовал смущение.
- Что я могу сделать, дон Хуан? У меня большое нетерпение.
- Живи, как воин! Я говорил тебе уже, что воин берет ответственность
за свои действия, за самые тривиальные из своих действий. Ты проявляешь
свои мысли, и это неправильно. Ты потерпел неудачу со стражем из-за своих
мыслей.
- Как я потерпел неудачу, дон Хуан?
- Ты думаешь обо всем. Ты думал о страже, и поэтому ты не смог
победить его. В первую очередь, ты должен жить, как воин. Я думаю, что ты
понял это очень хорошо.
Я хотел вставить что-нибудь в свою защиту, но он показал жестом,
чтобы я молчал.
- Твоя жизнь довольно трудна, - продолжал он. - Фактически, твоя
жизнь труднее, чем учеников Хенаро Паблито или Нестора, и все же они
видят, а ты нет. Твоя жизнь труднее, чем у Элихио, а он, вероятно,
у_в_и_д_и_т_ раньше тебя. Это расстраивает меня. Даже Хенаро не может
пережить этого. Ты честно выполнил все, что я говорил тебе делать. Все,
чему мой бенефактор научил меня на первой ступени обечения, я передал
тебе. Правило верное, шаги не могут быть изменены. Ты сделал все, что
нужно было сделать, и все же ты не _в_и_д_и_ш_ь_; но тем, кто _в_и_д_и_т_,
подобно Хенаро, кажется, будто ты _в_и_д_и_ш_ь_. Я полагаюсь на это, и я
обманываюсь. Ты вертишься вокруг и ведешь себя, как идиот, который не
в_и_д_и_т_, что, конечно, является правильным для тебя.
Слова дона Хуана причинили мне глубокое страдание. Я не знаю, почему,
но я был близко к слезам. Я начал рассказывать о своем детстве, и волна
жалости к себе охватила меня. Дон Хуан пристально посмотрел на меня на
секунду и отвел глаза. В них был пронзительный блеск. Я почувствовал, что
он захватил меня своими глазами. У меня было ощущение, что две руки
ласково сжали меня, и я ощутил непонятное волнение, нетерпеливое желание,
приятное отчаяние в области моего солнечного сплетения. Я стал сознавать
свою брюшную область. Я ощутил там жар. Я не мог говорить связно больше и
забормотал, затем я перестал говорить совсем.
- Возможно, это обещание, - сказал дон Хуан после долгой паузы.
- Извините.
- Обещание, которое ты дал однажды давным давно.
- Какое обещание?
- Ты, может быть, можешь сказать мне это. Ты помнишь это, нет?
- Нет.
- Ты обещал что-то очень важное однажды. Я думал, что, может быть, ты
обещал охранять себя от _в_и_д_е_н_и_я_.
- Я не знаю, о чем ты говоришь.
- Я говорю об обещании, которое ты дал! Ты должен помнить его.
- Если ты знаешь, что было обещание, почему ты не скажешь мне, дон
Хуан?
- Нет. Не будет никакой пользы сказать тебе это.
- Было ли это обещанием, которое я сделал себе?
На мгновение я подумал, что он, может быть, ссылается на мое решение
оставить ученичество.
- Нет. Это что-то, что имело место очень давно, - сказал он.
Я засмеялся, потому что я был уверен, что дон Хуан играет со мной
какую-то игру. Я почувствовал озорство. У меня было ощущение приподнятого
настроения при мысли, что я могу дурачить дона Хуана, который, как я был
убежден, знал так же мало, как и я, о подозреваемом обещании. Я был
уверен, что он ловил рыбу в темноте и пытался импровизировать. Мысль
потакать ему доставляла мне удовольствие.
- Было ли оно чем-то, что я обещал моему дедушке?
- Нет, - сказал он, и глаза его заблестели. - Также не то, что ты
обещал своей бабушке.
Смешная интонация, которую он придал слову "бабушка", заставила меня
засмеяться. Я подумал, что дон Хуан ставил мне ловушку, но я хотел играть
игру до конца. Я начал перечислять всех возможных людей, кому я мог бы
обещать что-нибудь очень важное. О каждом он сказал нет. Затем он перевел
разговор к моему детству.
- Почему твое детство было печальным? - спросил он с серьезным
выражением.
Я сказал ему, что мое детство в действительности было не печальным,
но, может быть, немного трудным.
- Каждое ощущение - это путь, - сказал он, посмотрев на меня снова. -
я также был очень несчастлив и боязлив, когда я был ребенком. Трудно быть
индейским ребенком, очень трудно. Но память о том времени не имеет больше
значения для меня, раньше было трудно. Я перестал думать о трудности моей
жизни как раз перед тем, как я научился _в_и_д_е_т_ь_.
- Я также не думаю о своем детстве, - сказал я.
- Тогда почему это делает тебя печальным? Почему ты хочешь плакать?
- Я не знаю. Возможно, когдя я думаю о себе, как о ребенке, я
чувствую жалость к себе и ко всем близким людям. Я чувствую себя
беспомощным и печальным.
Он пристально посмотрел на меня, и снова в области живота я отметил
необычайное ощущение двух рук, схимающих его. Я отвел свои глаза, а затем
быстро взглянул назад на него. Он смотрел в пространство мимо меня; его
глаза были затуманены, без фокуса.
- Это было обещанием твоего детства, - сказал он после короткого
молчания.
- Что я обещал?
Он не отвечал. Его глаза были закрыты. Я невольно улыбнулся; я знал,
что он чувствовал свой путь в темноте; однако, я несколько потерял свое
первоначальное стремление шутить с ним.
- Я был тощим ребенком, - продолжал он, - и я всегда боялся.
- Таким же был я, - сказал я.
- То, что я помню больше всего, это ужас и печаль, которые я
чувствовал, когда мексиканские солдаты убили мою мать, - сказал он тихо,
как будто его память была еще мучительной. - она была бедной и покорной
индианкой. Может быть, это было лучше, что ее жизнь была кончена тогда. Я
хотел быть убитым с ней, потому что я был ребенком. Но солдаты поймали и
избили меня. Когда я бросился на тело моей матери, они ударили меня по
рукам хлыстом и разбили пальцы. Я не чувствовал никакой боли, но я не мог
хватать больше, а затем они оттащили меня.
Он перестал говорить. Его глаза были еще закрыты, и я мог обнаружить
очень незаметное дрожание его губ. Глубокая печаль начала охватывать меня.
Картины моего собственного детства нахлынули на меня.
- Сколько лет было тебе, дон Хуан? - спросил я, просто чтобы
возместить печаль во мне.
- Может быть, семь. Это было время великих войн яки. Мексиканские
солдаты напали на нас неожиданно, когда моя мать готовила пищу. Она была
беспомощной женщиной. Они убили ее безо всякого повода. Не было никакой
разницы в том, что она умерла так, и действительно нет, и, тем не менее,
для меня она есть. Я не могу сказать себе, почему, однако; она просто
есть. Я думал, что они убили моего отца также, но это было не так. Он был
ранен. Позже они посадили нас в поезд, подобно скоту, и закрыли дверь.
Несколько дней они держали нас там в темноте, как животных. Они держали
нас живыми кусками пищи, которые они бросали время от времени в вагон.
Мой отец умер от ран в этом вагоне. Он стал бредить от боли и
лихорадки, и продолжал говорить мне, что я должен выжить. Он продолжал
говорить мне это до самого последнего момента своей жизни.
Люди позаботились обо мне; они накормили меня; старая женщина
знахарка скрепила сломанные кости моей руки. И, как ты видишь, я жив.
Жизнь была ни хорошей, ни плохой для меня; жизнь была трудной. Жизнь
трудна, и для ребенка она иногда сам ужас.
Мы очень долго молчали. Возможно, час прошел в полной тишине. У меня
были очень спутанные чувства. Я был несколько удручен, но, однако, я не
мог сказать, почему. Я переживал чувство угрызения совести. Перед этим я
хотел потакать дону Хуану, но он внезапно поменялся ролями к его прямой
выгоде. Это было просто и выразительно и произвело во мне необычное
чувство. Мысль о ребенке, испытывающем боль, всегда была повышенно
чувствительным предметом для меня. В мгновение мои чувства проникновения к
дону Хуану открыли путь ощущению отвращения к себе. Я действительно
принял, как будто жизнь дона Хуана была просто клиническим случаем. Я был
на грани вскрытия моих заметок, когда дон Хуан ткнул меня пальцем в икру
ноги, чтобы привлечь мое внимание. Он сказал, что он "видел" свет насилия
вокруг меня, и поинтересовался, не собираюсь ли я начать бить его. Его
смех восхитительно прервался. Он сказал, что я поддавался вспышкам
насильственного поведения, но что, в действительности, я не был плохим и
что долгое время насилие было против меня самого.
- Ты прав, дон Хуан, - сказал я.
- Конечно, - сказал он, смеясь.
Он убедил меня рассказать о своем детстве. Я начал рассказывать ему о
своих годах страха и одиночества, увлекся описанием того, что, я думал,
было моей потрясающей борьбой, чтобы выжить и утвердить свой дух. Он
рассмеялся при метафоре об "утверждении моего духа".
Я рассказывал долго. Он слушал с серьезным выражением. Затем, в один
момент его глаза "прижали" меня снова, и я перестал говорить. После
секундной паузы он сказал, что никто никогда не унижал меня и что была
причина того, что я не был в действительности плохим.
- Ты не потерпел поражения, все же, - сказал он.
- Он повторил утверждение четыре или пять раз, поэтому я почувствовал
необходимость спросить его, что он подразумевал под этим. Он объяснил, что
потерпеть поражение было условием жизни, которое было неизбежным. Люди или
побеждали, или терпели поражение, и, в зависимости от этого, они
становились преследователями или жертвами. Эти два условия преобладали,
пока человек не начинал _в_и_д_е_т_ь_; _в_и_д_е_н_и_е_ рассеивало иллюзию
победы, поражения или страдания. Он добавил, что я научусь _в_и_д_е_т_ь_,
когда я одержу победу над памятью униженного существа.
Я запротестовал, что я не был и никогда не был победителем в
чем-нибудь; и что моя жизнь была, пожалуй, поражением.
Он засмеялся и бросил свою шляпу на пол.
- Если твоя жизнь является таким поражением, наступи на мою шляпу, -
вызвал он меня в шутку.
Я чистосердечно доказывал свое. Дон Хуан стал серьезным. Его глаза
сузились до тонких щелок. Он сказал, что я думал, что моя жизнь была
поражением, по другим причинам, нежели само поражение. Затем он быстро и
совершенно неожиданно взял мою голову в свои руки, зажав ладонями мои
виски. Его глаза стали сильными, когда он взглянул в меня. Без испуга я
сделал глубокий вдох ртом. Он позволил моей голове откинуться против
стены, пристально глядя на меня. Он выполнил свои движения с такой
скоростью, что некоторое время, пока он не ослабил и не откинул удобно
против стены, я был еще на середине глубокого вдоха. Я почувствовал
головокружение, неловкость.
- Я _в_и_ж_у_ маленького мальчика, - сказал дон Хуан после паузы.
Он повторил это несколько раз, как будто я не понимал. У меня было
чувство, что он говорил обо мне, как о маленьком кричащем мальчике,
поэтому я не обратил действительного внимания на это.
- Эй! - сказал он, требуя моего полного внимания. - я _в_и_ж_у
маленького кричащего мальчика.
Я спросил его, был ли этот мальчик мной. Он сказал, нет. Тогда я
спросил его, было ли это видение моей жизни или просто памятью из его
соственной жизни. Он не ответил.
- Я _в_и_ж_у_ маленького мальчика, - продолжал он. - он кричит и
кричит.
- Я знаю этого мальчика? - спросил я.
- Да.
- Он мой маленький мальчик?
- Нет.
- Он кричит теперь?
- Он кричит теперь, - сказал он с уверенностью.
Я подумал, что дон Хуан видел кого-то, кого я знал, кто был маленьким
мальчиком и кто в этот самый момент кричал. Я назвал по именам всех детей,
которых я знал, но он сказал, что те дети не имели отношения к моему
обещанию, а ребенок, который кричал, имел очень большое отношение к нему.
Утверждение дона Хуана казалось нелепым. Он сказал, что я обещал
что-то кому-то в моем детстве и что ребенок, который кричал в этот самый
момент, имел большое отношение к моему обещанию. Я говорил ему, что в этом
нет смысла. Он спокойно повторял, что он "видел" маленького мальчика,
кричащего в этот момент, и что маленькому мальчику было больно.
Я старался подогнать его утверждения под какой-нибудь вид правильного
образа, но я не мог установить их связь с чем-нибудь, что я сознавал.
- Я отказываюсь, - сказал я, - потому что я не помню, что я давал
важное обещание кому-нибудь, меньше всего ребенку.
Он прищурил глаза снова и сказал, что этот особенный ребенок, который
кричал точно в этот момент, был ребенок моего детства.
- Он был ребенок во время моего детства, и он, тем не менее, кричит
теперь? - спросил я.

<< Пред. стр.

страница 161
(всего 213)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign