LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 158
(всего 213)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

это. Однако, я не могу вернуть 40 потерянных лет".
Я сказал дону Хуану, что мой конфликт возник из тех сомнений, в
которые меня бросили его слова о контролируемой глупости.
- Если ничего в действительности не имеет значения, - сказал я, - то
став человеком знания, невольно окажешься таким же пустым, как мой друг, и
не в лучшем положении, чем он.
- Это не так, - сказал дон Хуан отрывисто. - твой друг одинок, потому
что умрет без _в_и_д_е_н_ь_я_. В его жизни он просто состарился и теперь у
него должно быть еще больше жалости к самому себе, чем когда-либо ранее.
Он чувствует, что выбросил 40 лет, потому что гнался за победами, а
находил поражения. Он никогда не узнает, что быть победителем или быть
побежденным - одно и то же. Значит, теперь ты боишься меня, так как я
сказал тебе, что ты равнозначен всему остальному. Ты впадаешь в детство.
Наша судьба, как людей - учиться, и идти к знанию следует также, как идти
на войну. Я говорил тебе это бессчетное число раз. К знанию или на войну
идут со страхом, с уважением, с сознанием того, что идут на войну. И с
абсолютной уверенностью в себе. Вложи свою веру (доверие) в себя, а не в
меня...
И поэтому ты теперь испуган пустотой жизни твоего друга. Но нет
пустоты в жизни человека знания - я говорю тебе. Все наполнено до краев.
Все наполнено до краев, и все равно, не как для твоего друга, который
просто состарился. Когда я говорю тебе, что ничего не имеет значения, я
имею в виду не то, что имеет он. Для него его битва жизни не стоила
усилий, потому что он побежден. Для меня не существует ни победы, ни
поражения, ни пустоты. Все наполнено до краев, и все равно, и моя битва
стоила моих усилий. Для того, чтобы стать человеком знания, надо быть
воином, а не хныкающим ребенком. Нужно биться и не сдаваться до тех пор,
пока не станешь _в_и_д_е_т_ь_ лишь для того, чтобы понять тогда, что
ничего не имеет значения.
Дон Хуан помешал в горшке деревянной ложкой. Еда была готова. Он снял
горшок с огня и поставил его на четырехугольное кирпичное сооружение,
которое он возвысил у стены и которое служило, как полка или как стол.
Ногой он подтолкнул два небольших ящика, служивших удобными стульями,
особенно, если прислониться к стене спиной. Он знаком пригласил меня
садиться и затем налил миску супу. Он улыбался. Его глаза сияли, как если
бы ему в самом деле нравилось мое присутствие.
Он мягко пододвинул миску ко мне. В его жесте бвло столько тепла и
доброты, что это, казалось, было просьбой восстановить к нему мое доверие.
Я чувствовал себя идиотски. Я попытался сменить свое настроение,
разыскивая свою ложку, и не мог ее найти. Суп был слишком горячим, чтобы
пить его прямо из миски, и пока он остывал, я спросил дона Хуана, означает
ли его контролируемая глупость, что человеку знания никто больше не может
нравиться. Он перестал есть и засмеялся.
- Ты слишком заботишься о том, чтобы нравиться людям или чтобы любить
их самому, - сказал он. - человек знания любит и все. Он любит что хочет
или кого хочет, но он использует свою контролируемую глупость для того,
чтобы не заботиться об этом. Противоположность тому, что ты делаешь
теперь. Любить людей или быть любимым людьми - это далеко не все, что
можно делать, как человек.
Он некоторое время смотрел на меня, склонив голову на бок.
- Думай над этим, - сказал он.
- Есть еще одна вещь, о которой я хочу спросить тебя, дон Хуан. Ты
говорил, чтобы смеяться, надо _с_м_о_т_р_е_т_ь_ глазами, но я считаю, что
мы смеемся потому, что мы думаем. Возьми слепого человека - он тоже
смеется.
- Нет, слепые не смеются, их тела сотрясаются немного с треском
смеха. Они никогда не смотрели на смешные грани мира и должны воображать
их себе. Их смех - это не хохот.
Больше мы не говорили. У меня было хорошее самочувствие о ощущение
счастья. Мы ели в молчании; затем дон Хуан начал смеяться. Я использовал
сухой прутик, чтобы подносить овощи ко рту.

4 октября 1968 г.
Сегодня я выбрал время и спросил дона Хуана, не возражает ли он
поговорить еще о _в_и_д_е_н_ь_и_. Он, казалось, секунду размышлял, затем
улыбнулся и сказал, что я опять втянулся в свою рутину: говорить вместо
того, чтобы делать.
- Если ты хочешь _в_и_д_е_т_ь_, тебе следует дать дымку унести тебя,
- сказал он с ударением. - я больше не хочу говорить об этом.
Я помогал ему чистить сухие растения. Долгое премя мы работали в
полном молчании. Когда я вынужден долго молчать, я всегда чувствую себя
очень восприимчивым, особенно в присутствии дона Хуана. Наконец, я не
выдержал и задал ему вопрос, который, казалось, сам вырвался из меня.
- Как человек знания применяет контролируемую глупость, если
случиться, что умрет человек, которого он любит? - спросил я.
Дон Хуан посмотрел на меня вопросительно - он, казалось, опешил при
моем вопросе.
- Возьмем твоего внука Люсио, - сказал я. - Будут ли твои действия
контролируемой глупостью во время его смерти?
- Возьмем моего сына эулалио - это более хороший пример, - спокойно
ответил дон Хуан. - он был раздавлен камнями, когда работал на
строительстве панамериканской дороги. Мои поступки по отношению к нему во
время его смерти были контролируемой глупостью. Когда я прибыл к месту
взрыва, он был почти мертв, но его тело было настолько сильным, что оно
продолжало двигаться и дергаться. Я остановился перед ним и сказал парням
из дорожной команды не трогать его больше - они послушались и стояли,
окружив моего сына, глядя на его изуродованное тело. Я тоже стоял там, но
я не смотрел. Я изменил свои глаза так, чтобы я видел, как распадается его
личная жизнь, неконтролируемо расширяясь за свои пределы, подобно туману
кристаллов, потому что именно так жизнь и смерть смешиваются и
расширяются. Вот что я делал во время смерти моего сына. Это все, что
можно было делать, и это контролируемая глупость. Если бы я смотрел на
него, то я наблюдал бы за тем, как он становится неподвижным, и я
почувствовал бы плач внутри себя, потому что никогда больше мне не
придется смотреть на его красивую фигуру, идущую по земле. Вместо этого я
в_и_д_е_л_ его смерть, и там не было печали и не было никакого чувства.
Его смерть была равнозначна всему остальному.
Дон Хуан секунду молчал. Казалось, он был печален, но затем он
улыбнулся и погладил меня по голове.
- Так что можешь сказать, что, когда происходит смерть людей, которых
я люблю, то моя неконтролируемая глупость состоит в том, чтобы изменить
свои глаза.
Я подумал о людях, которых я сам люблю, и ужасная давящая волна
жалости к самому себе охватила меня.
- Счастливый ты, дон Хуан, - сказал я. - ты можешь изменить свои
глаза, тогда как я могу только смотреть.
Он нашел мое высказывание забавным и засмеялся.
- Счастливый. Осел, - сказал он, - это трудная работа. - Мы опять
рассмеялись. После догого молчания я опять стал пытать его, может быть
лишь для того, чтоб развеять свою собственную печаль.
- Если я тебя понял тогда правильно, дон Хуан, то единственные
поступки в жизни человека знания, которые не являются контролируемой
глупостью, - это те, что он выполняет со своим олли или мескалито. Не так
ли?
- Верно, мои олли и мескалито не на одной доске с нами, людьми. Моя
контролируемая глупость приложима только ко мне самому и к поступкам,
которые я выполняю, находясь в обществе людей.
- Однако, логически, возможно думать, что человек знания может так же
рассматривать свои поступки со своим олли или с мескалито, как
контролируемую глупость, верно?
- Ты снова думаешь. Человек знания не размышляет, поэтому он не может
встретиться с такой возможностью. Возьми, например, меня. Я говорю, что
моя контролируемая глупость приложима к поступкам, которые я совершаю,
находясь в обществе людей. Я говорю, что моя контролируемая глупость
приложима к поступкам, которые я совершаю, находясь в обществе людей. Я
говорю это, потому что я могу _в_и_д_е_т_ь_ людей. Однако, я не могу
в_и_д_е_т_ь_ н_а_с_к_в_о_з_ь_ своего олли, и это делает его
невоспринимаемым для меня. Поэтому, как же я могу контролировать свою
глупость, если я не вижу сквозь нее. Со своим олли или мескалито я всего
лишь человек, который знает, как _в_и_д_е_т_ь_, и находит, что он оглушен
тем, что он в_и_д_и_т_; человек, который знает, что он никогда не поймет
всего, что есть вокруг него.
Возьми, например, тебя. Для меня не имеет значения, станешь ты
человеком знания или нет. Однако, это имеет какое-то значение для
мескалито. Совершенно очевидно, что для него это имеет значение, иначе бы
он не сделал так много шагов, чтобы показать свою заботу о тебе. Я могу
заметить его заботу, и я действую соответственно этому; и тем не менее,
его забота непонятна для меня.



6

Как раз когда мы уже собирались сесть в мою машину, чтоб начать
путешествие в центральную Мексику, 5 октября 1968 г., дон Хуан остановил
меня.
- Я говорил тебе раньше, - сказал он с серьезным выражением, - что
никогда нельзя раскрывать ни имени, ни местонахождения мага. Я полагаю, ты
понимаешь, что ты не должен открывать ни моего имени, ни места, где
находится мое тело. Сейчас я собираюсь попросить тебя сделать то же самое
по отношению к моему другу, которого ты будешь звать Хенаро. Мы едем к его
дому. Там мы проведем некоторое время.
Я заверил дона Хуана, что я никогда не обманывал его доверия.
- Я знаю это, - сказал он, не меняя своего выражения. - И все же меня
заботит то, что ты становишься таким рассеянным.
Я запротестовал, и дон Хуан сказал, что его целью было только
напомнить мне, что каждый раз, когда становишься рассеянным в делах магии,
то играешь с бесчувственной смертью, которую можно отвратить, будучи
внимательным и осознавая свои поступки.
- Мы больше не будем касаться этого вопроса. Как только мы отъедем
отсюда, мы не будем упоминать о Хенаро и не будем думать о нем. Я хочу,
чтобы сейчас ты привел в порядок свои мысли. Когда мы встретим его, ты
должен быть ясным и не иметь сомнений в уме.
- О какого рода сомнениях ты говоришь, дон Хуан?
- Любого рода сомнениях вообще. Когда ты встретишь его, ты должен
быть хрустально чистым. Он будет _в_и_д_е_т_ь_ тебя.
Его странные предупреждения сделали меня очень возбудимым. Я заметил,
что может быть, мне лучше вообще не встречаться с его другом, но лишь
подъехать к его дому и оставить дона Хуана там.
- То, что я сказал тебе, было всего лишь предостережением, - сказал
он. - ты уже встретил одного мага, Висента, и он чуть не убил тебя.
Берегись на этот раз.
После того, как мы приехали в центральную Мексику, у нас ушло еще два
дня, чтоб пройти пешком от того места, где я оставил свою машину, до дома
его друга - маленькой хижины, прилепившейся к склону горы. Друг дона Хуана
стоял у дверей, как бы ожидая нас. Я тут же узнал его. Я уже был с ним
знаком, хотя и очень поверхностно, когда я привез свою книгу дону Хуану. В
тот раз я, фактически, и не смотрел на него, кроме как мельком, поэтому у
меня было ощущение, что он того же возраста, что и дон Хуан. Однако, когда
он стоял у дверей своего дома, я заметил, что он был значительно моложе.
Ему, вероятно, только перевалило за пятьдесят. Он был ниже дона Хуана и
тоньше его. Он был очень темен и жилист. Его волосы были густыми и
седоватыми и несколько длинными, они нависали у него над ушами и лбом. Его
лицо было круглым и твердым. Очень выступающий нос придавал ему вид хищной
птицы с маленькими темными глазами.
Он сначала заговорил с доном Хуаном. Дон Хуан подтверждающе кивнул.
Они кратко поговорили. Они говорили не по-испански, поэтому я не понимал,
о чем идет речь. Затем дон Хенаро повернулся ко мне.
- Добро пожаловать в мою маленькую развалюху-хижину, - извиняющимся
тоном сказал он по-испански.
Его слова были вежливой формулой, которую я слышал ранее в разных
сельских районах Мексики. Однако, когда он сказал эти слова, он рассмеялся
радостно, без всяких к тому причин, и я знал, что он применяет свою
контролируемую глупость. Ему дела не было ни в малейшей степени, что его
дом был развалюхой-хижиной. Мне очень понравился дон Хенаро.
В течение двух следующих дней мы ходили в горы собирать растения. Дон
Хуан, дон Хенаро и я отправлялись каждый день на рассвете. Старики уходили
вместе в какой-то специальный, но не определенный район гор и оставляли
меня одного в зоне лесов. У меня там было особое состояние старательности
и внимания. Я не замечал хода времени, я не ощущал никакого неудобства от
того, что я один. Необычайное состояние, которое длилось у меня оба дня,
было способностью концентрироваться на тонкой задаче нахождения
определенных растений, которые дон Хуан доверил мне собрать. Мы
возвращались домой к вечеру, и оба дня я так уставал, что немедленно
засыпал.
Однако, третий день был другим. Мы все трое работали вместе, и дон
Хуан попросил дона Хенаро научить меня, как собирать определенные
растения. Мы вернулиь около полудня, и оба старика несколько часов сидели
около дома в полном молчании, как если б они были в трансе. Однако, они не
спали. Я пару раз прошел перед ними; дон Хуан проводил меня глазами, и так
же сделал дон Хенаро.
- Тебе нужно говорить о растениях прежде, чем ты их сорвешь, - сказал
дон Хуан. Он ронял свои слова размеренно и повторил свое высказывание три
раза как бы для того, чтоб привлечь мое внимание. Никто на сказал ни
слова, пока он говорил.
- Для того, чтобы _в_и_д_е_т_ь_ растения, ты должен говорить с ними
персонально, - продолжал он. - ты должен знать их индивидуально, тогда
растения смогут рассказать тебе о них все, что ты захочешь о них узнать.
Время клонилось к вечеру. Дон Хуан сидел на плоском камне лицом к
западным горам; дон Хенаро сидел рядом с ним на соломенной циновке, лицом
на север. Дон Хуан сказал мне в первый день, когда мы приехали туда, что
это - их "позиции" и что я должен садиться на землю в любом месте напротив
них. Он сказал, что когда мы сидим в таких позициях, я должен быть
повернут лицом к юго-востоку и смотреть на них только мельком.
- Да, так обстоит дело с растениями, не так ли? - сказал дон Хуан,
повернувшись к дону Хенаро, который согласился подтверждающим жестом.
Я сказал, что причиной моего невыполнения этой его инструкции было
то, что я чувствовал себя несколько глупо, разговаривая с растениями.
- Тебе не удалось понять, что маг не шутит, - сказал он жестко, -
тогда маг добивается того, чтобы _в_и_д_е_т_ь_, он добивается того, чтобы
получить силу.
Дон Хенаро уставился на меня. Я делал заметки, и это, казалось,
поражало его. Он улыбнулся мне, потряс головой и что-то сказал дону Хуану.
Дон Хуан пожал плечами. Видеть меня пишущим дону Хенаро казалось весьма
странным. Дон Хуан, я полагаю, уже привык к тому, что я все записываю, и
тот факт, что я пишу, когда он говорит, больше не удивлял его. Он мог
продолжать говорить, казалось, не замечая, чем я занят. Однако, дон Хенаро
продолжал смеяться, и мне пришлось прекратить записывать для того, чтобы
не прерывать настроя разговора.
Дон Хуан еще раз подтвердил, что поступки мага не следует принимать
за шутки, потому что маг играет со смертью на каждом повороте пути. Затем
он начал рассказывать дону Хенаро, как однажды ночью я посмотрел на огни
смерти, следовавшей за нами во время одного из наших путешествий. Рассказ
оказался очень смешным. Дон Хенаро катался от смеха по земле.
Дон Хуан извинился передо мной и сказал, что его друг подвержен
приступам смеха. Я взглянул на дона Хенаро, который, как я думал, еще
катался по земле, и увидел, что он делает совершенно необычную вещь. Он
стоял на голове без помощи рук, а его ноги были сложены так, как если бы
он сидел. Зрелище до того не шло ни в какие ворота, что я вскочил. Когда я
понял, что он делает нечто совершенно невозможное с точки зрения механики
тела, он вернулся опять в нормальное положение. Однако дон Хуан был,
видимо, знаком с тем, что произошло, и приветствовал представление дона
Хенаро раскатистым смехом.
Дон Хенаро, казалось, заметил мое замешательство. Он пару раз хлопнул
в ладоши и крутнулся по земле; очевидно, он хотел, чтоб я следил за ним.
То, что сначала я принял за катание по земле, было, фактически,
раскачиванием тела в сидячем положении так, что голова касалась земли. Он,
видимо, достигал своей нелогичной позы, набирая крутящий момент,
раскачиваясь несколько раз, пока инерция не выведет его тело в
вертикальное положение, так что на какое-то время он садился на свою
голову.
Когда их смех утих, дон Хуан продолжал свой разговор; его тон был
жестким. Я переменил положение тела, чтоб удобнее было сидеть, и чтоб
уделить ему все внимание. Он совсем не улыбался, как делал обычно тогда,
когда я старался уделять сознательное внимание тому, что он говорит. Дон
Хенаро продолжал смотреть на меня, как если бы ожидал, что опять начну
записывать, но я больше не брался за свои заметки. Слова дона Хуана были
разносом за то, что я не разговаривал с растениями, собирая их, как он
всегда велел мне делать. Он сказал мне, что растения, которые я убил,
могут также убить и меня; он сказал, что уверен, рано или поздно, они
принесут мне болезнь. Он добавил, что если я заболею в результате вреда,
причиненного растениям, то я, тем не менее, не признаю этого и предпочту
считать это гриппом. Оба они опять провели момент веселья, затем дон Хуан
вновь стал серьезен и сказал, что если я не думаю о своей смерти, то вся
моя личная жизнь будет только личным хаосом. Он взглянул очень резко.
- Что еще может быть у человека, кроме его жизни и его смерти? -
сказал он мне.
В этот момент я почувствовал, что совершенно необходимо все это
записать и внобь взялся за блокнот. Дон Хенаро уставился на меня и
улыбнулся. Затем он склонил голову немного набок и раскрыл ноздри. Он,
очевидно, имел замечательный контроль над мышцами, управляющими ноздрями,
потому что они раскрылись в два раза против своего обычного размера.
Что было наиболее комичным в его клоунаде, так это не столько его
жесты, как его собственная реакция на них. После того, как он расширил
свои ноздри, он склонился вперед и вновь привел свое тело в ту же странную
перевернутую позу сидения на голове.
Дон Хуан смеялся, пока слезы не потекли у него по щекам. Я чувствовал
себя несколько раздраженным и смеялся нервно.
- Хенаро не любит писать, - сказал он как объяснение.
Я отложил свои заметки, но дон Хенаро сказал, что все в порядке с
писанием, потому что он на самом деле не возражает против этого. Он
повторил те же самые ребячливые движения, и оба они опять реагировали так
же.
Дон Хуан взглянул на меня, все еще смеясь, и сказал, что его друг
изображает меня. Что у меня есть привычка раздувать ноздри, как только я
начинаю писать, и что дон Хенаро думает, что пытаться стать магом,
записывая поучения, также абсурдно, как сидеть на голове, поэтому он и
принимает такую абсурдную позу, перенося вес своего сидящего тела на одну
голову.
- Может быть, ты не находишь это забавным, - сказал дон Хуан, - но
только один Хенаро может сидеть на голове, и только один ты можешь думать
о том, чтобы стать магом, записывая поучения.
Оба они опять имели взрыв смеха, и дон Хенаро повторил свое
невероятное движение.
Мне нравился он. В его поступках было так много грации и прямоты.
- Приношу свои извинения, дон Хенаро, - сказал я, указывая на
блокнот.
- Все в порядке, - сказал он и опять хмыкнул.
Я больше не мог писать. Они очень долго продолжали говорить о том,
как растения действительно могут убить и как маги используют это качество
растений. Оба они продолжали смотреть на меня, когда говорили, как бы
ожидая, что я буду писать.
- Карлос, как лошадь, которая не любит быть оседланной, - Сказал дон
Хуан. - С ним надо быть очень деликатным. Ты испугал его, и теперь он не
хочет писать.
Дон Хенаро расширил свои ноздри и сказал с насмешливой просьбой,
гримасничая и вытягивая губы куриной попкой:
- Продолжая, Карлуша, пиши. Пиши, пока у тебя не отвалится большой
палец.
Дон Хуан поднялся, вытягивая руки и выгибая спину. Несмотря на
преклонный возраст, его тело было сильным и гибким. Он пошел в кусты с
краю дома, и я остался наедине с доном Хенаро. Он посмотрел на меня, и я
отвел глаза, потому что он заставлял меня чувствовать себя скованным.
- Не говори, что ты даже не хочешь смотреть на меня, - сказал он с
крайне ребячливой интонацией.
Он раздул ноздри и заставил их дрожать. Затем он поднялся и повторил
движения дона Хуана, выгибая спину и вытягивая руки, но при этом его тело
приняло крайне невероятное положение; это была действительно неописуемая
поза, которая совмещала в себе исключительное чувство пантомимы и чувство
загадочности. Она бросила меня в дрожь. Это была мастерская карикатура на
дона Хуана.
В этот момент дон Хуан вернулся и заметил жест, а также, видимо, и
его значение. Он сел, посмеиваясь.
- Куда дует ветер? - значительно спросил дон Хенаро.
Дон Хуан указал движением головы на запад.
- Я лучше пойду туда, куда ветер дует, - сказал дон Хенаро с
серьезным выражением. Затем он повернулся ко мне и покачал мне пальцем.
- И не обращай внимания, если услышишь странный звук, - сказал он. -
когда Хенаро срет - горы трясутся.
Он прыгнул в кусты, и мгновение спустя я услышал очень странный звук,
глубокий неземной грохот. Я не знал, как его объяснить. Я взглянул на дона
Хуана, ища объяснения, но он согнулся вдвое от хохота.

17 октября 1968 г.
Я не помню, что побудило дона Хенаро рассказать мне об устройстве
"того света", как он его называл. Он сказал, что мастер-маг бывает орлом
или, скорее, что он может превращаться в орла; с лругой стороны, злой маг
бывает совой. Дон Хенаро сказал, что злой маг - это дитя ночи, и для
такого человека самые полезные животные - это пума и другие дикие кошки,
или ночные птицы, особенно совы. Он сказал, что "брухос лирикос",
лирические маги, имея в виду магов-дилетантов, предпочитают других
животных, ворону, например. Дон Хуан засмеялся, он слушал молча. Дон
Хенаро повернулся к нему и сказал:
- Это правда, ты же знаешь это, Хуан. Затем он сказал, что мастер-маг
может взять своего ученика с собой в путешествие и, фактически, пройти
через 10 слоев того света. Мастер, имея в виду, что он орел, может начать
с самого первого нижнего слоя и затем проходить через каждый последующий
мир, пока не достигнет вершины. Злые маги и дилетанты могут, в лучшем
случае, сказал он, проходить только через три слоя.
Дон Хенаро коснулся того, что представляют собой эти ступени, сказав:
- Начинаешь с самого дна, и затем твой учитель берет тебя с собой в
полет, и вскоре - бум... Ты проходишь сквозь первый слой. Затем, немного
погодя, - бум... Ты проходишь сквозь второй; и - бум... Ты проходишь
сквозь третий...
Дон Хенаро провел меня через 10 бумов до последнего слоя мира. Когда
он окончил говорить, дон Хуан посмотрел на меня и понимающе улыбнулся.
- Разговор - не предрасположенность Хенаро, - сказал он, - но если ты
хочешь получить урок, то он поучит тебя о равновесии вещей.
Дон Хенаро подтверждающе кивнул. Он сложил губы и полуприкрыл глаза.
Мне его жест показался чудесным. Дон Хенаро поднялся, и также сделал дон
Хуан.
- Ладно, - сказал дон Хенаро. - Мы можем поехать и подождать Нестора
и Паблито. Они уже свободны. По четвергам они рано освобождаются.
Оба они сели ко мне в машину; дон Хуан сел спереди. Я ни о чем не
спрашивал их, а просто завел мотор. Дон Хуан направлял меня к месту,
которое, по его словам, было домом Нестора. Дон Хенаро вошел в дом и
немного погодя вышел в сопровождении Нестора и Паблито, двух молодых
людей, которые были его учениками.
Все они сели ко мне в машину, и дон Хуан сказал, чтобы я ехал по
дороге, ведущей к западным горам.
Мы оставили мою машину на краю грунтовой дороги и пошли пешком вдоль
берега реки, ширина которой была, вероятно, 5-6 метров, до водопада,
видимого уже с того места, где я остановил машину.
Было около четырех часов дня. Окружающий вид был весьма внушительным.
Прямо у нас над головами висела огромная черная с синевой туча, которая
казалась парящей крышей; она имела хорошо выраженный край и форму
громадного полукруга. К западу на склонах высоких центральных кордильер,
видимо, шел дождь. Он выглядел беловатой занавеской, повешенной перед
синими пиками. На востоке находилась глубокая длинная долина, над которой
висели только отдельные облачка, и сияло солнце. Контраст между двумя
этими районами был великолепен. Мы остановились у подножия водопада. Его
высота была, пожалуй, около 50 метров; рев стоял очень громкий.
Дон Хенаро надел вокруг талии пояс, с него свисало семь предметов,
которые выглядели, как маленькие кувшинчики. Он снял шляпу и дал ей висеть
за спиной на шнурке, завязанном вокруг шеи. Он достал головную ленту,
которая была у него в кошельке, сделанном из толстой шерстяной материи.
Головная лента также была изготовлена из разноцветных шерстяных нитов.
Ярко-желтый увет особенно выделялся в ней. В головную ленту он воткнул три
орлиных пера. Я заметил, что точки, куда он воткнул перья, были
несимметричны. Одно перо было над задним изгибом его правого уха, другое

<< Пред. стр.

страница 158
(всего 213)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign