LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 129
(всего 213)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

умереть в одиночестве.
Его голос звучал приглушенно и сухо, как покашливание. Паблито тихо
плакал. Затем он поднялся и заговорил. Это не было набором слов или
исповедью. Чистым голосом поблагодарил он дона Хуана и дона Хенаро за их
доброту. Он повернулся к Нестору и поблагодарил его за то, что тот дал ему
возможность заботиться о нем. Он вытер свои глаза рукавом.
- Что за прекрасная штука было быть в этом прекрасном мире! В это
чудесное время! - воскликнул он и вздохнул. Его настроение было
захлестывающим.
- Если я не вернусь, то я прошу вас, как о высшем благодеянии помочь
тем, кто делил мою судьбу, - сказал он дону Хенаро.
Затем он повернулся к западу в направлении своего дома. Его поджарое
тело сотрясалось от слез. Он подбежал к краю утеса с вытянутыми руками,
как бы собираясь обнять кого-то. Его губы двигались, он как бы говорил
тихим голосом.
Я отвернулся. Я не хотел слышать, что говорит Паблито. Он вернулся
назад туда, где мы сидели, плюхнулся рядом со мной и повесил голову.
Я не мог сказать ничего. Но затем какая-то внешняя сила овладела мной
и заставила меня встать, и я тоже высказал свои благодарности и свою
печаль.
Мы затихли снова. Северный ветер тихо посвистывая дул мне в лицо. Дон
Хуан посмотрел на меня. Я никогда не видел в его глазах столько доброты.
Он сказал мне, что воин прощается, благодаря всех тех, кто сделал ему
что-то доброе или оказал участие. И что я должен выразить свою
благодарность не только им, но также и тем, кто заботился обо мне и

помогал мне на моем пути.
Я повернулся на северо-запад к Лос-Анжелесу, и вся сентиментальность
моего духа вылилась наружу. Что за очистительное облегчение было
произнести свои благодарности!
Я сел опять. Никто не смотрел на меня. - воин признает свою боль, но
не индульгирует в ней, - сказал дон Хуан, - поэтому настроением воина,
который входит в неизвестное, не является печаль. Напротив, он весел,
потому что он чувствует смирение перед своей удачей, уверенность в том,
что его дух неуязвим и превыше всего полное осознание своей эффективности.
Радость воина исходит из его признания своей судьбы и из его правдивой
оценки того, что лежит перед ним.
Последовала долгая пауза. Моя печаль была чрезмерной. Я хотел
что-нибудь сделать, чтобы вырваться из этой подавленности.
- Свидетель, пожалуйста, сдави свой ловец духов, - сказал дон Хенаро
Нестору. Я услышал громкий и очень смешной звук игрушки Нестора. Паблито
истерически рассмеялся и точно так же дон Хуан с доном Хенаро. Я заметил
характерный запах и сообразил тогда, что Нестор перднул. Что было ужасно
смешным, так это выражение совершеннейшей серьезности на его лице. Он
пернул не для шутки, а потому что у него не было при себе его ловца духов.
Он помогал нам наилучшим образом, как только мог.
Все они отрешенно смеялись. Что за легкость была у них в смещении из
грустной ситуации в совершенно смешную.
Паблито повернулся ко мне внезапно. Он захотел узнать, не поэт ли я.
Но прежде, чем я успел ответить, Хенаро составил строфу:
- Карлитос спокоен и верно он немного поэт и дурак примерный, -
сказал он.
Все они опять расхохотались.
- Вот это настроение лучше, - сказал дон Хуан. - а сейчас, прежде чем
мы с Хенаро попрощаемся с вами, вы двое можете сказать все, что угодно.
Может быть это последний раз, когда вы можете что-либо сказать.
Паблито отрицательно покачал головой, но у меня было кое-что. Я хотел
выразить свое восхищение, свое поражение исключительностью духа воина дона
Хуана и дона Хенаро, но я запутался в своих словах и кончил тем, что
ничего не сказал, или хуже того, я кончил тем, что я вроде бы опять
жаловался.
Дон Хуан покачал головой и чмокнул губами в насмешливом неодобрении.
Я невольно засмеялся. Не имело значения однако то, что я не смог
воспользоваться своим шансом сказать им о моем восхищении. Очень
любопытное ощущение начало овладевать мной. У меня было чувство радости,
веселья, абсолютной свободы, которая заставляла меня смеяться. Я сказал
дону Хуану и дону Хенаро, что мне нет никакого дела до исхода моей встречи
с неизвестным, что я счастлив и собран, и что буду ли я жив или умру
совершенно не важно для меня в данный момент.
Дон Хуан и дон Хенаро, казалось, порадовались моим словам еще больше,
чем я. Дон Хуан хлопнул себя по ляжкам и засмеялся. Дон Хенаро бросил свою
шляпу на землю и закричал, как будто бы он объезжает дикую лошадь.
Внезапно дон Хенаро сказал:
- Мы развлекались и смеялись во время ожидания совершенно так, как
рекомендовал свидетель. Но естественным условием порядка является то, что
это всегда приходит к концу.
Он посмотрел на небо.
- Уже почти пришло время нам разойтись, как делали воины в рассказе,
- сказал он. - но прежде чем мы пойдем нашими различными путями, я должен
сказать вам двоим одну последнюю вещь: я хочу раскрыть вам секрет воина.
Может быть, вы можете назвать его предрасположением воина.
Он обернулся в особенности ко мне и сказал, что я когда-то им
говорил, что жизнь воина холодна и одинока и лишена чувств. Он даже
закончил, что как раз в этот момент я убежден, что это так.
- Жизнь воина ни в коем случае не может быть холодной, одинокой или
лишенной чувств, - сказал он, - потому что она основывается на его
привязанности, его стремлении, на том, что он посвятил себя тому, кого он
любит. И вы можете спросить, кто это тот, кого он любит. Я покажу вам
сейчас.
Дон Хенаро поднялся и медленно отошел на совершенно плоский участок
как раз перед нами, в 3-4 метрах в стороне. Там он сделал странное
движение. Он двигал своими руками, как бы очищая пыль с своей груди и
живота. Затем произошла странная вещь. Поток почти неощутимого света
прошел сквозь него. Он исходил из земли и, казалось обнял все его тело. Он
сделал что-то вроде заднего пируэта, нырок назад, точнее говоря, и
приземлился на грудь и на руки. Его движение было выполнено с такой
точностью и легкостью, что он казался невесомым существом, червеобразным
существом, которое перевернулось. Когда он оказался на земле, он исполнил
ряд неземных движений. Он скользил всего в нескольких дюймах над землей,
или катался на ней, как если бы он лежал на шарикоподшипниках, или же
плавал, описывая круги и поворачиваясь с быстротой и ловкостью угря,
плывущего в океане.
Мои глаза начали успокаиваться в какой-то момент и затем без всякого
перехода я уже следил за шаром света, скользящим взад и вперед по чему-то,
что, казалось, было поверхностью катка с тысячами лучей света, сияющими на
ней.
Картина была ясной. Затем шар огня остановился и остался неподвижным.
Голос встряхнул меня и рассеял мое внимание. Это заговорил дон Хуан.
Сначала я не мог понять, что он говорит. Я опять взглянул на шар огня. Я
мог различить только дона Хенаро, лежащего на земле с разбросанными руками
и ногами. Голос дона Хуана был очень ясным. Он, казалось, нажал на
какой-то курок во мне, и я начал писать.
- Любовь Хенаро - это этот мир, сказал он. - он только что обнимал
эту огромную землю, но поскольку он такой маленький, все, что он может
делать, только плавать в ней. Но земля знает, что он любит ее, и заботится
о нем. Именно поэтому жизнь Хенаро наполнена до краев, и его состояние,
где бы он ни был, будет изобильным. Хенаро бродит по тропам своей любви, и
где бы он ни находился, он цельный.
Хенаро сел перед нами на корточки. Он мягко погладил землю.
- Это предрасположение двух воинов, - сказал он. - эта земля, этот
мир. Для воина не может быть большей любви.
Дон Хенаро поднялся и минуту сидел на корточках рядом с доном Хуаном,
пока они оба пристально смотрели на нас. Затем они оба сели, скрестив
ноги.
- Только если любишь эту землю с несгибаемой страстью, можно
освободиться от печали, - сказал дон Хуан. - воин всегда весел, потому что
его любовь неизменна и предмет его любви - земля - обнимает его и осыпает
его невообразимыми дарами. Печаль принадлежит только тем, кто ненавидит ту
самую вещь, которая дает укрытие всем своим существам.
Дон Хуан опять с нежностью погладил землю.
- Это милое существо, которое является живым до последней крупицы и
понимает каждое чувство, успокоило меня. Оно вылечило мои боли и, наконец,
когда я полностью понял мою любовь к нему, оно научило меня свободе.
Он сделал паузу. Тишина вокруг нас была пугающей. Ветер свистел

мягко, а затем я услышал далекий лай одинокой собаки.
- прислушайся к этому лаю, - продолжал дон Хуан. - именно так моя
любимая земля помогает мне представить вам этот последний момент. Этот лай
- самая печальная вещь, которую можно услышать.

Минуту мы молчали. Лай этой одинокой собаки был настолько печален, а
тишина вокруг нас настолько интенсивной, что я ощутил щемящую боль. Она
заставила меня думать о моей собственной жизни, о моей собственной печали,
о моем собственном незнании куда идти и что делать.
- Лай этой собаки - это ночной голос человека, - сказал дон Хуан.
- Он исходит из дома в той долине к югу. Человек кричит через свою
собаку, поскольку они являются компаньонами по рабству на всю жизнь,
выкрикивая свою печаль и свою запутанность. Он просит свою смерть прийти и
освободить его от мрачных и ужасных цепей его жизни.
Слова дона Хуана затронули во мне самую беспокойную струну. Я
чувствовал, что он говорит, обращаясь прямо ко мне.
- Этот лай и то одиночество, которое он создает, - говорят о чувствах
людей, - продолжал он. - людей, для которых вся жизнь была как один
воскресный вечер. Вечер, который не был совершенно жалким, но довольно
жалким, нудным и неудобным. Они много попотели и попыхтели, они не знали,
куда пойти и что делать. Этот вечер оставил им только воспоминания о
мелочных раздражениях и нудности. А затем внезапно все кончилось. Уже
наступила ночь.
Он пересказал историю, которую я когда-то рассказывал ему о
семидесятидвухлетнем старике, который жаловался, что его жизнь была такой
короткой, что ему казалось, будто всего день назад он был мальчиком. Этот
человек сказал мне: "я помню ту пижаму, которую я обычно носил, когда мне
было десять лет от роду. Кажется прошел всего один день. Куда ушло время?"
- Противоядие, которое убивает этот яд - здесь, - сказал дон Хуан, лаская
землю. - взгляните на вас двоих. Вы добрались до объяснения магов, но
какая разница от того, что вы знаете его? Вы более уединены, чем
когда-либо, потому что без непреклонной любви к тому существу, которое
дает вам укрытие, уединенность кажется одиночеством.
Только любовь к этому великолепному существу может дать свободу духу
воина. А свобода это есть радость, эффективность и отрешенность перед
лицом любых препятствий. Это последний урок. Он всегда оставляется на
самый последний момент, на момент полного уединения, когда человек
остается лицом к лицу со своей смертью и своим уединением. Только тогда
этот урок имеет смысл.
Дон Хуан и дон Хенаро поднялись и потянулись руками и спиной, как
если бы от сидения их тела онемели. Мое сердце начало быстро колотиться.
Они заставили меня и Паблито подняться.
- Сумерки - это трещина между мирами, - сказал дон Хуан. - это дверь
в неизвестное.
Он указал широким движением руки на утес, где мы стояли.
- Это плато находится перед дверью.
Он указал на северный край утеса.
- Там дверь. За ней - бездна. А за бездной - неизвестное.
Затем дон Хуан и дон Хенаро повернулись к Паблито и попрощались с
ним. Глаза Паблито были влажными и неподвижными. Слезы катились у него по
щекам. Я услышал голос дона Хенаро, прощавшегося со мной, но не слышал
дона Хуана.
Дон Хуан и дон Хенаро подошли к Паблито и коротко что-то шепнули ему
на уши. Затем они подошли ко мне. Но еще прежде, чем они что-либо
прошептали, я ощутил то особое чувство расщепленности.
- Мы теперь будем просто пылью на дороге, - сказал Хенаро. - может
быть, когда-нибудь она опять попадет в твои глаза.
Дон Хуан и дон Хенаро отошли в сторону и, казалось, слились с
темнотой. Паблито взял меня за руку и мы попрощались друг с другом. Затем
странный порыв силы заставил меня бежать вместе с ним к северному краю
утеса. Я ощущал его руку, когда мы прыгнули, а затем я был один.




Карлос КАСТАНЕДА

ПУТЕШЕСТВИЕ В ИКСТЛЭН




ВВЕДЕНИЕ

В субботу, 22 мая 1971 года я приехал в Сонору "Мексика", чтобы
увидеться с Хуаном Матусом, индейцем-магом из племени яки, с которым я был
связан с 1961 года. Я думал, что мой визит в этот день никак не будет
отличаться от множества других визитов, которые я делал за те десять лет,
пока я был его учеником. События, которые имели место в тот день и в
последующие дни были для меня поворотными. На этот раз мое ученичество
пришло к концу. Это не было каким-либо моим уходом, а законченным
окончанием учения.
Я уже представил мое ученичество в двух предыдущих книгах: "учение
дона Хуана" и "отделенная реальность".
Моим основным положением в обеих книгах было то, что основными
моментами в учении на мага были состояния необычной реальности,
производимые приемом психотропных растений.
В этом отношении дон Хуан был экспертом в использовании трех таких
растений: daturа inохiа, известной, как дурман; lернорнеса williамвi,
известной, как пейот; и галлюциногенный гриб из рода рsilесyве.
Мое восприятие мира под воздействием этих психотропных веществ было
таким запутанным и внушительным, что я был вынужден предположить, что
такие состояния являлись единственной дорогой к передаче и обучению тому,
чему дон Хуан пытался научить меня.
Это заключение было ошибочным.
Чтобы избежать любого недопонимания в моей работе с доном Хуаном, я
хотел бы прояснить следующие моменты.
До сих пор я не делал никаких попыток поместить дона Хуана в
культурные рамки. Тот факт, что он считает себя индейцем яки не означает,
что его знания магии известны индейцам яки в основном или практикуются
ими.
Все разговоры, которые мы провели с доном Хуаном во время моего
ученичества велись на испанском языке, и лишь благодаря его отчетливому
владению этим языком я смог получить полные объяснения системы верований.
Я сохранил название этой системы - "магия", и я также по-прежнему
называю дона Хуана магом, потому что это те категории, которые он
использовал сам.
Поскольку я был способен записать большинство из того, что было
сказано на его позднейших фазах, я собрал большую кучу записок. Для того,
чтобы сделать эти записки читабельными и в то же время сохранить
драматическое единство учения дона Хуана, я должен был издать, а то, что я
выпустил, является, я считаю не относящимся к тем вопросам, которые я хочу
поднять.
В моей работе с доном Хуаном я ограничивал свои усилия рамками
видения его, как мага, и получения ч л е н с т в а в его знании.
Для того, чтобы выразить свою мысль, я должен прежде объяснить
основные моменты магии так, как дон Хуан представил их мне. Он сказал, что
для мага мир повседневной жизни не является реальным или "вокруг нас", как
мы привыкли верить. Для мага реальность, или тот мир, который мы все
знаем, является только описанием.
Для того, чтобы упрочить этот момент, дон Хуан сконцентрировал
основные свои усилия на том, чтобы подвести меня к искреннему убеждению,
что тот мир, который я имею в уме, как окружающий, был просто описанием
мира; описанием, которое было накачено в меня с того момента, как я
родился.
Он указал, что любой, кто входит в контакт с ребенком, является
учителем, который непрерывно описывает ему мир, вплоть до того момента,
пока ребенок не будет способен воспринимать мир так, как он описан.
Согласно дону Хуану мы не сохраняем памяти этого поворотного момента
просто потому, что, пожалуй, никто из нас не имел никакой точки
соотнесения для того, чтобы сравнить его с чем-либо еще. Однако, с этого
момента и дальше ребенок становится _ч_л_е_н_о_м_. Он знает описание мира
и его членство становится полноправным, я полагаю, когда он становится
способным делать все должные интерпретации восприятия, которые,
подтверждая это описание, делают его достоверным.
Для дона Хуана в таком случае, реальность нашей повседневной жизни
состоит из бесконечного потока интерпретаций восприятия, которым мы, т.е.
индивидуумы, которые разделяют особое членство, научились делать
одинаково.
Ты идея, что интерпретации восприятия, которые делают мир, имеют
недостаток, соответствует тому факту, что они текут непрерывно и редко,
если вообще когда-либо, ставятся под вопрос. Фактически, реальность мира,
который мы знаем, считается настолько сама собой разумеющейся, что
основной момент магии состоящий в том, что наша реальность является просто
одним из многих описаний, едва ли может быть принят, как серьезное
заключение.
К счастью, в случае моего ученичества, дона Хуана совершенно не
заботило, могу я или нет понимать то, что он говорит. Таким образом, как
учитель магии, дон Хуан взялся описывать мне мир со времени нашего первого
разговора. Моя трудность в понимании его концепции и методов проистекала
из того факта, что его описание было чуждым и несовпадающим с моим
собственным описанием.
Его утверждением было то, что он учит меня, как "видеть", в
противоположность просто "смотрению", и что "остановка мира" была первым
шагом к "видению".
В течение многих лет я рассматривал идею "останавливания мира", как
загадочную метафору, которая на самом деле ничего не значит. И только лишь
во время неофициального разговора, который имел место к концу моего
ученичества, я полностью понял ее объем и важность, как одного из основных
моментов в знании дона Хуана.
Дон Хуан и я разговаривали о различных вещах в свободной и
непринужденной манере. Я рассказал ему о моем друге и его проблеме со
своим девятилетним сыном. Ребенок, который жил с матерью в течение
последних четырех лет, и теперь жил с моим другом, и проблема состояла в
том, что с ним делать. Согласно моему другу, ребенок был негоден для
школы. У него не хватало концентрации, и он ничем не интересовался. Он
всему оказывал сопротивление, против любого контакта восстает и убегает из
дома.
"У твоего друга действительно проблема", - сказал дон Хуан, смеясь.
Я хотел продолжать рассказывать ему обо всех "ужасных" вещах, которые
сделал ребенок, но он прервал меня.
"Нет нужды говорить дальше об этом бедном мальчике", - сказал он. -
"нет нужды ни для тебя, ни для меня рассматривать его поступки так или
иначе в наших мыслях".
Его манера была прямой, и его голос был тверд, но затем он улыбнулся.
- Что может сделать мой друг? - спросил я.
- Наихудшая вещь, которую он может сделать, это заставить ребенка
согласиться с ним, - сказал дон Хуан.
- Что ты имеешь в виду?
- Я имею в виду, что отец ребенка не должен его шлепать или пугать в
тех случаях, когда тот ведет себя не так, как хотелось бы отцу.
- Но как он может научить его чему-либо, если он не будет с ним
тверд?
- Твой друг должен найти кого-нибудь другого, кто бы шлепал ребенка.
- Но он не может позволить никому тронуть своего мальчика! - сказал
я, удивленный его предложению.
Дону Хуану, казалось, понравилась моя реакция, и он засмеялся.
- Твой друг не воин, - сказал он. - если бы он был воином, то он бы
знал, что наихудший вещью, которую можно сделать, будет противопоставить
себя человеку прямо.
- Что делает воин, дон Хуан?
- Воин действует стратегически.
- Я все же не понимаю, что ты имеешь в виду.

- Я имею в виду, что если бы твой друг был воином, то он бы помог
своему ребенку остановить мир.
- Но как мой друг может сделать это?
- Ему нужна была бы личная сила. Ему нужно было бы быть магом.
- Но он не маг.
- В таком случае он должен использовать обычные средства для того,
чтобы помочь своему сыну изменить идею мира. Это не останавливание мира,
но это подействует так же.
Я попросил его объяснить свои слова.
- Если бы я был твой друг, - сказал дон Хуан, - то я бы начал с того,
что нанял бы кого-нибудь, кто бы шлепал маленького мальчика. Я пошел бы в
городские трущобы и нанял бы наиболее страшно выглядящего человека,
которого бы смог найти.
- Чтобы испугать маленького мальчика?
- Не просто для того, чтобы испугать мальчика, дурень, этот парнишка
должен быть _о_с_т_а_н_о_в_л_е_н_. Но этого не произойдет, если его будет
бить собственный отец.
- Если кто-либо хочет остановить других людей, то он всегда должен
быть в стороне от того круга, который нажимает на них. Таким образом, он
всегда сможет управлять давлением.
Идея была необычной, но каким-то образом она находила во мне отклик.
Дон Хуан подпирал подбородок левой ладонью. Его левая рука была
прижата к груди, опираясь на деревянный ящик, который служил низеньким
столом. Его глаза были закрыты, его глазные яблоки двигались. Я
чувствовал, что он смотрит на меня через закрытые веки. Эта мысль испугала
меня.
- Расскажи мне еще, что должен делать мой друг со своим мальчиком.
- Скажи ему, пусть он пойдет в городские трущобы и очень тщательно
выберет мерзко выглядящего подонка, - продолжал он. - скажи ему, пусть он
берет молодого, такого, в котором еще осталась какая-то сила.
Дон Хуан обрисовал затем странную стратегию. Я должен был
проинструктировать своего друга о том, что нанятый человек должен
следовать за ним или ждать его в том месте, куда он придет со своим сыном.
Этот человек в ответ на условный сигнал, который будет дан после любого
неправильного поведения со стороны ребенка, должен был выскочить из
укромного места, схватить ребенка и отшлепать его так, чтоб тот света не
взвидел.
- После того, как человек испугает его, твой друг должен помочь
мальчику восстановить его уверенность любым способом, каким он сможет.
Если он проведет эту процедуру три-четыре раза, то я уверяю тебя, что
ребенок будет иметь другие чувства по отношению ко всему. Он изменит свою
идею мира.
- Но что, если испуг искалечит его?
- Испуг никогда никого не калечит. Что калечит дух, так это
постоянное имение кого-нибудь у себя на спине, кто колотит тебя и говорит
тебе, что следует делать, а чего не следует делать.
- Когда этот мальчик станет более сдержанным, ты должен сказать
своему другу, чтобы тот сделал для него еще одну, последнюю вещь. Он
должен найти какой-либо способ, чтобы получить доступ к мертвому ребенку,
может быть в больнице или в конторе доктора. Он должен привести туда
своего сына и показать ему мертвого ребенка. Он должен дать ему разок
дотронуться до трупа левой рукой в любом месте, кроме живота трупа. После
того, как мальчик это сделает, он будет обновлен. Мир никогда не будет тем
же самым для него.
Я понял тогда, что за все годы нашей связи с доном Хуаном, он
осуществлял со мной, хотя и в другом масштабе, ту же самую тактику,
которую он предлагал моему другу для сына. Я спросил его об этом. Он
сказал, что он все время пытался научить меня, как "остановить мир".
- Ты еще не сделал этого, - сказал он, улыбаясь. - ничто, кажется, не
срабатывает, потому что ты очень упрям. Если бы ты был менее упрям,
однако, то к этому времени ты, вероятно, остановил бы мир при помощи любой
из техник, которым я обучил тебя.
- Какие техники, дон Хуан?
- Все, что я говорил тебе, было техникой останавливания мира.
Через несколько месяцев после этого разговора дон Хуан выполнил то,
что он намеревался сделать: обучить меня "остановить мир".
Это монументальное событие в моей жизни заставило меня пересмотреть
детально всю мою десятилетнюю работу. Для меня стало очевидным, что
первоначальное заключение о роли психотропных растений было ошибочным. Они
не были существенной чертой описания мира магом, но должны были только
помочь сцементировать, так сказать, части того описания, которое я не был

<< Пред. стр.

страница 129
(всего 213)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign