LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 119
(всего 213)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

- Это не означает, что ты должен жить со всем этим. Ты являешься всем
этим. Ты не просто терпишь это на какое-то время. Твое решение объединить
силы с этим злым миром магии должно было сжечь все тянущиеся чувства
замешательства и дать тебе силы, чтобы провозгласить все это своим миром.
Я чувствовал раздражение и печаль. Действия дона Хуана вне
зависимости от того, насколько я был подготовлен, воздействовали на меня
таким образом, что каждый раз, когда я приходил с ним в контакт, мне не
оставалось никаких отступлений, а только действовать и чувствовать подобно
полуразумному существу. На меня нахлынула волна ярости, и я больше не
хотел писать. В этот момент я хотел разорвать свои записки и бросить все
это в урну. И я сделал бы так, если бы не дон Хуан, который засмеялся и
схватил меня за руку, останавливая меня.
Насмешливым голосом он сказал, что мой тональ опять собирается
одурачить сам себя. Он порекомендовал, чтобы я пошел к фонтану и плеснул
себе воды на шею и уши.
Вода успокоила меня. Долгое время мы молчали.
- Пиши, пиши, - подтолкнул меня дон Хуан дружеским тоном.
- Скажем так, что твоя записная книжка - это единственная магия,
которая у тебя есть. Разорвать ее это еще один способ открыть себя своей
смерти. Это будет еще одним твоим взрывом, шикарным взрывом в лучшем
случае, но не изменением.
Воин никогда не покидает острова тональ. Он использует его.
Он указал вокруг меня быстрым движением руки, а затем коснулся моей
записной книжки.
- Это твой мир, ты не можешь этого отрицать. Бесполезно сердиться и
разочаровываться в самом себе. Все, что в данном случае происходит это то,
что тональ ушел во внутреннюю битву. Битва внутри собственного тоналя одно
из самых нежелательных состояний, о каких я могу подумать. Тугая жизнь
воина предназначается для того, чтобы закончить эту битву. Для начала я
обучил тебя как избегать изношенности и измотанности. Теперь в тебе нет
больше войны. Нет в том смысле, в каком она была. Потому что путь воина
это гармония между действиями и решениями сначала, а затем гармонии между
тоналем и нагвалем.
В течение всего того времени, как я тебя знаю, я говорил, обращаясь
как к твоему тоналю, так и к твоему нагвалю. Именно таким способом должны
вестись наставления.
В начале следует разговаривать с тоналем. Потому что именно тональ
должен уступить контроль. Но он должен это сделать с радостью. Например,
твой тональ уступил часть контроля без особой борьбы, потому что для него
стало ясно, что если бы все осталось так, как было, то целостность тебя к
этому времени погибла бы. Иными словами, тональ настраивают так, чтобы он
должен был отдать ненужные вещи, подобные важности самого себя и
индульгированию, которые только приводят его в беспорядок. Вся беда в том,
что тональ цепляется за эти вещи в то время, как он должен был бы быть рад
освободиться от этой ерунды. Задача поэтому состоит в том, чтобы убедить
тональ стать свободным и подвижным. Вот что нужно магу прежде всего
остального - сильный свободный тональ. Чем сильнее он становиться, тем
менее он приникает к своим деяниям, и тем легче его сжать. Поэтому то, что
произошло этим утром, заключалось в следующем. Я увидел возможность сжать
твой тонналь. На мгновение ты был рассеян, спешил, не думая, и я схватился
за этот момент, чтобы толкнуть тебя.
В определенные моменты тональ сжимается, особенно когда он раздражен.
В действительности одной из особенностей тоналя является его
застенчивость. Его застенчивость в действительности не является важным
делом; но есть определенные моменты, когда тональ застают врасплох, и его
застенчивость неизбежно заставляет его сжаться.
Этим утром я схватил мой кубический сантиметр шанса. Я заметил
открытую дверь той конторы и толкнул тебя. Толчок тут был техникой для
сжатия тоналя. Толкнуть следует в точный момент. Для этого, конечно, нужно
знать, как видеть.
Когда человека толкнули, и его тональ сжался, его нагваль, если он
уже в движении, вне зависимости от того, как мало это движение, захватит
власть и произведет необычайные дела. Твой нагваль захватил власть этим
утром, и ты оказался на рынке.
Секунду он молчал. Казалось, он ожидал вопросов. Мы взглянули друг на
друга.
- Я действительно не знаю как, - сказал он, как бы читая мою мысль. -
нагваль способен на невообразимые дела, это все, что я знаю.
Этим утром я просил тебя следить. Сцена перед тобой, чем бы она ни
была, имела неизмеримую важность для тебя. Но вместо того, чтобы
последовать моему совету, ты индульгировал в жалости к самому себе и
замешательстве и не следил.
Некоторое время ты был целиком нагвалем и не мог говорить. Это было
временем, чтобы следить. Затем, мало-помалу, твой тональ опять взял верх и
вместо того, чтобы ввергнуть тебя в смертельную битву между твоим тоналем
и нагвалем, я привел тебя сюда.
- Что там было, в этой сцене, дон Хуан? Что там было такого важного?
- Я не знаю. Это случилось не со мной.
- Что ты имеешь в виду?
- Это был твой опыт, а не мой.
- Но ты же был со мной, правда?
- Нет, не был. Ты был один. Я неоднократно говорил тебе, чтобы ты
следил за всем, потому что сцена была только для тебя.
- Но ты же был рядом со мной, дон Хуан.
- Нет не был. Но бесполезно говорить об этом. Что бы я ни сказал, не
будет иметь смысла, потому что в эти моменты мы находились во времени
нагваля. Дела нагваля можно наблюдать только телом, но не разумом.
- Если ты не был со мной, то кем или чем был тот, кого я считал
тобой?
- Это был я, и в то же время меня там не было.
- Где же ты был тогда?
- Я был с тобой, но не там. Скажем так, что я был рядом с тобой, но
не в том именно месте, куда нагваль тебя перенес.
- Ты хочешь сказать, что не знал о том, что мы находились на базаре?
- Нет, не знал. Я просто тащился рядом, чтобы не потерять тебя.
- Но это действительно страшно, дон Хуан. - Мы были во времени
нагваля, и в этом нет ничего страшного. Мы способны на куда большее, чем
это. Такова наша природа как светящихся существ. Нашей пробоиной является
то, что мы настойчиво стремимся оставаться на своем монотонном
утомительном, но удобном острове. Тональ это обыватель, а он не должен
таким быть.
Я описал то немногое, что запомнил. Он хотел знать, заметил ли я
какие-нибудь особенности неба, как например, дневной свет, облака, солнце,
или не слышал ли я каких-нибудь необычных людей или события. Он хотел
узнать, не было ли там драк или может быть люди кричали, а если они
кричали, то что именно.
Я не мог ответить ни на один из его вопросов. Совершенной правдой
было то, что я воспринял все событие за чистую монету, принимая как
трюизм, что я "пролетел" значительное расстояние в одну-две секунды, и что
благодаря знанию дона Хуана, чем бы оно ни было, я приземлился во всем
своем материальном теле посреди базара.
Мои реакции были прямым следствием такой интерпретации. Я хотел
узнать процедуру, членское знание, "как сделать это". Поэтому я не
старался наблюдать за тем, что по моему убеждению было ординарными
событиями, не имеющими никакого значения.
- Как ты думаешь, люди видели меня на базаре? - спросил я.
Дон Хуан не ответил. Он засмеялся и слегка толкнул меня кулаком.
Я попытался вспомнить, был ли у меня действительно какой-либо
физический контакт с людьми. Моя память подвела меня.
- Что видели люди в конторе аэрофлота, когда я ворвался туда? -
спросил я.
- Вероятно, они видели, как человек побежал от одной двери к другой.
- Но видели ли они, как я растаял в воздухе?
- Об этом позаботился нагваль. Я не знаю как. Все, что я могу тебе
сказать, так это, что мы - текучие светящиеся существа, состоящие из
волокон. Согласие с тем, что мы плотные объекты - действие тоналя. Когда
тональ сжимается, возможны необычные вещи. Но они необычны только для
тоналя.
Для нагваля двигаться таким образом, как ты двигался, - ничто.
Особенно для твоего нагваля, который уже способен к трудным действиям. На
самом деле он окунулся во что-то ужасно неясное. Ты не ощущаешь, что это?
Миллион вопросов и ощущений хлынули на меня тут же. Казалось порыв
ветра унес мою накидку спокойного владения собой. Я задрожал. Мое тело
ощутило себя на краю бездны. Я боролся с каким-то непонятным, но
конкретным отделом знания. Казалось, мне вот-вот что-то покажут, но в то
же время, какая-то упрямая часть меня настаивала на том, чтобы прикрыть
все облаком. Борьба постепенно сделала меня онемевшим до тех пор, пока я
не перестал ощущать тело. Мой рот был открыт, а глаза полуприкрыты. У меня
было ощущение, что я могу видеть свое лицо, как оно становится все тверже,
тверже, пока оно ни стало лицом высохшего трупа с желтоватой кожей,
накрепко присохшей к черепу.
Следующее, что я ощутил, это потрясение. Дон Хуан стоял рядом со мной
держа пустое ведро. Он облил меня с ног до головы. Я кашлял и вытирал воду
с лица, чувствуя озноб на спине. Я вскочил со скамейки. Дон Хуан еще
плеснул мне воды на шею. Группа детей смотрела на меня и хохотала. Дон
Хуан улыбнулся мне. Он держал мою записную книжку и сказал, что мне лучше
пойти в отель, чтобы сменить одежду. Он вывел меня из парка. Минуту мы
стояли у тротуара, пока не подошло такси.
Несколько часов спустя после ленча и отдыха дон Хуан и я пришли на
его любимую скамейку в парке у церкви. Обходным образом мы подошли к теме
моей странной реакции. Казалось, он был очень насторожен. Он не ставил
меня прямо перед ней.
- Известно, что подобные вещи происходят, - сказал он. - нагваль,
научившись однажды выходить на поверхность, может причинить большой вред
тоналю, выходя наружу без всякого контроля. Однако твой случай - особый. У
тебя талант индульгировать в такой преувеличенной манере, что ты бы умер и
даже не сопротивлялся бы этому. Или еще хуже, ты даже бы не осознал, что
умираешь.
Я сказал ему, что моя реакция началась, когда он спросил меня,
чувствую ли я, что сделал мой нагваль. Я подумал, что я в точности знаю, о
чем он говорит, но когда я попытался описать то, чем это было, оказалось,
что я не могу мыслить ясно. Я испытал ощущение пустоты в голове, почти
безразличия. Как если бы мне на самом деле ни до чего не было дела. Затем
это ощущение переросло в гипнотизирующую концентрацию, казалось весь я был
медленно высосан. То, что привлекло и захватило мое внимание, было
ощущением, что передо мной вот-вот раскроется огромный секрет, и что я не
хочу, чтобы что-либо мешало такому раскрытию.
- Что собиралось быть раскрыто тебе, так это твоя смерть, - сказал
дон Хуан. - в этом опасность индульгирования. Особенно для тебя. Потому
что ты естественно настолько все преувеличиваешь. Твой тональ настолько
талантлив в индульгировании, что он угрожает целостности тебя самого. Это
ужасное состояние существа.
- Что я могу сделать?
- Твой тональ должен быть убежден разумом, твой нагваль - действиями.
Пока они не сравняются друг с другом, как я тебе говорил, тональ правит и
тем не менее он очень уязвим. Нагваль, с другой стороны, никогда или почти
никогда не действует, но когда он действует, он ужасает тональ.
Этим утром твой тональ испугался и стал сжиматься сам собой, и тогда
твой нагваль стал захватывать верх.
Мне пришлось одолжить ведро у фотографов в парке, чтобы загнать
твоего нагваля как плохую собаку обратно на его место. Тональ должен быть
защищен любой ценой. Корона должна быть с него снята, однако он должен
оставаться как защищенный, поверхностный наблюдатель.
Любая угроза тоналю обычно оканчивается его смертью. А если тональ
умирает, то умирает и весь человек. Из-за его врожденной слабости, тональ
легко уничтожить, и поэтому одним из искусства равновесия воина является
вывести на поверхность нагваль для того, чтобы уравновесить тональ. Я
говорю, что это искусство, потому что маги знают, что путем усиления
тоналя может появиться нагваль. Видишь, что я имею в виду? Усиление
называется личной силой.
Дон Хуан поднялся, потянулся руками и выгнул спину. Я начал
подниматься сам, но он мягко толкнул меня обратно.
- Ты должен оставаться на этой скамье до сумерек, - сказал он. - мне
нужно сейчас уйти. Хенаро ждет меня в горах. Поэтому приходи к его дому
через три дня, и мы встретимся там.
- Что мы будем делать у дома дона Хенаро? - спросил я.
- В зависимости от того, будет ли у тебя достаточно силы, Хенаро
может показать тебе нагваль.
Была еще одна вещь, которую мне хотелось выразить словами. Я хотел
знать, был ли его костюм потрясающим средством для меня одного, или же он
был действительно частью его жизни. Никогда ни один из его поступков не
делал внутри меня столько беспорядка, как то, что он носит костюм. Не
только сам по себе этот факт был пугающим для меня, но тот факт, что дон
Хуан был элегантным. Его ноги имели юношескую стройность. Казалось, что
ботинки сместили точку его равновесия, и его шаги стали более длинными и
более твердыми, чем обычно.
- Ты носишь костюм все время? - спросил я.
- Да, - ответил он с очаровательной улыбкой. - у меня есть другие, но
я не стал сегодня одевать другой костюм, потому что это испугало бы тебя
еще больше.
Я не знал, что подумать. Я чувствовал, что прибыл к концу своей
тропы. Если дон Хуан может носить костюм и быть в нем элегантным, то
значит все возможно.
Ему, казалось, понравилось мое смущение, и он засмеялся.
- Я владелец мануфактурной базы, - сказал загадочным, но безразличным
тоном и пошел прочь.
На следующее утро в четверг, я попросил своего друга пройти от дверей
конторы, где дон Хуан толкнул меня, до базара лагунилья. Мы выбрали самый
прямой маршрут. Это у нас заняло 35 минут. Когда мы прибыли туда, я
попытался сориентироваться. Мне это не удалось. Я зашел в магазин одежды
на самом углу широкой улицы, где мы стояли.
- Простите меня, - сказал я молодой женщине, которая осторожно
чистила шляпу щеткой. - где прилавки с монетами и подержанными книгами?
- У нас таких нет, - сказала она отвратительным тоном.
- Но я видел их где-то на этом базаре вчера.
- Не балуйтесь, - сказала она и вошла за конторку.
Я побежал за ней и умолял ее сказать мне, где они находятся. Она
осмотрела меня сверху донизу.
- Вы не могли их видеть вчера, - сказала она. - эти прилавки
устанавливаются только по воскресеньям прямо здесь, вдоль этой стены. В
другие дни недели у нас их нет.
- Только по воскресеньям? - повторил я механически.
- Да, только по воскресеньям. Таков порядок. Всю остальную неделю они
мешали бы движению.
Она указала на широкий проспект, наполненный машинами.



8. ВО ВРЕМЕНИ НАГВАЛЯ

Я взбежал на склон перед домом дона Хенаро и увидел, что дон Хуан и
дон Хенаро сидят на чистом участке перед дверью. Они улыбались мне. В их
улыбках было такое тепло и такая невинность, что мое тело немедленно
испытало чувство ужаса. Я автоматически перешел на шаг. Я приветствовал
их.
- Как поживаешь? - спросил дон Хенаро таким участливым тоном, что мы
все засмеялись.
- Он в очень хорошей форме, - вставил дон Хуан, прежде чем я успел
ответить.
- Я могу это видеть, - ответил дон Хенаро. - взгляни на этот двойной
подбородок! И взгляни на эти бугры окорочного жира на его ягодицах!
Дон Хуан засмеялся, держась за живот.
- Твое лицо округлилось, - продолжал дон Хенаро. - чем ты занимался?
Ел?
Дон Хуан шутливо заверил его, что стиль моей жизни требует, чтобы я
ел очень много. Самым дружеским образом они дразнили меня, но по поводу
моей жизни, а затем дон Хуан попросил меня сесть между ними. Солнце уже
село за высоким гребнем гор на западе.
- Где твоя знаменитая записная книжка? - спросил дон Хенаро.
А когда я вытащил ее из кармана, он вскрикнул "ип!" и выхватил ее у
меня из рук.
Очевидно он наблюдал за мной очень тщательно и знал все мои манеры в
совершенстве. Он держал блокнот обеими руками и нервно им поигрывал, как
если бы не знал, что с ним делать. Дважды он, казалось, был на грани того,
чтобы выбросить его прочь, но, казалось, сдерживался. Затем он прижал его
к коленям и притворился, что лихорадочно пишет в нем, как это делал я.
Дон Хуан смеялся так, что чуть не задохнулся.
- Что ты делал после того, как я покинул тебя? - спросил дон Хуан
после того, как они притихли.
- Я пошел на базар в четверг, - сказал я.
- Что ты там делал? Повторял свои шаги? - бросил он.
Дон Хенаро повалился назад и губами сделал сухой звук головы, упавшей
на твердую землю. Он искоса взглянул на меня и подмигнул.
- Я должен был это сделать, - сказал я. - и обнаружил, что по будним
дням там нет прилавков, на которых продают монеты и подержанные книги.
Оба они засмеялись. Затем дон Хуан сказал, что задавание вопросов не
сможет ничего нового открыть.
- Что же в действительности произошло, дон Хуан? - спросил я.
- Поверь мне, что нет способа узнать это, - сказал он сухо. - в этих
делах мы с тобой на равных. В данный момент мое преимущество перед тобой в
том, что я знаю, как пробираться к нагвалю, а ты нет. Но как только я
попадаю туда, я не имею там ни больше преимуществ, ни больше знания, чем
ты.
- Так я в действительности приземлился на базаре, дон Хуан? - спросил
я.
- Конечно, я рассказывал тебе, что нагваль подчиняется воину. Разве
это не так, Хенаро?
- Правильно, - воскликнул дон Хенаро громовым голосом и поднялся
одним единым движением. Это произошло так, как если бы его голос поднял
его из лежачего положения в совершенно вертикальное.
Дон Хуан, смеясь, практически катался по земле. Дон Хенаро с
недружелюбным видом комически наклонился и попрощался.
- Хенаро увидит тебя завтра утром, - сказал дон Хуан. - сейчас ты
должен сидеть здесь в полном молчании.
Мы не сказали больше не слова. Через несколько часов молчания я
заснул.
Я взглянул на свои часы. Было около шести утра. Дон Хуан осмотрел
могучую массу тяжелых белых облаков над восточным горизонтом и заключил,
что день будет сумрачным. Дон Хенаро понюхал воздух и добавил, что он
будет также жарким и безветренным.
- Мы далеко пойдем? - спросил я.
- Вон к тем эвкалиптам, - ответил дон Хенаро, указывая на то, что
казалось рощей деревьев примерно на расстоянии мили.
Когда мы достигли деревьев, я сообразил, что это была не роща.
Эвкалипты были посажены прямыми линиями, чтобы отметить границы полей,
засаженных различными культурами. Мы прошли по краю кукурузного поля вдоль
линии огромных деревьев, тонких и прямых, около тридцати метров высотой, и
пришли к пустому полю. Я подумал, что урожай должно быть собран. Там были
только сухие стебли и листья каких-то растений, которых я не узнал. Я
нагнулся, чтобы поднять листик, но дон Хенаро остановил меня. Он удержал
мою руку с огромной силой. Я взвился от боли и заметил тогда, что он
только слегка коснулся пальцем моей руки.
Он определенно сознавал, что он сделал и что я испытал. Он быстро
поднял пальцы, а затем опять слегка коснулся ими моей руки. Он повторил
это еще раз и рассмеялся как довольный ребенок, видя, как я гримасничаю.
Затем он повернулся ко мне в профиль. Его горбатый нос делал его похожим
на птицу. Птицу со странными длинными белыми зубами.
Тихим голосом дон Хуан сказал, чтобы я ничего не трогал. Я спросил
его, не знает ли он, какие посевы выращивались здесь. Казалось, он
собирался мне ответить, но дон Хенаро вмешался и сказал, что это было поле
червей.
Дон Хуан посмотрел на меня пристально, не улыбаясь. Бессмысленный
ответ дона Хенаро, казалось, был шуткой. Я подождал какого-нибудь намека,
чтобы начать смеяться, но они смотрели на меня.
- Поле гигантских червей, - сказал дон Хенаро. - да, то, что здесь
росло, было самыми очаровательными червями, которых ты когда-либо видел.
Он повернулся к дону Хуану. Секунду они смотрели друг на друга.
- Разве это не так? - спросил он.
- Абсолютно верно, - сказал дон Хуан и, повернувшись ко мне, добавил
тихим голосом, - сегодня Хенаро держит бразды правления. Только он может
сказать что есть что. Поэтому делай все в точности, как он говорит.
Мысль, что дон Хенаро держит бразды правления наполнила меня ужасом.
Я повернулся к дону Хуану, чтобы сказать ему об этом, но прежде чем я
успел произнести свои слова, дон Хенаро издал длинный поразительный крик.
Крик настолько громкий и пугающий, что я упал на спину, и у меня судорогой
свело шею, и мои волосы взлетели вверх, как будто бы их вздуло ветром. Я
испытал момент полной бессвязности и остался бы приклеенным к месту, если
бы не дон Хуан, который с невероятной скоростью и контролем перевернул мое
тело таким образом, чтобы мои глаза стали свидетелем невообразимого
поступка. Дон Хенаро стоял горизонтально примерно в тридцати метрах над
землей на стволе эвкалипта, который находился примерно в сто метрах от
нас. То-есть он стоял, расставив ноги примерно на метр перпендикулярно к
дереву. Казалось, у него были крючки на подошвах и при помощи их он смог
обмануть гравитацию. Руки его были сложены на груди, а спина повернута ко
мне.
Я смотрел на него. Я не хотел моргать из страха потерять его из виду.
Я сделал быстрый подсчет и заключил, что если я смогу удержать его в поле
своего зрения, то я смогу заметить намек, движение, жест или что-либо еще,
что поможет мне понять происходящее.
Я ощутил голову дона Хуана около своего правого уха и услышал его
шепот о том, что любая попытка найти объяснение, бесполезна и идиотична. Я
услышал как он повторяет: "втяни свой живот, глубже, глубже".
Это была техника, которой он меня обучил несколькими годами ранее,
чтобы ею пользоваться в минуты большой опасности, страха или стресса. Она
состояла из того, чтобы толкнуть диафрагму вниз, делая четыре резких вдоха
воздуха через рот, за которыми следовали четыре вдоха и выдоха через нос.
Он объяснил, что короткие вдохи воздуха должны ощущаться как толчки в
средней части живота и что плотное удерживание сцепленных рук на пупке
давало силу брюшному прессу и помогало контролировать короткие и глубокие
вдохи. Глубокие вдохи должны были удерживаться в течение счета до восьми в
то время, как диафрагма нажималась вниз. Выдохи делались дважды через нос
и дважды через рот, медленно и быстро в зависимости от предпочтения.
Я автоматически повиновался дону Хуану. Однако я не осмеливался
отвести глаза от дона Хенаро. Пока я продолжал дышать, мое тело
расслабилось, и я смог осознать, что дон Хуан поворачивает мои ноги.
Очевидно, когда он повернул меня вокруг, моя правая нога зацепилась за
кусок земли и была неудобно подогнута. Когда он выпрямил меня, я
сообразил, что мое потрясение от того, что я увидел дона Хенаро стоящим на

стволе дерева, заставило меня забыть о своем неудобстве.
Дон Хуан прошептал мне на ухо, чтобы я не смотрел на дона Хенаро
пристально. Я услышал, как он говорит: "моргай, моргай".
На секунду я чувствовал, что сопротивляюсь. Дон Хуан скомандовал мне
вновь. Я был убежден, что все это дело было как-то связано со мной как со
зрителем, и если я, как единственный свидетель поступка дона Хенаро,
перестану на него смотреть, то он упадет на землю или может быть вся сцена
исчезнет.
После мучительно длинного периода неподвижности дон Хенаро повернулся
на пятках на сорок пять градусов вправо и пошел по стволу. Его тело
дрожало. Я видел, как он делал один маленький шаг за другим до тех пор,
пока не сделал восемь. Он даже обогнул ветку. Затем с руками, все еще
скрещенными на груди, он сел на ствол спиной ко мне. Его ноги болтались,
как если бы он сидел на стуле, как если бы гравитация не имела на него
никакого действия. Затем он как бы прошелся на заду немножко вниз. Он
достиг ветки, которая была параллельна его телу и облокотился на нее своей
левой рукой и головой на несколько секунд. Видимо он облокачивался не
столько для поддержки, сколько для драматического эффекта. Затем он
продолжил движение на заду, переместившись со ствола на ветку, пока не
изменил своего положения и не оказался сидящим на ней в нормальном
положении, как можно сидеть на ветке.
Дон Хуан хихикал. У меня был ужасный вкус во рту. Я хотел повернуться
и посмотреть на дона Хуана, который был слегка позади меня справа, но я не
смел пропустить какого-либо из действий дона Хенаро. Некоторое время он
болтал ногами, затем скрестил их и слега покачал. А затем он скользнул
вперед опять на ствол. Дон Хуан мягко взял мою голову обеими руками и
согнул мне шею налево, пока линия моего зрения не стала параллельно
дереву, а не перпендикулярно ему. Когда я смотрел на дона Хенаро с этого
угла, он уже казалось не нарушал гравитации. Он просто сидел на стволе
дерева. Я заметил тогда, что если я смотрю пристально и не моргаю, то
задний фон становится смутным и размытым, а ясность тела дона Хенаро

<< Пред. стр.

страница 119
(всего 213)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign