LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 24
(всего 26)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

что я дал слабину. Я не раз слышал от вас вопрос: „какое количество правды вы можете
вынести?“ Даже в состоянии транса я не смог оправдать ваши ожидания. Я представлял себе,
как пытаюсь проследовать по вашему примеру в Италию, пытаюсь зайти так же далеко, как это
сделали вы, так далеко, как вам бы этого хотелось, — но мне не хватило духа».
Все еще качая головой, Ницше подался вперед, положил руки на подлокотник стула, на
котором сидел Брейер, и сказал: «Нет, Йозеф, ты зашел далеко, — дальше большинства из нас».
«Я думаю, я дошел до предела своих далеко не безграничных возможностей, — отозвался
Брейер. — Вы всегда говорили, что я должен найти свой путь и не искать единый путь или ваш
путь. Может быть, работа, общество, семья — это и есть мой путь к смыслу жизни. Но мне все
166

равно кажется, что я не смог, что я привык к комфорту, что я не могу смотреть на солнце
истины, как это делаете вы».
«Да и мне порой хочется укрыться в тени».
В задумчивом голосе Ницше звучала грусть. Он тяжело вздыхал, и Брейер вспомнил о
том, что они, два пациента, были связаны терапевтическим контрактом, в соответствии с
которым только один из них мог излечиться. Может, еще не поздно, подумал Брейер.
«Фридрих, хотя я и объявил себя излечившимся, мне бы не хотелось прекращать общение
с вами».
Ницше покачал головой — слабо, но решительно:
«Нет, оно исчерпало себя. Пришло время».
«Это будет эгоизмом с моей стороны, — возразил Брейер. — Я так много взял и так мало
дал взамен. Но я знаю и то, что у меня было так мало возможностей помочь вам — вы совсем
не хотели мне помогать, у вас даже не было приступов мигрени».
«Лучший подарок, который вы можете мне сделать, — это помочь мне разобраться в
вашем выздоровлении».
«Я думаю, — ответил Брейер, — что самым мощным фактором стало то, что я понял, кто
мой истинный враг. Когда я осознал, что должен бороться с истинными врагами — с временем,
со старением, со смертью, — я пришел к пониманию того, что Матильда не противник, не
спаситель, но попутчик, составляющий мне компанию в утомительном путешествии по реке
жизни. Каким-то образом эта простая мысль выпустила из заключения всю мою любовь к ней.
Сегодня, Фридрих, мне нравится идея о вечном повторении моей жизни. Наконец, я могу
сказать: „Да, я выбрал жизнь для себя. И я сделал хороший выбор“.
«Да, да. Я понимаю, что вы изменились, — сказал Ницше, подгоняя Брейера. — Но я хочу
понять механизм этого изменения».
«Я могу сказать только то, что в течение последних двух лет я был сильно напуган
собственным старением, или, как вы сказали, „аппетитом времени“. Я сопротивлялся — но
вслепую. Я нападал не на врага, а на свою жену, и в конце концов, в отчаянии, обрел спасение в
руках того, кто мог спасти меня. — Брейер замолчал, почесывая голову. — Я не знаю, что
добавить, разве что благодаря вам я нашел ключ к разгадке жизни: во-первых, желать
необходимое, во-вторых, любить желаемое».
Ницше, пораженный словами Брейера, едва сдерживал волнение.
« Amor fati — люби свою судьбу. Йозеф, наше родство душ поистине сверхъестественно!
Я планировал посвятить следующий — и последний в этом курсе занятий — урок именно
Amorfati . Я собирался научить вас бороться с отчаянием, превращая «так это было» в «так
сделал я». Но вы опередили меня. Вы стали сильным, может, даже созрели, — но… — Ницше
запнулся, охваченный внезапным волнением. — Эта Берта, которая ворвалась в ваш разум и
пленила его, которая не давала вам покоя — вы не рассказали мне, как изгнали ее».
«Это не имеет значения, Фридрих. Намного важнее то, что я перестал оплакивать прошлое
и…»
«Вы говорили, что хотите тоже дать мне что-то. Помните? — воскликнул Ницше, и
отчаяние в его голосе встревожило Брейера. — Так дайте мне то, о чем я прошу. Скажите мне,
как вы заставили ее уйти ! Я хочу знать все подробности!»
«Каких-то две недели назад, — вспомнил Брейер, — это я умолял Ницше сказать мне, что
конкретно мне нужно делать, а Ницше утверждал, что единого пути не существует и каждый
должен искать свою собственную истину. Насколько же сильно должен страдать Ницше, чтобы
отрекаться теперь от своих собственных слов и надеяться вычленить из моего выздоровления
путь к своему собственному. Нельзя потакать ему в этом», — решил Брейер.
«Я ничего так не хочу, как что-то дать вам, Фридрих, — сказал он. — Но это должен быть
реальный, вещественный дар. В вашем голосе я слышу настойчивость, но вы скрываете свои
истинные желания. Доверьтесь мне — один-единственный раз! Скажите мне, что именно вы
хотите получить. Если я могу дать вам то, что вам нужно, это будет вашим».
Ницше вскочил со стула и начал расхаживать взад-вперед по комнате. Через несколько
минут он подошел к окну и остался стоять там, повернувшись спиной к Брейеру.
«Серьезному человеку нужны друзья, — заговорил он, обращаясь скорее к себе самому,
167

нежели к своему собеседнику. — Когда все рушится, у него остаются его боги. Но у меня нет
ни друзей, ни богов. Во мне, как и в вас, живут страсти, и ничто не может сравниться со
страстным желанием совершенной дружбы, дружбы inter pares , среди равных. Что за
опьяняющие слова — inter pares , слова, в которых отрада и надежда для такого, как я, который
всегда был одинок, который всегда искал, но никогда не встречал того, кто в точности ему
подходит.
Иногда я изливал душу в письмах сестре, друзьям, но когда я сталкиваюсь с людьми
лицом к лицу, я пристыжено отворачиваюсь».
«Как вы отвернулись от меня сейчас?» — перебил его Брейер.
«Да», — отозвался Ницше и замолчал.
«У вас есть, что мне рассказать сейчас, да, Фридрих?»
Ницше, не отрываясь от окна, покачал головой:
«В тех редких случаях, когда меня охватывало одиночество, и я позволял себе публичные
излияния о своих страданиях, часом позже я содрогался от отвращения к себе, я становился
чужим самому себе, словно я лишался собственного общества.
Я также не позволял никому откровенничать со мной — я не испытывал ни малейшего
желания навлекать на себя долговое обязательство взаимных откровений. Я сторонился всего
этого, до того самого дня, разумеется, — он обернулся к Брейеру, — когда я пожал вашу руку и
согласился на заключение нашего странного договора. Вы стали первым человеком, с которым
я дошел до конца. Но даже от вас я первое время ожидал предательства».
«А потом?»
«Вначале, — ответил Ницше, — вы смущали меня: я никогда не слышал столь искренних
рассказов. Потом я стал нетерпеливым, потом — критичным и осуждающим. Затем все снова
изменилось: я начал восхищаться вашей смелостью и честностью. Потом появилось трепетное
отношение к вашему доверию мне. А теперь, сегодня, я с глубокой грустью думаю о
расставании с вами. Я видел вас во сне прошлой ночью — это был грустный сон».
«Что вам приснилось, Фридрих?»
Ницше вернулся на стул и заглянул в лицо Брейера:
«Мне снилось, что я просыпаюсь здесь, в больнице. Кругом темнота, мне холодно. Никого
нет. Я хочу найти вас. Я зажигаю лампу и заглядываю в пустые комнаты — вас нигде нет. Я
спускаюсь по лестнице в общую комнату и вижу там странную картину: костер — не огонь в
камине, а именно костер, аккуратно сложенный посреди комнаты, вокруг которого сидят,
словно греются, восемь высоких камней. Меня вдруг охватила дикая грусть, и я расплакался.
Тогда я действительно проснулся».
«Странный сон, — сказал Брейер. — Что вы можете про него сказать?»
«Я помню только ощущение глубочайшей грусти, сильную тоску. Раньше я никогда не
плакал во сне. Поможете?»
Брейер повторил про себя простое слово, сказанное Ницше: «Поможете?». Вот чего он
ждал. Мог ли он три недели назад представить себе, что услышит такие слова от Ницше?
Нельзя упускать такую возможность.
«Восемь камней греются у костра, — отозвался он. — Любопытный образ. Знаете, что
приходит мне на ум? Вы, конечно, помните, как в Gasthaus герра Шлегеля у вас начался
приступ мигрени?»
Ницше кивнул: «Большую часть помню. Но какое-то время я был без сознания, так?»
«Я не все рассказал вам, — сказал Брейер. — Когда вы были в коматозном состоянии, у
вас вырвалось несколько грустных фраз. Одна из них звучала так: „Нет гнезда, нет гнезда!“
Ницше смотрел на него непонимающими глазами:
«Нет гнезда»? Что я хотел этим сказать?»
«Я думаю, что под этим вы подразумевали, что для вас нет места ни среди друзей, ни в
обществе. Думаю, Фридрих, вас манит домашний очаг, но вас пугает это ваше желание. —
Голос Брейера стал тише: — В это время года вы, наверное, одиноки. Большинство пациентов
уже покинули стены больницы, чтобы встретить рождественские праздники в кругу семьи.
Может, комнаты в вашем сне опустели именно поэтому. Вы искали меня, а наткнулись на
костер, у которого греются восемь камней. Кажется, я знаю, что это может значить: мой
168

семейный очаг окружают семь человек: пятеро моих детей, моя жена и я. Может, восьмой
камень — это вы? Может, в этом сне — желание дружбы со мной и тепла моего очага. Если это
так, рад буду принять вас. — Брейер подался вперед и сжал руку Ницше: — Поедемте ко мне
домой, Фридрих. Пусть мое отчаяние отступило, но нам не нужно расставаться. Будьте моим
гостем на праздники, а еще лучше — оставайтесь у меня на зиму. Это доставит мне
удовольствие».
Ницше на мгновение накрыл руку Брейера своей — лишь на мгновение. Затем он встал и
вернулся к окну. Дул северо-восточный ветер, дождь яростно барабанил по стеклу. Он
обернулся:
«Спасибо, друг мой, за ваше приглашение. Но я не могу принять его».
«Но почему? Я уверен, это пойдет вам на пользу, да и мне тоже. У меня в доме пустует
комната почти такого же размера, как эта. И библиотека, где вы сможете писать».
Ницше тихо, но твердо покачал головой: «Несколько минут назад, когда вы сказали, что
дошли до предела своих небезграничных возможностей, вы имели в виду столкновение с
одиночеством. Я тоже дошел до своего предела — предела близости. Здесь, с вами, даже
сейчас, когда мы разговариваем с глазу на глаз, по душам, я стою на пределе».
«Эти границы можно и расширить, Фридрих! Давайте попробуем!»
Ницше расхаживал взад-вперед: «Когда я говорю:
«Я больше не могу выносить одиночество», моя самооценка падает в неизведанные
глубины, ведь я отказался от самого высокого во мне. Избранный мною путь требует оказывать
сопротивление опасностям, которые могут увести меня в сторону».
«Но, Фридрих, быть с кем-то — это не то же самое, что покинуть себя! Когда-то вы
сказали, что вы можете многому у меня научиться в плане общения с людьми. Позвольте мне
научить вас! Иногда полезно быть подозрительным и сохранять бдительность, но иногда стоит
расслабиться и позволить другому подойти ближе. — Он протянул Ницше руку: — Садитесь
обратно, Фридрих».
Ницше послушно вернулся на стул и, закрыв глаза, сделал несколько глубоких вдохов.
Потом он открыл глаза и выпалил: «Йозеф, проблема не в том, что вы можете предать меня, а в
том, что я все это время предавал вас. Я был нечестен с вами. А теперь, когда мы стали близки,
когда вы приглашаете меня в свой дом, мой обман гложет меня изнутри. Пора покончить с
этим! Никакой больше лжи между нами! Позвольте мне выговориться. Послушайте мою
исповедь, друг мой».
Отвернувшись в сторону, Ницше уставился на цветочный узор кашанского ковра и
проговорил дрожащим голосом: «Несколько месяцев назад я близко сошелся с удивительной
русской девушкой по имени Лу Саломе. До этого я никогда не позволял себе любить женщину.
Может, это потому, что я был окружен женщинами с детства. После смерти отца вокруг меня
были только холодные, надменные женщины — мать, сестра, бабушка и тетки. Какие вредные
установки должны были зародиться еще тогда, потому что с тех пор мысль о романе с
женщиной приводила меня в ужас. Чувственность, женская плоть казались мне дымовой
завесой, барьером на моем пути к выполнению миссии. Но Лу Саломе была совсем другой, или
мне только так казалось. При всей своей красоте она стала мне сестрой по духу, близнецом по
разуму. Она понимала меня, указывала мне новые направления, — те головокружительные
вершины, которые мне никогда раньше не хватало смелости покорять. Я думал, она станет моей
ученицей, протеже, апостолом.
Но потом случилась катастрофа! Во мне родилась страсть. Она использовала ее, чтобы
стравить меня с моим близким другом, Полем Рэ, который и познакомил нас. Она заставила
меня поверить, что я был тем самым мужчиной, для которого она создана, но, когда я
предложил ей себя, она презрительно оттолкнула меня. Я был предан всеми — ею, Полем Рэ и
моей сестрой, которая попыталась разрушить наши отношения. Все превратилось в прах, и я
живу в изгнании, вдали от всего, что когда-то было мне дорого».
«Когда мы говорили с вами впервые, вы упомянули три предательства».
«Первым был Рихард Вагнер, который уже давно предал меня. Эта боль уже утихла. Двое
других — Лу Саломе и Поль Рэ. Да, я имел в виду именно их. Но я притворился, что этот
кризис пройден. Вот в чем заключается мой обман. Правда такова, что я так и не смог — до
169

этого самого момента — разрешить этот кризис. Эта женщина, Лу Саломе, завоевала мой
мозг и свила там гнездышко. Я так и не смог прогнать ее. Ни дня, а то и часа не проходит,
чтобы я не подумал о ней. Большую часть времени я ненавижу ее. Я представляю себе, как
набрасываюсь на нее с кулаками, как унижаю ее публично. Я хочу видеть ее поверженной ниц,
умоляющей простить и принять ее! Иногда наоборот — я тоскую по ней, я представляю, как
беру ее за руку, как мы плывем по озеру Орт, встречаем вместе рассвет на Адриатике…»
«Она — ваша Берта!»
«Да, она — моя Берта! Когда вы описывали свою одержимость, когда вы пытались
вырвать ее с корнями из своего мозга, когда вы пытались понять, в чем ее смысл, вы говорили и
за меня! Вы делали двойную работу — за себя и за меня. Я прятался, словно женщина, но
стоило вам уйти, как я выползал из своего укрытия, ставил ноги в ваши следы и пытался идти
вашей дорогой. Я был трусом, я полз за вами, оставляя вас одного перед всеми опасностями и
унижениями этого пути».
По щекам Ницше бежали слезы, он вытирал их салфеткой.
Вдруг он поднял голову и посмотрел Брейеру в глаза:
«Вот моя исповедь, вот мой позор. Теперь вы понимаете, почему меня так интересует,
каким образом вам удалось вырваться на свободу. Ваше освобождение может стать и моим
освобождением. Теперь вы знаете, почему мне так важно знать, каким образом вы очистили
свой мозг от Берты! Теперь-то вы скажете мне?»
Но Брейер покачал головой: «Я уже плохо помню, что происходило со мной в состоянии
транса. Но даже если бы я и смог вспомнить все подробности, чем бы они могли быть полезны
вам, Фридрих? Вы сами говорили мне, что не существует единого пути, что единственная
великая истина — это та истина, которую мы находим для себя сами».
Склонив голову, Ницше прошептал: «Да, да, вы правы».
Брейер откашлялся и набрал в грудь побольше воздуха: «Я не могу рассказать вам того,
что вам хотелось бы услышать, но, Фридрих… — Он замолчал, сердце его бешено колотилось.
Теперь была его очередь выжимать из себя слова. — Мне нужно кое-то рассказать вам. Я тоже
не был честен с вами, и пришло время исповедоваться и мне».
Брейеру в голову вдруг пришла ужасная мысль, что он может сейчас говорить или делать
все, что угодно, — в глазах Ницше это будет выглядеть четвертым великим предательством в
его жизни. Но отступать было поздно.
«Боюсь, Фридрих, что эта исповедь может стоить мне дружбы с вами. Молю бога, чтобы
этого не случилось. Прошу вас, поверьте, что я рассказываю вам это из преданности, так как я
не могу даже думать о том, что то, что я хочу вам сейчас рассказать, вы услышите от кого-то
другого. Что вы в четвертый раз в своей жизни почувствуете, что вас предали».
Застывшее лицо Ницше напоминало маску смерти. Он втянул глоток воздуха, услышав
первые слова Брейера. «В октябре, за несколько недель до нашей с вами первой встречи, я
устроил нам с Матильдой небольшой отпуск в Венеции. Там, в отеле, меня ожидала странная
записка».
Брейер достал из кармана пиджака послание Лу Саломе и передал его Ницше. Он видел,
как Ницше читал и не мог поверить своим глазам.

21 октября 1882 года
Доктор Брейер,
Мне нужно встретиться с вами по неотложному делу. Будущее немецкой
философии под угрозой. Давайте встретимся завтра в девять утра в кафе Сорренто.
ЛУ САЛОМЕ

Записка дрожала в руке Ницше, когда тот повторял: «Я не понимаю. Что… Что…»
«Сядьте, Фридрих. Это длинная история, и я должен начать рассказывать ее с самого
начала».
В течение следующих двадцати минут Брейер рассказал ему обо всем — о встречах с Лу
Саломе, о том, как от своего брата Жени она узнала про лечение Анны О., о том, как она
умоляла его помочь Ницше, о том, как он согласился помочь ей.
170

«Вы, должно быть, думаете, Фридрих, что, наверное, не было еще врача, который
согласился бы на такую странную консультацию. И в самом деле, когда я вспоминаю наш
разговор с Лу Саломе, я сам не могу поверить, что согласился выполнить ее просьбу. Только
представьте себе! Она просила меня изобрести лекарство от недуга, к медицине отношения не
имеющего, и заставить не желающего лечиться пациента принять это лекарство, причем так,
чтобы сам он ничего не заподозрил. Но каким-то образом ей удалось убедить меня. На самом
деле она считает себя полноправным партнером в этом предприятии, и, когда мы виделись с
ней в последний раз, потребовала отчет о прогрессе „нашего“ пациента».
«Что?! — воскликнул Ницше. — Вы недавно виделись с ней?»
«Она без предупреждения появилась в моем кабинете несколько дней назад и настаивала
на том, чтобы я предоставил ей информацию о ходе курса терапии. Разумеется, она ничего от
меня не получила и, раздраженная, ушла».
Брейер продолжил свой рассказ, перечислив все свои впечатления от их совместной
работы: как он безуспешно пытался помочь Ницше, зная, что тот скрывает отчаяние, вызванное
расставанием с Лу Саломе. Он даже раскрыл свой генеральный план, в соответствии с которым
он притворился, что он сам нуждается в лечении от отчаяния, чтобы удержать Ницше в Вене.
Ницше буквально подпрыгнул на месте, услышав это: «То есть вы хотите сказать, что это
все было ложью?»
«Поначалу, — признался Брейер, — я планировал „справиться“ с вами, разыграть роль
сотрудничающего пациента, постепенно меняясь с вами ролями, что помогло бы вам стать
пациентом. Но ирония ситуации заключается в том, что я действительно стал пациентом, что
инсценировка роли стала реальностью».
Что еще можно было сказать? Выискивая упущенные детали в памяти, Брейер не нашел
ничего. Он рассказал все.
Ницше закрыл глаза и опустил голову, обхватив ее обеими руками.
«Фридрих, с вами все в порядке?» — озабоченно поинтересовался Брейер.
«Моя голова — я вижу вспышки света — обоими глазами! Зрительная аура…»
Брейер немедленно перешел на роль врача: «Приступ мигрени пытается начаться. На этой
стадии мы можем с ним справиться. Лучшее средство — кофеин и эрготамин. Не двигайтесь! Я
сейчас же вернусь».
Выбежав из комнаты, он помчался вниз по ступенькам к центральному посту персонала,
потом в кухню. Он вернулся через пару минут, неся поднос с чашкой, кувшинчиком крепкого
кофе, водой и несколькими таблетками. «Сначала выпейте эти таблетки — спорынья с солями
магния для защиты желудка от кофе. Потом выпейте весь этот кофе».
Когда Ницше проглотил таблетки, Брейер спросил его: «Вы не хотите прилечь?»
«Нет, мы должны поговорить об этом!»
«Откиньте голову на спинку стула. Я погашу свет. Чем меньше зрительной стимуляции,
тем лучше». — Брейер опустил шторы на всех трех окнах и приготовил холодный влажный
компресс, которым прикрыл глаза Ницше.
Несколько минут они молча сидели в полумраке. Затем Ницше заговорил успокаивающим
голосом.
«Между нами одни интриги, Йозеф, — все между нами, все так по-макиавеллиевски, так
нечестно, вдвойне нечестно!»
«Что мне оставалось? — Брейер говорил тихо и медленно, чтобы не дразнить мигрень. —
Может, нужно начать с того, что мне нельзя было соглашаться. Должен ли я был рассказать вам
обо всем этом раньше? Вы бы развернулись на каблуках, и больше бы я никогда вас не увидел!»
Ницше молчал.
«Я не прав?» — спросил Брейер.
«Да, я бы сел на первый же поезд из Вены. Но вы лгали мне. Вы же давали мне
обещания…»
«И я сдержал каждое, Фридрих. Я обещал сохранить в тайне ваше настоящее имя, и я
сдержал это обещание. Когда Лу Саломе расспрашивала о вас — если быть точным, требовала
отчета, — я отказался говорить на эту тему. Я даже не сообщил ей о том, что мы видимся. И
было еще одно обещание, которое я сдержал, Фридрих. Помните, я говорил вам, что в
171

коматозном состоянии вы сказали несколько фраз?»
Ницше кивнул.
«Еще вы сказали: „Помогите мне!“ Вы повторяли эту фразу снова и снова».
«Помогите мне!», — я так говорил?»
«И не раз! Пейте кофе, Фридрих».
Ницше допил чашку, Брейер снова наполнил ее крепким черным кофе.
«Я ничего не помню. Ни „Помогите мне“, ни другой фразы, „Нет гнезда“ — это не я
говорил».
«Но это был ваш голос, Фридрих. Со мной говорила какая-то часть вас, и этому „вам“ я
дал обещание помочь. И я никогда не предавал эту клятву. Пейте кофе. Я выписываю вам
четыре чашки».
Ницше пил горький кофе, Брейер тем временем сменил компресс: «Как ваша голова?
Вспышки света? Хотите помолчать какое-то время и передохнуть?»
«Мне лучше, намного лучше, — слабым голосом произнес Ницше. — Нет, я не хочу
молчать. Молчание будет волновать меня еще больше, чем разговор. Я привык работать, когда
во мне бушуют такие чувства. Но для начала дайте я попробую расслабить мышцы в висках и
кожу черепа. — Три-четыре минуты он медленно и глубоко дышал, тихо ведя счет, потом
заговорил: — Вот, так значительно лучше. Когда я считаю вдохи, как сейчас, я представляю,
что мои мускулы расслабляются с каждой цифрой. Иногда я могу сосредоточиться, только
когда концентрируюсь на дыхании. Вы когда-нибудь обращали внимание на то, что воздух,
который вы вдыхаете, всегда прохладнее воздуха, который вы выдыхаете?»
Брейер наблюдал и ждал. Слава господу, пославшему мигрень! — думал он. Она
заставляет Ницше, пусть ненадолго, но оставаться на своем месте. Холодный компресс
позволяет видеть только его рот. Усы Ницше вздрогнули, как если бы он собирался что-то
сказать, а затем, судя по всему, передумал.
Наконец Ницше улыбнулся: «Вы думали, что манипулируете мной, а я все это время
думал, что манипулирую вами».
«Но, Фридрих, все, что было зачато во лжи, рождено было сейчас в честности».
«И — ах! — за всем этим стояла Лу Саломе, в любимой своей позе, держа поводья, с
кнутом в руке, управляя нами обоими. Вы многое рассказали мне, но одну деталь все же
упустили, Йозеф».
Брейер протянул к нему руки, ладонями вверх. «Мне больше нечего скрывать».
«Ваши мотивы! Это все — составление плана, все эти увертки — потребовало потратить
много времени, много сил. Вы — врач, человек занятой. Зачем вам это? Зачем вы вообще
согласились ввязаться в такую аферу?»
«Я сам часто задавал себе этот вопрос, — сказал Брейер. — Я не знаю, как вам ответить,
могу сказать только, что я сделал это, чтобы доставить удовольствие Лу Саломе. Она очаровала
меня. Я не мог отказать ей».
«Но вы же отказали ей, когда она последний раз появилась в вашем кабинете».
«Да, но я тогда уже познакомился с вами, дал вам обещания. Поверьте мне, Фридрих, ей
это было не по вкусу».
«Я отдаю вам честь — вы сделали то, что мне самому никогда не удавалось. Но
расскажите мне, чем в самом начале, в Венеции, она очаровала вас?»
«Я не думаю, что могу ответить на этот вопрос. Я знаю только то, что после получаса
общения с ней я понял, что не могу ни в чем ей отказать!»
«Да, то же самое она делала и со мной».
«Видели бы вы, как смело она подошла к моему столику в кафе».
«Я знаю эту походку, — ответил Ницше. — Ее римский имперский марш. Она не
утруждает себя заботой о преградах, словно ничто не может стоять на ее пути».
«Да, и этот ореол непоколебимой уверенности! А еще в ней есть что-то от самой свободы
— ее одежда, ее волосы, ее платье. Она полностью свободна от условностей».
Ницше кивнул: «Да, ее свобода поразительна — и восхитительна! Этому нам всем можно
у нее поучиться. — Он медленно повернул голову, и на лице его появилось довольное
выражение — боли не было. — Мне Лу Саломе иногда кажется мутантом, особенно если
172

принять во внимание тот факт, что этот бутон свободы расцвел в самой дремучей чаще
буржуазного общества. Вы знаете, ее отец был русским генералом. — Он взглянул Брейеру
прямо в глаза. — Сдается мне, она с самого начала перешла с вами на „ты“, не так ли?
Предложила вам называть ее по имени?»
«Именно так. Еще, когда мы разговаривали, она смотрела мне прямо в глаза и касалась
моей руки».
«Да, и мне это знакомо. Йозеф, когда мы первый раз встретились, я был совершенно
обезоружен, когда я собрался уходить, а она взяла меня под руку и предложила проводить меня
до отеля».
«Со мной она вела себя точно так же!»
Ницше напрягся, но продолжал: «Она сказала, что не хочет расставаться со мной так
скоро, что ей просто необходимо побыть со мной подольше».
«Мне она говорила то же самое, Фридрих. А когда я сказал, что моей жене не понравится
видеть меня идущим рука об руку с молодой женщиной, она рассердилась».
Ницше усмехнулся: «Представляю себе, как она среагировала на это. Она с неприязнью
относится к конвенциональному брачному союзу — она считает это эвфемизмом для сговора
женщин».
«Именно это я от нее и услышал!»
Ницше вжался в стул. «Она ни в грош не ставит все условности, за исключением одной —
во всем, что касается мужчин и секса, она целомудренна, словно кармелитка!»
Брейер кивнул: «Да, но мне кажется, что мы можем неверно расценивать ее послания. Эта
девушка так молода, почти ребенок, она еще не знает о том, как действует на мужчин ее
красота».
«В этом я вынужден с вами не согласиться, Йозеф. Она прекрасно понимает, насколько
она красива. Она использует ее для того, чтобы господствовать над мужчинами, она высасывает
из тебя все соки, а потом переходит к следующей жертве».
Брейер не отступался: «Есть и еще один момент: она так обаятельно пренебрегает
условностями, что не стать ее сообщником просто невозможно. Я и сам удивляюсь, как я мог
согласиться прочитать письмо, написанное вам Вагнером, при том, что я предполагал, что она
самовольно завладела им!»
«Что?! Письмо Вагнера? Я заметил, что одно куда-то пропало. Наверное, она взяла его,
когда гостила в Таутенберге. Она ни перед чем не остановится!»
«Она даже показала мне несколько ваших писем, Фридрих. Я сразу почувствовал, что она
полностью мне доверяет», — и тут Брейер почувствовал, что, говоря это, он рискует больше,
чем когда бы то ни было.
Ницше вскочил. Холодный компресс слетел с его лица: «Она показывала вам мои
письма?! Ах, ведьма!»
«Пожалуйста, Фридрих, не будите мигрень! Вот, выпейте последнюю чашку и сядьте, как
сидели, — я сменю компресс».
«Хорошо, доктор, в этом смысле я полностью в ваших руках. Но мне кажется, опасность
миновала: вспышки света перед глазами прекратились. Должно быть, ваше лекарство
действует».
Ницше прикончил последнюю чашку с чуть теплым кофе одним большим глотком. «Все!
Хватит! Я за полгода не выпиваю столько кофе! — Осторожно покрутив головой, он снял
компресс и отдал его Брейеру. — Он мне больше не нужен. Судя по всему, приступ закончился,
не начавшись. Удивительно! Если бы не вы, это все вылилось бы в несколько дней мучения.
Жалко, — он бросил взгляд на Брейера, — что я не могу возить вас с собой!»
Брейер кивнул.
«Но как она посмела показать вам мои письма, Йозеф! И как вы могли их читать!»
Брейер открыл было рот, чтобы ответить, но Ницше взмахом руки заставил его замолчать:
«Не надо отвечать. Я могу вас понять, понимаю даже, как вам польстило ее доверие. Я
чувствовал то же самое, когда она показывала мне письма Рэ и Гилло, который был ее учителем
в России и тоже влюбился в нее».

<< Пред. стр.

страница 24
(всего 26)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign