LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 23
(всего 26)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

«Ты бежишь от себя самого. Запомни, что каждый момент возвращается вечно. Подумай
об этом: каково вечно бежать от свободы!»
«Я должен…»
«Ты должен только стать тем, кто ты есть. Стать сильным, иначе ты вечно будешь
использовать других для своего развития».
«Но Матильда! Мои клятвы! Я должен…»
«Должен, должен! Ты не выживешь с такими вот мизерными достоинствами. Учись быть
грешным. Создай новое „Я“ из праха своей старой жизни».
Слова Ницше преследовали его до самой Италии.
«Вечное возвращение».
«Бесконечные песочные часы существования переворачиваются — снова и снова».
«Позвольте этой мысли овладеть вами, и, я клянусь, вам никогда не стать прежним».
«Нравится ли вам эта идея? Или нет?»
«Живите так, как вам нравится».
«Пари Ницше».
«Доведите вашу жизнь до конца».
«Умрите вовремя».
«Имейте смелость менять свои убеждения!»
«Эта жизнь — это ваша жизнь навеки».
159

Все началось два месяца назад в Венеции. И теперь путь Брейера снова лежал в город
гондол. Когда поезд пересекал швейцарско-итальянскую границу и Брейер услышал
итальянскую речь, мысли его отвлеклись от вечных вероятностей и вернулись в завтрашнюю
реальность.
Куда он пойдет, сойдя с поезда в Венеции? Где он проведет эту ночь? Что будет делать
завтра? Что делал Ницше? Когда здоровье позволяло, он гулял, думал и писал. Но это был он.
Как?..
Брейер знал, что для начала нужно было найти, чем зарабатывать себе на жизнь.
Наличных денег ему хватит только на несколько недель, после чего Макс позаботится о том,
чтобы банк ежемесячно высылал ему чек на скромную сумму. Он, разумеется, может
продолжать лечить. Как минимум три его бывших ученика работали в Венеции. Он мог бы без
труда найти себе клиентов. Языковой барьер тоже не представлял для него проблемы: он
хорошо воспринимал языки на слух и немного знал английский, французский и испанский; он
быстро научится говорить по-итальянски. Но разве он принес такую огромную жертву только
для того, чтобы воспроизвести в Венеции ту же жизнь, которую он вел в Вене? Нет, та жизнь
остается в прошлом!
Может, найти работу в ресторане? Смерть матери и слабость бабушки заставили его
научиться готовить, а потом Брейер часто ассистировал при приготовлении семейных трапез.
Матильда дразнила его и выгоняла из кухни, но в ее отсутствие он часто околачивался у плиты
и давал указания поварихе. Да, чем больше он думал над этим, тем больше ему нравилась эта
идея. Но его манила не управленческая деятельность и не работа с деньгами: он хотел иметь
дело с едой — готовить, украшать, подавать на стол.
Он приехал в Венецию поздно вечером и снова переночевал в привокзальном отеле.
Утром он нанял гондолу, добрался до центра города, где несколько часов гулял, погруженный в
свои мысли. Многие местные жители оборачивались на него. Он понял причину этого, когда
увидел свое отражение в витрине магазина. Длинная борода, шляпа, пальто, костюм, галстук —
все это отталкивающе черного цвета. Он выглядел чужаком, точно соответствующим образу
стареющего богатого венского еврея-врача. Прошлой ночью на вокзале он заметил группу
проституток-итальянок, заманивающих клиентов. К нему не подошла ни одна из них, и не
удивительно! От бороды и похоронных одеяний нужно избавляться.
Его план понемногу приобретал все более конкретные очертания: во-первых, визит в
парикмахерскую и посещение магазина с недорогой одеждой. Потом он начнет активно учить
итальянский язык. Недели через две-три он, скорее всего, сможет начать знакомиться с
ресторанным бизнесом: Венеции наверняка нужен хороший ресторан с австрийской кухней,
или даже с австро-еврейской — во время своей прогулки он видел несколько синагог.
Тупое лезвие туда-сюда таскало за собой кожу его щеки, атакуя двадцатиоднолетнюю
бороду. Иногда парикмахеру удавалось чисто сбрить кусок бороды, но в большинстве случаев
его лезвие зацеплялось за свалявшиеся клочья жесткой, как проволока, рыжеватой бороды, и
резко дергало. Парикмахер был упрям и нетерпелив. Его можно понять, подумал Брейер.
Шестьдесят лир за такую бороду — смешные деньги. Жестом показав ему остановиться, Брейер
извлек из кармана двести лир и предложил побрить его понежнее.
Двадцать минут спустя, когда он разглядывал себя в треснутое зеркало парикмахерской,
волна жалости к своему лицу накатила не него. Все эти десятилетия он не вспоминал о битве со
временем, которую вело его лицо под покровом бороды. Теперь он видел, что на нем
отпечатались усталость и следы сражений. Твердо держались только лоб и брови, и они
обеспечивали уверенную поддержку ослабевшим, разгромленным дряблым кускам плоти, из
которых состояло его лицо. Из каждой ноздри исходила огромная расщелина, отделяющая
щеку от губ. Под глазами разбегался веер мелких морщинок. С каждой щеки свисало подобие
индюшиного зоба. А его подбородок! Он совсем забыл о том, что борода скрывала позор
крохотного подбородка, который теперь выглядел еще более жалким и изо всех сил старался
спрятаться под навесом влажной нижней губы.
По дороге к магазину одежды Брейер рассматривал, во что одеты люди на улицах, и
решил приобрести теплое короткое темно-синее пальто, крепкие ботинки и толстый полосатый
свитер. Но все, кого он видел, были младше его. Что носили люди постарше? В конце концов,
160

где они все? Все вокруг выглядели так молодо. Кто станет его другом? Как он будет
знакомиться с женщинами? Может, это будет официантка в ресторане или учительница
итальянского. «Но, — подумал он, — мне не нужна другая женщина! Мне никогда не найти
такую, как Матильда. Я люблю ее. Это безумие. Почему я ушел от нее? Я слишком стар для
того, чтобы начинать новую жизнь. Я самый старый человек на этой улице. Может, разве что
эта старуха с клюкой старше меня или вон тот сгорбившийся продавец овощей».
Вдруг у него закружилась голова. Он чуть не падал. За своей спиной он услышал голос:
«Йозеф, Йозеф!»
«Чей это голос? Он кажется знакомым!»
«Доктор Брейер! Йозеф Брейер!»
«Кто может знать, где я?»
«Йозеф, послушайте! Я считаю от десяти до одного. Когда я досчитаю до пяти, вы
откроете глаза. Когда я скажу „Один“, вы проснетесь окончательно. Десять, девять, восемь…»
«Мне знаком этот голос!»
«Семь, шесть, пять…»
Его глаза открылись. Над собой он увидел улыбающееся лицо Фрейда.
«Четыре, три, два, один! Теперь вы совсем проснулись! Сейчас!»
Брейера охватила тревога: «Что случилось? Где я, Зиг?»
«Все в порядке, Йозеф. Просыпайся!» — Голос Фрейда был твердым и вместе с тем
успокаивающим.
«Что произошло?»
«Подожди пару минут, Йозеф. Ты все вспомнишь».
Брейер увидел, что лежит на кушетке в своей библиотеке. Он сел. И снова спросил: «Что
произошло?»
«Это ты мне расскажешь, что произошло, Йозеф. Я сделал все точно так, как ты говорил».
Брейер все еще ничего не понимал, и Фрейд пояснил:
«Неужели ты не помнишь? Ты пришел ко мне вчера вечером и попросил приехать к тебе
сегодня утром в одиннадцать, чтобы ассистировать при проведении психологического
эксперимента. Когда я приехал, ты попросил загипнотизировать тебя, используя в качестве
маятника твои часы».
Брейер засунул руку в жилетный карман.
«Вот они, Йозеф, на кофейном столике. Потом, помнишь, ты попросил дать тебе
инструкцию крепко уснуть и визуализировать набор событий. Ты сказал, что первая часть
эксперимента будет посвящена расставанию — с твоей семьей, с друзьями, даже с пациентами,
и что я должен по необходимости давать тебе внушения вроде „Попрощайся“ или „Ты не
можешь вернуться домой“. Следующая часть эксперимента была посвящена началу новой
жизни, и от меня требовалось давать такие внушения: „Продолжай“ или „Что ты собираешься
делать дальше?“
«Да, да, Зиг, я просыпаюсь. Я начинаю все это вспоминать. Сколько сейчас времени?»
«Час дня, воскресенье. Ты был в этом состоянии два часа, как мы и планировали. Скоро
все соберутся на обед».
«Расскажи мне в подробностях, что происходило. Что ты видел?»
«Ты быстро вошел в транс, Йозеф, и большую часть времени был под гипнозом. Я могу
предположить, что разыгрывалась какая-то увлекательная драма — но безмолвно, в твоем
внутреннем театре. Раза два-три казалось, что ты вот-вот выйдешь из транса, и я погружал тебя
глубже в это состояние, внушая тебе, что ты путешествуешь, чувствуешь, как качается поезд,
ты кладешь голову на спинку сиденья и крепко засыпаешь. Судя по всему, каждый раз мне это
удавалось. Что я еще могу рассказать тебе? Казалось, ты был очень несчастен; пару раз ты
плакал, пару раз выглядел напуганным. Я спрашивал тебя, не хочешь ли ты прекратить это, но
ты качал головой, и я вел тебя дальше».
«Я говорил вслух?» — спросил Брейер, потирая глаза. Он все еще пытался окончательно
прийти в себя.
«Мало. Твои губы практически постоянно двигались, так что я подумал, что тебе казалось,
что ты с кем-то разговариваешь. Я смог разобрать лишь несколько слов. Несколько раз ты звал
161

Матильду, еще я услышал имя Берта. Ты говорил о дочери?»
Брейер колебался. Что он должен был ответить? Он хотел рассказать Зигу обо всем, но
интуиция подсказывала, что этого делать не следует. В конце концов, Зигу было всего двадцать
шесть, и он относился к Брейеру как к отцу или старшему брату. Эти отношения стали
привычными для них обоих, и Брейер не был готов к неудобствам, которые неизбежно
возникнут из-за резких перемен.
Тем более Брейер знал, насколько неопытен и подвержен предрассудкам был его молодой
друг в вопросах любви и чувственных отношений. Он вспомнил, как смутил и озадачил Зига
своим утверждением о том, что все неврозы начинаются в супружеской постели! А каких-то
несколько дней назад Фрейд с негодованием осуждал эротические приключения молодого
Шницлера. Какого же понимания можно было ожидать от него в отношении сорокалетнего
отца семейства, влюбленного в пациентку двадцати одного года от роду? Особенно если учесть,
что Зиг безгранично обожал Матильду! Нет, откровенничать с ним не стоит. Лучше поговорить
об этом с Максом или Фридрихом!
«О дочери? Не могу сказать точно, Зиг. Я не помню. Но мою мать тоже звали Берта, ты
знал об этом?»
«Ой, да, я совсем забыл! Но она умерла, когда ты был совсем маленьким, Йозеф. Зачем
тебе понадобилось прощаться с ней сейчас?»
«Может, я никогда раньше не позволял ей уйти. Я думаю, что некоторые взрослые
поселяются в мозге ребенка и не хотят уходить. Может, стоит выдворить их оттуда, пока мы
еще можем контролировать свои мысли!»
«Гм-м-м, интересно. Посмотрим, что ты еще говорил. Я слышал: „Больше никакой
медицины“, а еще, как только я собрался будить тебя, ты сказал: „Я слишком стар, чтобы
начинать новую жизнь!“ Йозеф, я горю любопытством! Что все это значит?»
Брейер осторожно подбирал слова: «Вот что я могу тебе сказать, Зиг. Все это связано с
профессором Мюллером. Он заставил меня задуматься о том, как я живу, и я понял, что на
данном этапе я уже принял большинство уготованных мне решений. Но мне стало интересно,
как бы это выглядело, если бы я сделал тогда другой выбор: жизнь без медицины, без моей
семьи, венской культуры. Так что я попробовал провести мысленный эксперимент, освободить
себя от этих случайных конструктов, встретиться с неопределенностью, даже начать
какую-нибудь другую жизнь».
«И что ты понял?»
«У меня еще не окончательно прояснилось в голове. Мне нужно будет время, чтобы со
всем разобраться. Единственное, в чем я вполне уверен, так это в том, что нельзя позволять
жизни управлять собой. Иначе это закончится тем, что в сорок лет у тебя появится ощущение,
что ты так никогда и не жил по-настоящему. Что я понял? Может, что жить надо сейчас, чтобы
в пятьдесят я не вспоминал о своих сорока с сожалением. Это и тебя касается. Каждый, кто
хорошо тебя знает, Зиг, понимает, что ты обладаешь исключительными способностями. На тебе
лежит огромная ответственность: чем плодороднее почва, тем большее преступление не
возделывать ее».
«Ты стал другим, Йозеф. Может, транс изменил тебя. Ты никогда не говорил со мной так.
Спасибо, твоя вера воодушевляет меня, но она и возлагает на меня груз ответственности» .
«А еще я понял, — сказал Брейер, — или, может, это одно и то же, не знаю точно… Я
понял, что мы должны жить так, как если бы мы были свободны. Да, от судьбы не уйдешь, но
мы должны наталкиваться на нее, мы должны желать, чтобы уготованное нам судьбой
случилось с нами. Мы должны любить свою судьбу. Это как…»
Послышался стук в дверь.
«Вы, двое, все еще здесь? — спросила Матильда. — Можно мне войти?»
Брейер быстро открыл дверь. Матильда внесла в комнату тарелку с крошечными
дымящимися wurst18, в конвертиках из слоеного теста: «Твои любимые, Йозеф. Я утром вдруг
вспомнила, что уже сто лет тебе их не готовила. Обед готов. Макс с Рахелью уже здесь,

18 Wurst (нем.) — колбаски. — Прим. ред.
162

остальные в пути. Зиги, ты остаешься. Я уже накрыла на тебя. Твои пациенты подождут еще
часок».
Поняв намек Брейера, кивком показавшего, что их нужно оставить наедине, Фрейд вышел
из комнаты. Брейер обнял Матильду: «Знаешь, дорогая, странно, что ты спросила, здесь ли мы
до сих пор. Я потом расскажу тебе, о чем мы говорили, но это было похоже на путешествие
далеко-далеко. Мне кажется, что я очень долго был в отъезде. А теперь я вернулся».
«Это хорошо, что ты вернулся, Йозеф, — Матильда коснулась его щеки и нежно
потрепала бороду. — Я рада приветствовать тебя дома. Я скучала по тебе».
Обед, в соответствии со стандартами семьи Брейеров, проходил в узком кругу — —за
столом лишь девять взрослых: родители Матильды; Руфь, вторая сестра Матильды, с мужем
Мейером; Рахель и Макс; и Фрейд. Дети ввосьмером сидели за отдельным столиком в фойе.
«Что ты на меня смотришь, — промурлыкала, обращаясь к мужу Матильда, убирая со
стола большую миску картофельно-морковного супа. — Ты заставляешь меня краснеть,
Йозеф, — прошептала она, ставя на стол огромную тарелку с тушеным телячьим языком и
изюмом. — Прекрати, Йозеф, что ты уставился на меня!» — повторила она, помогая убрать со
стола перед подачей десерта.
Но Йозеф не прекращал. Словно впервые, он изучал лицо жены. Ему было больно видеть,
что она тоже принимает участие в этой битве со временем. Ее щеки не были изрезаны
расщелинами — она этого не допустила, — но она не смогла удержать все фронты, и тоненькие
морщинки разбегались из уголков глаз и ото рта. Ее волосы, собранные назад и вверх и
завернутые в блестящий пучок, были пронизаны столбиками седины. Когда это появилось?
Была ли в этом доля его вины? Объединившись вместе, он и она понесли бы меньшие потери.
«Почему это я должен прекратить? — поинтересовался Брейер, приобнимая Матильду за
талию, когда она потянулась за его тарелкой. Потом он прошел следом за ней в кухню: —
Почему мне нельзя смотреть на тебя? Я… Но, Матильда, я довел тебя до слез!»
«Это хорошие слезы, Йозеф. Но и грустные, когда я думаю, как много времени прошло.
Странный какой-то день. Так о чем вы все-таки говорили с Зиги? Знаешь, что он сказал мне за
обедом? Что он собирается назвать свою первую дочь в честь меня! Он говорит, что хочет,
чтобы в его жизни были две Матильды».
«Я всегда подозревал, что Зиги умен, но теперь мы можем быть в этом уверены. Этот день
действительно странный. Но и очень важный — я решил взять тебя в жены».
Матильда поставила обратно поднос с кофейными чашками и притянула его голову к себе
для поцелуя в лоб: «Ты напился шнапса, Йозеф? Ты говоришь какую-то чепуху, — она снова
подняла поднос, — но мне это нравится. — Прежде чем толкнуть дверь в столовую, она
обернулась к нему и сказала: — Я думала, что ты решил взять меня в жены четырнадцать лет
назад».
«Дело в том, что я выбираю это сегодня, Матильда. И каждый день».
После кофе и фирменного торта Матильды Фрейд умчался в больницу. Брейер и Макс
прихватили по бокалу сливовицы в библиотеку и сели за шахматы. После милостиво короткой
партии, в течение которой Макс быстро расправился с французской защитой, проведя
испепеляющую фланговую атаку королевой, Брейер остановил руку Макса, который собрался
расставлять фигуры для следующего захода. «Мне нужно поговорить с тобой», — сказал он
своему шурину. Макс быстро справился с разочарованием, отодвинул в сторону фигуры,
закурил очередную сигару, выпустил длинную струйку дыма и выжидающе посмотрел на
Брейера.
После тех осложнений, которые возникли пару недель назад, когда Брейер впервые
рассказал Максу о Ницше, мужчины заметно сблизились. Ставший терпеливым и
сочувствующим слушателем, Макс в течение всего этого времени с большим интересом следил
за встречами Брейера с Удо Мюллером по его рассказам. Сегодня он казался ошеломленным
подробным пересказом вчерашней беседы на кладбище и удивительного утреннего сеанса
гипноза.
«То есть, пока ты был в трансе, первое, что ты обо мне подумал, было то, что я попытаюсь
преградить дверь, чтобы не дать тебе уйти? Да, я, наверное, так бы и поступил. А кого я буду
обыгрывать в шахматы? Но серьезно, Йозеф, ты как-то иначе выглядишь. Ты действительно
163

считаешь, что выкинул Берту из головы?»
«Это поразительно, Макс. Теперь я могу думать о ней точно так же, как о любом другом
человеке. Я будто перенес хирургическую операцию по отделению образа Берты от всех
эмоций, которые я приписывал ему раньше! Я абсолютно уверен в том, что эта операция была
произведена в тот момент, когда я увидел ее в саду с новым доктором!»
«Ничего не понимаю, — потряс головой Макс. — Или от меня и не требуется что-либо
понимать?»
«Мы должны постараться. Может, я ошибаюсь, утверждая, что мое увлечение Бертой
умерло в ту же минуту, когда я увидел ее с доктором Даркиным, — я имею в виду свою
фантазию о докторе Даркине, которая была настолько правдоподобной, что до сих пор кажется
мне событием реальной жизни. Я уверен, что моя влюбленность начала сдавать позиции еще с
тех пор, как Мюллер объяснил мне, каким образом я наделил ее столь сильной властью.
Гипнотическая фантазия о Берте и докторе Даркине появилась как раз вовремя, чтобы
устранить ее полностью. Она перестала иметь власть надо мной, когда я увидел, что знакомые
мне сцены повторяются с ним, словно механически. Вдруг я осознал, что она не имеет силы.
Она не в состоянии контролировать собственные действия, на самом деле она такая же
беспомощная и пассивная, как и я в свое время. Мы были всего лишь дублерами в драме
одержимости друг для друга».
Брейер ухмыльнулся: «Но, знаешь, со мной случилось и более важное событие: мои
чувства к Матильде изменились. Я в какой-то мере ощущал это в трансе, сейчас это выглядит
совершенно определенно. Во время обеда я не мог оторвать от нее глаз, и на меня накатывали
волны нежности».
«Да уж, — улыбнулся Макс, — я видел, как ты на нее смотришь. Было забавно наблюдать
за тем, как краснела Матильда. Словно я давным-давно наблюдаю за какими-то вашими играми.
Может, все предельно просто: ты ценишь ее теперь потому, что ты близко подошел к
пониманию, каково было бы потерять ее».
«Да, и это тоже, но есть и другие причины. Знаешь, много лет я возмущался, потому что
мне казалось, что Матильда посадила меня на поводок. Я ощущал себя ее заложником и мечтал
вырваться на свободу — попробовать других женщин, жить другой, совершенно не похожей на
эту жизнью.
Но когда я сделал то, о чем меня просил Мюллер, когда я вырвал свою свободу, я
запаниковал. В трансе я пытался избавиться от этой свободы. Я протягивал обрывок своего
поводка сначала Берте, потом Еве. Я говорил им: «Пожалуйста, привяжите меня. Вот моя шея.
Я не хочу быть свободным».
Макс мрачно кивнул.
«Помнишь, — продолжил Брейер, — что я рассказывал тебе о своей поездке в Венецию в
трансе? Эта парикмахерская, где я увидел свое стареющее лицо? Улица магазинов с одеждой,
на которой я оказался самым старым? Помню, Мюллер что-то говорил об этом: «Не ошибись в
выборе врага». Думаю, в этом все дело! Все эти годы я сражался не с тем врагом. Моим
истинным врагом была не Матильда, а судьба. Истинным врагом было старение, смерть, мой
собственный страх свободы. Я винил Матильду за то, что она не дает мне увидеть то, что я сам
не желаю видеть! Интересно, сколько еще мужей испытывают те же чувства по отношению к
своим женам?»
«Могу предположить, что я один их них, — сказал Макс. — Знаешь, я часто вспоминаю
наше детство, годы, которые мы провели вместе во время учебы в университете. „Ах, что мы
потеряли! — думаю я. — Как я мог позволить этому времени ускользнуть из наших рук?“ А
потом начинаю тайком винить в этом Рахель, — будто это она виновата в том, что детство
уходит, будто она виновата в том, что я старею!»
«Да, Мюллер сказал, что наш истинный враг — это „ненасытная пасть времени“. Но я
почему-то не чувствую себя таким уж беззащитным перед этой пастью. Сегодня, чуть ли не в
первый раз, я чувствовал, что я хочу жить той жизнью, которой я живу. Я подтверждаю
сделанный мною выбор жизни. На данный момент, Макс, мне бы не хотелось ничего менять из
того, что я сделал».
«Каким бы умным ни был твой профессор, Йозеф, сдается мне, что ты со своим
164

экспериментом с гипнозом переплюнул его. Ты нашел способ принять необратимое решение,
не принимая необратимого решения. Но я до сих пор не могу кое-что понять. Что было с той
частью тебя, которая направляла ход эксперимента уже непосредственно под гипнозом? Пока
ты находился в трансе, часть тебя должна была осознавать, что происходит на самом деле».
«Ты прав, Макс. Где был свидетель того, как „Я“ разыгрывало остальную часть „Меня“.
Когда я думаю об этом, у меня начинает кружиться голова. Когда-нибудь кто-то, кто будет
намного умнее меня, придет и разгадает эту загадку. Но мне не кажется, что я переплюнул
Мюллера. На самом деле мне кажется, что дела обстоят совершенно иначе: думаю, я
разочаровал его. Я отказался следовать его предписаниям. А может, я просто осознал пределы
своих возможностей. Он часто повторяет:
«Каждый человек должен определить для себя, какое количество правды он сможет
вынести». Кажется, я с этим определился. А еще, Макс, я разочаровал его как врач. От меня не
было никакой пользы. На самом деле я уже давно даже и не думаю о том, чтобы вылечить его».
«Не казни себя за это, Йозеф. Ты всегда слишком строг с собой. Ты не такой, как он.
Помнишь, мы вместе записались на курс по религиозным мыслителям — доктор Джодл, да? —
и называл он их „духовидцами“. Вот кто твой Мюллер — духовидец! Я уже давно перестал
понимать, кто из вас врач, а кто пациент, но если бы ты лечил его и даже если бы ты мог
изменить его — а ты не можешь, — захотел ли бы ты менять его? Ты когда-нибудь слышал о
женатом или окультуренном, прирученном духовидце? Нет, это уничтожит его. Я думаю, ему
на роду написано быть одиноким пророком. Знаешь, о чем я думаю? — спросил Макс, открывая
коробку с шахматами. — Я думаю, что был проведен достаточный курс лечения. Может, его
пора заканчивать. Может, еще немного такого вот лечения, и в живых не останется ни
пациента, ни доктора!»

ГЛАВА 22
МАКС БЫЛ прав. Пора было остановиться. Но Йозеф все равно удивил сам себя, когда в
понедельник утром он вошел в плату №13 и объявил о своем полном выздоровлении.
Ницше, который причесывал свои усы, сидя на кровати, был удивлен еще больше.
«Выздоровел? — воскликнул он, роняя свой черепаховый гребень на покрывало. — Не может
быть! Как такое могло случиться? Вы казались таким расстроенным, когда мы расставались с
вами в субботу. Я беспокоился о вас. Не слишком ли я был суров? Вызывающ? Я думал, что вы,
наверное, откажетесь от нашего терапевтического проекта. О чем я только не думал, но мне и в
голову не приходило, что я услышу о полном вашем выздоровлении!»
«Да, Фридрих, я и сам удивляюсь. Это произошло внезапно — это был непосредственный
результат нашего вчерашнего сеанса».
«Вчерашнего? Но вчера же было воскресенье. Мы с вами не встречались».
«Нет, встречались, Фридрих. Только вас там не было. Это долгая история».
«Расскажите мне эту историю, — попросил Ницше, вставая с кровати. — Расскажите мне
все до мелочей! Я хочу знать все о вашем выздоровлении».
«Пойдемте, сядем на наши стулья для разговора», — сказал Брейер, устраиваясь на
привычном месте.
«Так много надо рассказать», — начал он, и сидящий рядом с ним Ницше жадно
наклонился к нему, балансируя буквально на краешке сиденья.
«Начнем с субботнего дня, — торопливо вставил Ницше, — после нашей прогулки в
Simmeringer Haide».
«О да! Эта безумная прогулка на ветру! Это была прекрасная прогулка. И ужасная! Вы
правы — когда мы вернулись к фиакру, я был в ужасном состоянии. Ваши слова били по мне,
словно молот по наковальне. Они еще долго звучали во мне, особенно одна фраза».
«Какая фраза?»
«О том, что единственный для меня способ спасти мой брак — разрушить его. Это одно
из самых непонятных мне утверждений: чем больше я над этим думал, тем сильнее оно сбивало
меня с толку!»
«Мне стоило выражаться яснее, Йозеф. Я хотел только сказать, что идеальные отношения
165

в браке возможны только тогда, когда они не являются необходимым условием выживания
человека».
На лице Брейера все еще было написано полное непонимание, и Ницше добавил: «Я имел
в виду, что для того, чтобы быть полностью связанным с другим человеком, вам придется
сначала найти связь с самим собой. Если мы не можем смириться со своим одиночеством, мы
начинаем использовать другого как укрытие от изоляции. Только когда человек сможет жить
подобно орлу, не имея возможности высказаться кому бы то ни было, сможет обратиться к
другому с любовью, только тогда он будет способен заботиться о росте другого. Итак, если
человек не способен разрушить свой брак, этот брак заключен на небесах».
«То есть, Фридрих, вы хотите сказать, что единственный способ спасти брак — это быть
способным разрушить его? Это уже легче понять. — Брейер задумался. — Этот указ прекрасно
подходит холостяку, но для холостяка он практически неосуществим. Чем такой эдикт может
быть полезен мне? Мне это напоминает попытку перестроить корабль в открытом море. В
субботу я столкнулся с парадоксом необходимости окончательно и бесповоротно разрушить
отношения с женой для того, чтобы спасти наш брак. И тогда меня посетило внезапное
озарение».
Ницше, распаленный любопытством, снял очки и слишком уж сильно подался вперед.
Еще пара дюймов, подумал Брейер, и он не сможет удержаться на стуле. «Насколько хорошо
вы представляете себе, что такое гипноз?»
«Животный магнетизм? Месмеризм? Я мало знаю об этом, — ответил Ницше. — Я
слышал, что сам Месмер был негодяем, но не так давно я прочитал, что некоторые знаменитые
французские врачи используют месмеризм при лечении большого количества разнообразных
заболеваний. И еще, конечно же, что вы применяли его в работе с Бертой. Я знаю только то, что
это похоже на состояние сна, в котором человек становится исключительно внушаемым».
«Не только, Фридрих. В этом состоянии человек способен переживать поразительно
правдоподобные галлюцинаторные видения. Я вдруг понял, что в состоянии гипнотического
транса я смогу пережить разрыв отношений с женой, избежав этого в реальной жизни».
Брейер рассказал Ницше все, что с ним происходило. Почти все! Он начал было
описывать, как наблюдал за Бертой и доктором Даркиным в саду Бельвью, но почему-то решил
умолчать об этом. Так что в рассказ вошла только его поездка в Бельвью и импульсивный побег
оттуда.
Ницше слушал, все быстрее кивая головой и закатывая глаза в сосредоточенном
напряжении. Когда Брейер закончил свой рассказ, он не произнес ни слова, как если бы был
разочарован.
«Фридрих, у вас пропал дар речи? Это с вами впервые. Я тоже сбит с толку, но я знаю
только одно: сегодня я чувствую себя замечательно. Я жив. Мне лучше, чем когда-либо. Я
ощущаю свое присутствие — я здесь, с вами, а не притворяюсь, что я здесь, думая втайне о
Берте». Ницше выслушал его, но сам так ничего и не сказал.
Брейер продолжал: «Фридрих, мне тоже грустно. Я даже не хочу думать о том, что наши
беседы прекратятся. Вам известно обо мне больше, чем кому-либо, и я ценю нашу связь. Но
есть и еще одно чувство — стыд! Да, я выздоровел, но я испытываю чувство стыда. Мне
кажется, что, обратившись к гипнозу, я обманул вас. Я пошел на риск, ничем не рискуя! Я,
должно быть, разочаровал вас».
Ницше энергично покачал головой: «Нет, вовсе нет!»
«Я знаком с вашими стандартами, — возразил Брейер. — Вы просто не можете не думать,

<< Пред. стр.

страница 23
(всего 26)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign