LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 22
(всего 26)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Страшно было видеть Матильду в таком состоянии. Но Брейер знал, что он должен стоять
на своем: «Я должен был стать „Я“, прежде чем становиться „Мы“. Я принимал решения до
того, как созрел достаточно для того, чтобы делать выбор».
«Тогда это тоже выбор, — огрызнулась Матильда. — Кто этот „Я“, который не стал Я?
Через год ты скажешь, что этот сегодняшний „Я“ еще не созрел и все принятые им решения не
считаются. Это самый настоящий самообман, способ увильнуть от ответственности за
собственные решения. На нашей свадьбе, когда мы говорили „да“ раввину, мы говорили „нет“
всем остальным альтернативам. Я могла бы выйти замуж и за других мужчин. С легкостью!
Многие мечтали обо мне. Не ты ли говорил, что я была самой красивой женщиной в Вене?»
«Я и сейчас говорю так».
Матильда на мгновение заколебалась. Затем, отбросив это заявление, продолжила: «Разве
ты не понимаешь, что ты не можешь вступить в брак со мной, а потом вдруг сказать: „Нет, я
забираю свои слова обратно, я пока не уверен“. Это аморально. Порочно».
Брейер не ответил. Он задержал дыхание и представил, что прижимает уши к голове,
словно котенок Роберта. Он знал, что Матильда была права. И он знал, что она заблуждалась.
«Ты хочешь, чтобы у тебя была возможность выбора и, в то же время, хочешь иметь
возможность в любой момент отказаться от своего решения. Ты попросил меня отказаться от
моей свободы, того малого, что у меня было, по крайней мере, от свободы выбирать себе мужа,
но сам ты хочешь, чтобы твоя драгоценная свобода осталась за тобой, чтобы ты мог
удовлетворить свою похоть с пациенткой двадцати одного года от роду».
Йозеф вспыхнул: «Так вот о чем ты думаешь? Нет, здесь не замешана ни Берта, ни
какая-либо другая женщина».
«Ты говоришь одно, а на твоем лице написано другое. Я не получила образование — не по
моему выбору. Но я не дура!»
«Матильда, не преуменьшай значение моей битвы. Я сражаюсь со смыслом всей моей
жизни. Человек несет ответственность перед остальными людьми, но есть у него и более
высокий долг — перед самим собой. Он…»
«А женщина? Что ты скажешь о ее долге, ее свободе?»
«Я не говорю только о мужчинах, я говорю о личности — мужского или женского
пола, — каждому из нас приходится выбирать».
152

«Я не ты. Я не в силах выбрать свободу, если выбор мой загоняет в кабалу других. Думал
ли ты о том, что твоя свобода для меня значит? Какой выбор есть у вдовы или у покинутой
женщины?»
«Ты свободна, так же, как и я. Ты молода, богата, привлекательна, здорова».
«Свободна? Да чем ты только думаешь сегодня, Йозеф! Только подумай! Какая может
быть свобода у женщины? Мне не позволили получить образование. Я ушла из дома своего
отца в твой дом. Мне приходилось отвоевывать у матери и бабушки даже право на выбор
одежды и мебели».
«Матильда, это реальная жизнь, это всего лишь твое отношение к культуре, которая
загоняет тебя в рабство. Несколько недель назад ко мне на консультацию приходила молодая
русская женщина. Русские женщины не обладают большей независимостью по сравнению с
венскими, но эта русская женщина провозгласила свою свободу: она отреклась от семьи, она
требует образования, она пользуется своим правом выбирать ту жизнь, которую ей хочется. И
ты можешь делать это! Ты свободна делать все, что тебе заблагорассудится! Ты богата. Ты
можешь взять другое имя и уехать в Италию!»
«Слова, слова, слова! Тридцатишестилетняя еврейка путешествует в одиночестве. Йозеф,
ты говоришь глупейшие вещи! Проснись! Живи реальной жизнью, а не в мире слов! А что
будет с детьми? Взять другое имя! Им всем что, тоже придется подыскивать себе новые
имена?»
«Помнишь, Матильда, после того как мы поженились, ты только и мечтала о том, чтобы
иметь детей. Дети, еще дети. Я умолял тебя подождать».
Она сдержала рвущиеся наружу гневные слова и отвернулась от него.
«Я не могу сказать тебе, как быть свободной, Матильда. Я не могу придумать путь, по
которому ты пойдешь, потому что иначе он больше не будет твоим путем. Но, если тебе хватит
смелости, я уверен, ты сможешь найти свою дорогу».
Она встала и пошла к двери. Повернувшись к нему, она проговорила, тщательно подбирая
слова: «Послушай меня, Йозеф! Ты хочешь найти свободу и делать выбор? Тогда знай, что этот
момент — это тот самый момент выбора. Ты говоришь мне, что тебе нужно изменить свою
жизнь и что когда-нибудь ты можешь решить, что ты будешь снова жить здесь.
Но, Йозеф, я тоже выбираю свою жизнь. Мой выбор таков: я говорю тебе, что возврата
нет. Ты никогда больше не будешь жить со мной как со своей женой потому, что с того самого
момента, как ты сегодня покинешь этот дом, я перестаю быть твоей женой. Ты не можешь
решить вернуться в этот дом, потому что он больше не будет твоим домом'.»
Брейер закрыл глаза и покивал головой. Следующее, что он услышал, был звук
захлопнувшейся двери и шаги Матильды, спускающейся вниз по лестнице. Он чувствовал себя
разбитым после все этих ударов, но помимо этого присутствовало странное воодушевление.
Матильда говорила ужасные вещи. Но она была права! От этого решения нельзя отказываться.
«Итак, свершилось, — думал он. — Наконец со мною что-то происходит что-то
настоящее, не просто измышления, но что-то в реальном мире. Снова и снова я представлял
себе эту сцену. И вот теперь я чувствую ее! Теперь я знаю, что такое взять свою собственную
судьбу под контроль. Это ужасно, и это прекрасно».
Он собрал вещи, поцеловал спящих детей и тихонько прошептал им слова прощания.
Только Роберт проснулся, пробормотал: «Папа, куда ты?», но моментально уснул снова. Это
было на удивление безболезненно! Брейер изумился тому, как он, чтобы защитить себя,
заморозил все чувства. Он взял чемодан и спустился по ступеням в кабинет, где провел все утро
за составлением длинных инструкций фрау Бекер и трем терапевтам, которым собирался
передать своих пациентов.
Стоит ли ему писать объяснительные послания своим друзьям? Он колебался. Разве не
наступило время порвать все связи с прошлой жизнью? Ницше сказал, что новое «Я» должно
быть построено на пепелище старой жизни. Но потом он вспомнил, что сам Ницше продолжал
переписываться с некоторыми своими старыми друзьями. Если даже Ницше не мог жить в
полнейшем одиночестве, зачем ему требовать от себя больших жертв?
Так что он написал прощальные письма самым своим близким друзьям: Фрейду, Эрнсту
Фляйшлю и Францу Брентано. Каждому он объяснил, что подвигнуло его уйти, прекрасно при
153

этом понимая, что все эти причины, изложенные в коротенькой записке, не казались
достаточными или понятными. «Поверь мне, — убеждал он каждого из них, — это не
легкомысленный поступок. У меня есть серьезные основания для таких действий, и я все вам
расскажу позже». Перед Фляйшлем, другом-патологоанатомом, получившим серьезное
заражение во время вскрытия трупа, Брейер чувствовал себя особенно виноватым: многие годы
тот мог обратиться к нему за медицинской и психологической помощью, и теперь он отбирал у
друга эту возможность. Перед Фрейдом, который зависел от него, получая не только дружбу и
профессиональные советы, но и финансовую поддержку, он тоже чувствовал себя виноватым.
Зиг, конечно, очень любил Матильду, но Брейер надеялся, что со временем друг сможет понять
и простить его решение. К своему письму Брейер приложил отдельную записку, в которой
Брейеры официально соглашались взять на себя все долги Фрейда.
Он плакал, спускаясь по ступенькам дома на Бекерштрассе, 7 в последний раз. Пока
районный Dientsmann бегал за Фишманом, Брейер задумался, уставившись на латунную
табличку, прикрепленную к двери парадного входа: ДОКТОР ЙОЗЕФ БРЕЙЕР,
КОНСУЛЬТАНТ — ВТОРОЙ ЭТАЖ. Когда он в следующий раз окажется в Вене, этой
таблички уже не будет. Не будет и его кабинета. О, гранит, кирпичи и второй этаж никуда не
денутся, но это уже не будут его кирпичи; из кабинета скоро исчезнет любое напоминание о его
существовании. Он испытывал такое же чувство всякий раз, когда навещал дом, где жил в
детстве, — маленький домик, от которого веяло как чем-то очень привычным и знакомым, так и
крайне болезненным равнодушием. В нем жила уже другая сражающаяся за жизнь семья;
возможно, там был еще один мальчик, подающий большие надежды, который много лет спустя
станет врачом.
Но в нем, Йозефе, необходимости не было: он будет забыт, место, которое он занимал,
будет поглощено временем и существованием других. Через десять-двадцать лет он умрет. И
умрет он в одиночестве: не важно, кто в этот момент находится рядом с нами, ведь умираем мы
одни.
Он пытался подбодрить себя, думая о том, что, если человек одинок и не связан никакими
обязательствами, он свободен! Но когда он забрался в фиакр, бодрость эта уступила место
ощущению подавленности. Он окинул взглядом другие дома на своей улице. Интересно, за ним
кто-нибудь наблюдал? Не облепили ли его соседи все окна? Они, вне всякого сомнения, знают
о том, что здесь происходит судьбоносное событие. Узнают ли они об этом завтра? Будет ли
Матильда при помощи своих сестер и матери выбрасывать его вещи на улицу? Он слышал, что
взбешенные жены способны на такое.
Первой его остановкой стал дом Макса. Макс не удивился его приезду, потому что днем
раньше, непосредственно после прогулки по кладбищу с Ницше, Брейер по секрету сообщил
ему о своем решении покинуть Вену и начать новую жизнь и попросил заняться финансовыми
делами Матильды.
Макс снова настойчиво пытался убедить его не совершать этот необдуманный поступок,
не разрушать свою жизнь. Но усилия его были тщетны; Брейер твердо стоял на своем. Наконец
Макс устал и подчинился решению своего шурина. В течение часа мужчины рылись в семейной
финансовой документации. И все же, когда Брейер собрался уходить, Макс вдруг вскочил и
закрыл дверной проем своим мощным телом. Какое-то мгновение, особенно когда Макс развел
руки в стороны, Брейер всерьез думал, что тот собирается применить физическую силу и не
дать ему уйти. Но Макс просто хотел обнять его. Голос его дрогнул на словах: «Что, в шахматы
сегодня не играем? Моя жизнь никогда не станет такой, как прежде, Иозеф. Я буду жутко по
тебе скучать. Ты был моим самым лучшим другом».
Слишком измотанный, чтобы найти слова для достойного ответа, Брейер обнял Макса и
торопливо покинул его дом. Забравшись в фиакр, он приказал Фишману везти его на
железнодорожную станцию и, почти добравшись до места, сообщил ему, что уезжает в очень
долгую поездку. Он выдал ему двухмесячную зарплату и пообещал связаться с ним по
возвращении в Вену.
Ожидая посадки в поезд, Брейер бранил себя за то, что не сказал Фишману о том, что
никогда не вернется сюда. «Так небрежно с ним обойтись — как ты мог? После десяти лет
вместе?» Но он простил себя. Все происходящее превышало дневной запас его выносливости.
154

Он направлялся в Крузлинген, небольшой швейцарский городок, где в санатории Бельвью
последние несколько месяцев лечилась Берта. Он был сбит с толку, в голове царил хаос. Когда
и каким образом он решился навестить Берту?
Когда поезд тронулся, он откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и погрузился в
размышления о событиях сегодняшнего дня.
«Фридрих был прав: все это время моя свобода находилось от меня на расстоянии
вытянутой руки! Я мог бы давным-давно вырвать у них свою жизнь. Вена стоит, как стояла.
Жизнь продолжается и без меня. Я бы все равно исчез, лет через десять или двадцать. Если
взглянуть на это из космоса, какая разница когда? Мне уже сорок лет, мой младший брат уже
восемь лет как мертв, отец — десять, мать — тридцать шесть. Так что, пока я в состоянии
видеть и передвигать ноги, я возьму небольшой кусочек своей жизни в свое распоряжение, —
разве я так уж многого прошу? Я так устал служить, так устал заботиться о других. Да,
Фридрих был прав. Должен ли я навсегда остаться запряженным в плуг долга? Должен ли я
вечно сожалеть о том, какой жизнью я живу?»
Он попытался уснуть, но стоило ему задремать, как перед его мысленным взором
возникали мордашки детей. Он содрогался, как от боли, когда думал о том, что им предстоит
расти без отца. Он напомнил себе, как Фридрих верно отметил: «Не плодите детей, пока не
станете истинными творцами и не будете плодить творцов». Неправильно рожать детей под
влиянием потребности, неправильно использовать детей для того, чтобы заполнить свое
одиночество, неправильно придавать смысл своей жизни, производя на свет очередную копию
себя. Неправильно и пытаться обрести бессмертие, отправляя в будущее свое семя, — словно
бы в сперме содержалось сознание!
«Так как же быть с детьми? Они были ошибкой, они были навязаны мне, пока я не имел
выбора. Но они есть, они существуют! Об этом Ницше ничего не говорил. А Матильда
предупредила, что я могу никогда больше их не увидеть».
Брейер впал в отчаяние, но быстро взял себя в руки. Нет! Отгоняй прочь все эти мысли!
Ницше прав: долг, собственность, преданность, самоотверженность, доброта — эти наркотики,
которые убаюкивают, усыпляют, погружают в такой глубокий сон, что человек просыпается
только в самом конце своей жизни, если, конечно, вообще просыпается. И открывает он глаза
только затем, чтобы увидеть, что он никогда не жил по-настоящему.
«У меня есть только одна жизнь, жизнь, которая может повторяться вечно. Я не хочу
вечно сожалеть о том, что я потерял себя, стараясь исполнить свой долг по отношению к детям.
У меня появился шанс построить новую жизнь на пепелище старой! Когда я сделаю это, я
найду способ добраться до своих детей. Меня больше не будет тиранить Матильда со своими
воззрениями на социально дозволенное! Кто может не позволить отцу видеться с детьми? Я
превращусь в топор. Я прорублю себе путь к ним, прорвусь к ним! А сейчас помоги им господь.
Я ничего не могу сделать. Я тону и сначала должен спастись сам.
А Матильда? Фридрих говорит, что единственный способ спасти наш брак — это
расторгнуть его! «Лучше разрушить брак, чем позволить ему разрушить себя!» Может,
Матильда тоже стала жертвой нашего брака. Может, ей будет без меня лучше. Может, она была
такой же пленницей, как и я. Лу Саломе сказала бы так. Как это у нее было: что она никогда не
позволит себе попасть в рабство чужих слабостей? Может, мое отсутствие станет для
Матильды долгожданным освобождением!»
Он добрался до Констанц поздно вечером. Брейер переночевал в скромном привокзальном
отеле; пора было, сказал он себе, привыкать ко второму и третьему классу условий жизни.
Утром он нанял карету до Крузлингена, санатория Бельвью. По прибытии он сообщил
директору, Роберту Бинсвангеру, что в Женеву его привел неожиданный запрос о
консультации. Он оказался достаточно близко к Бельвью, чтобы проведать свою бывшую
пациентку, фройлен Паппенгейм.
В просьбе Брейера не было ничего необычного: его имя было хорошо известно в Бельвью,
он был давним другом прежнего директора, недавно скончавшегося Людвига
Бинсвангера-старшего. Доктор Бинсвангер предложил послать за фройлен Паппенгейм
немедленно: «Она сейчас гуляет со своим новым врачом, доктором Даркиным. Они обсуждают
ее состояние». Бинсвангер встал и подошел к окну: «Вон там, в саду, вы можете увидеть их
155

отсюда». — «Нет, нет, доктор Бинсвангер, не мешайте им. Я совершенно уверен, что ничто не
может быть важнее сеансов общения доктора и пациента. Тем более солнце сегодня такое
великолепное: последнее время в Вене я почти совсем не видел солнца. Если вы не возражаете,
я подожду ее в саду. Мне, к тому же, было бы интересно оценить состояние фройлен
Папенхайм, особенно как она ходит, со стороны».
На одном из газонов огромных садов Бельвью Брейер увидел Берту и ее врача, которые
прогуливались взад-вперед по тропинке, вдоль которой росли высокие, тщательно
подстриженные самшитовые деревья. Он тщательно выбирал наблюдательный пост: белая
скамейка на террасе, почти полностью скрытая из виду голыми ветвями сиреневого кустарника.
Отсюда Берта была у него как на ладони; может, когда она будет проходить мимо, он сможет
услышать, что она говорит.
Берта и Даркин только что миновали скамейку и теперь удалялись от него по дорожке.
Ветерок донес до Брейера ее лавандовый аромат. Он жадно вдохнул его и ощутил боль
сильнейшей тоски, пронизавшей его тело. Какой она казалась слабой! Вдруг она остановилась.
Правую ногу скрутило судорогой; он вспомнил, как часто это случалось, когда с ней гулял он
сам. Берта прильнула к Даркину, ища поддержку. Как крепко она обнимала его, так же крепко,
как обнимала раньше Брейера. Теперь обе ее руки сжимали руки Даркина, она всем телом
прижалась к нему! Брейер вспомнил, как это тело прижималось к нему. О, как он любил
ощущать ее груди! Как принцесса, почувствовавшая горошину через целую груду матрасов, он
мог чувствовать эту бархатную, податливую грудь в обход всех препятствий: ее каракулевая
пелерина и его отороченное мехом пальто были не толще осенней паутинки для его желания.
И тут четырехглавую мышцу свело жестокой судорогой! Она схватилась за бедро. Брейер
знал, что за этим последует. Даркин тут же подхватил ее на руки и положил на соседнюю
лавочку. Теперь он будет делать ей массаж. И точно, Даркин уже снимал перчатки, аккуратно
просовывал руки под ее пальто и начинал массировать бедро. Будет ли Берта стонать от боли?
Да, тихонько. До Брейера доносились ее стоны! А теперь закроет ли она глаза, словно входя в
состояние транса, закинет ли руки за голову, выгнет ли спину дугой, выставляя свою грудь
вперед и вверх? Да, да, вот! Теперь ее пальто распахнется — да, он видел, как ее рука незаметно
расстегивает пуговицы. Он знал, что платье ее задралось, как всегда. Точно! Она постоянно
сгибает и разгибает колени — вот этого Брейер раньше не видел, — и подол платья забирается
вверх почти до самой талии. Остолбеневший Даркин стоит рядом, не отрывая глаз от ее
розовых шелковых трусиков и очертаний темного треугольника.
Из своего укрытия Брейер заглядывает через плечо Даркина, ошеломленный не менее его.
Прикрой ее, глупец! Даркин пытается привести ее платье в должный вид и застегнуть пальто.
Руки Берты мешают ему. Ее глаза закрыты. Она в трансе? Даркин выглядит взволнованным —
«я был бы не лучше», — думает Брейер, — и нервно оглядывается по сторонам. Слава богу,
вокруг никого! Судорога начинает отпускать. Он помогает Берте встать, и она пытается идти.
У Брейера начинается головокружение, ему кажется, что он покинул свое тело. В
происходящем вокруг есть что-то нереальное, словно бы он смотрел спектакль в каком-то
огромном театре с балкона, из первого ряда. Что он чувствует? Может, он ревнует Берту к
доктору Даркину? Он молод, красив и одинок, Берта прижималась к нему сильнее, чем когда-то
прижималась к нему. Но нет! Нет ни следа ни ревности, ни враждебности. Наоборот, он
чувствует симпатию и некую близость к Даркину. Берта не разделяет их, наоборот — она
оказывается связующим звеном, объединяющим их в братство волнения.
Молодые люди продолжили прогулку. Брейер улыбнулся, увидев, что теперь не
пациентка, а доктор шел неуклюжей, шаркающей походкой. Он искренне сочувствовал своему
преемнику: как часто ему самому приходилось бороться с неудобствами пульсирующей
эрекции во время прогулок с Бертой! «Вам повезло, доктор Даркин, что сейчас зима! — сказал
себе Брейер. — Летом намного хуже — никакое пальто вас не спрячет. Придется запихивать
под ремень!»
Пара, дойдя до конца тропинки, повернула назад и направилась в его сторону. Берта
схватилась за щеку. Брейер видел, что теперь судорога охватила ее глазничные мышцы, она
156

билась в агонии. Ни дня не обходилось без приступа лицевой боли, tic douluoreux17, и боль
была столь сильной, что справиться с ней мог только морфий. Берта остановилась. Он точно
знал, что будет дальше. Это было ужасно. Снова ему показалось, что он в театре и, как
режиссер или суфлер, показывает актерам, что делать и говорить дальше. Возьми ее лицо в
руки, ладони — на щеки, большие пальцы — на переносицу. Вот так, правильно. Теперь, слегка
нажимая, поглаживай ее брови. Хорошо! Он видел, как расслабляется лицо Берты. Она
потянулась к запястьям Даркина и приложила его руки к своим губам. Брейера пронзила боль,
словно от удара ножом. Его руки она целовала так лишь однажды: это был момент их самой
острой близости. Она подошла ближе. Он слышал ее голос: «Папочка, мой дорогой папочка».
Брейеру было очень больно слышать эти слова. Так она обычно называла его.
Это все, что он смог услышать. Но этого было довольно. Он встал и, не сказав
удивленным медсестрам ни слова, вышел за ворота Бельвью и сел в ждущий его экипаж. Как в
тумане, он вернулся в Констанц, где как-то умудрился сесть на поезд. Свисток локомотива
помог ему прийти в себя. Сердце его бешено колотилось. Он откинулся на спинку сиденья и
погрузился в обдумывание увиденного. «Эта медная табличка, мой венский кабинет, дом, в
котором я вырос, теперь вот Берта — все они остаются на своих местах, я не являюсь
необходимым условием их существования. Я случаен, заменяем. Спектакль Берты может
проходить и без меня. Никто из нас для этого не нужен, даже сам господь бог. Ни я, ни Даркин,
ни все наши преемники».
Голова Брейера шла кругом. Может, ему требовалось больше времени, чтобы все
произошедшее уложилось в его сознании. Он устал. Он откинулся назад, закрыл глаза в
поисках убежища в мечтах о Берте. Но безуспешно! Его мысль шла по проторенным
привычным дорожкам: он устроился перед мысленной сценой, подготовил исходные декорации
и ждал, что будет дальше, — всегда решала Берта, не он, — и вернулся на свое место в зале в
ожидании начала спектакля. Но действие не начиналось. Ничто не двигалось. Сцена оставалась
недвижима в ожидании его указаний.
Экспериментируя с фантазией, Брейер обнаружил, что теперь он может по своему
желанию вызвать и прогнать образ Берты. Когда он звал ее, она с готовностью появлялась в
любом виде и в любой позе, в какой он пожелает. Но она больше не вела независимое
существование: ее образ оставался застывшим до тех пор, пока он не приказывал ей двигаться.
Настройки ухудшались: он не был привязан к ней, она не имела над ним власти.
Это была удивительная трансформация. Никогда раньше Брейер не думал о Берте с таким
безразличием. Нет, не с безразличием, но так спокойно, с таким самообладанием. Не было ни
жгучей страсти, ни желания, но и злобы не было. Впервые он понял, что они с Бертой были
товарищами по несчастью. Она была такой же жертвой, как и он. Она тоже не смогла обрести
себя. Она не выбирала свою жизнь, она была свидетельницей одних и тех же нескончаемых
сцен.
На самом деле, думая о Берте, Брейер вдруг осознал весь трагизм ее жизни. Может, сама
она этого не понимала. Может, она отказалась не только от выбора, но и от самого осознания
этого. Она так часто «отсутствовала», пребывала в состоянии транса, даже не проживая свою
жизнь. Брейер знал, что в этом плане Ницше ошибался! Он не был жертвой Берты. Они оба
были жертвами.
Как много он узнал! Если бы он только мог начать все сначала и стать ее врачом именно
теперь. День, проведенный им в Бельвью, показал, насколько недолговечным был эффект его
терапии. Как глупо было многие месяцы тратить на работу с симптомами — банальные,
поверхностные стычки, — отказываясь от настоящей битвы, внутреннего сражения не на
жизнь, а на смерть.
Поезд с ревом вырвался из длинного туннеля. Взрыв яркого солнечного света вернул
Брейера в настоящее. Он возвращался в Вену повидаться с Евой Бергер, его бывшей
медсестрой. Он изумленно оглядел купе поезда. «Я снова сделал это, — подумал он. — Я сижу
в поезде и мчусь к Еве, не имея при этом ни малейшего понятия, когда и как я принял решение

17 Невралгия тройничного нерва (лат.). — Прим. ред.
157

повидаться с ней».
Добравшись до Вены, Брейер взял фиакр до дома Евы и подошел к ее двери.
Было четыре часа дня, и он чуть не развернулся и не ушел, будучи уверенным — и
надеясь, — что она на работе. Но она была дома. Она явно была шокирована его появлением и
стояла, молча уставившись на него. Когда он спросил, можно ли ему войти, она пригласила его
в дом, окинув смущенным взглядом соседские двери. В ее присутствии ему сразу же стало
легче. Шесть месяцев прошло с тех пор, как он видел ее в последний раз, но ему, как и раньше,
было легко выговариваться ей. Он рассказал ей обо всем, что случилось с тех пор, как он
уволил ее: встреча с Ницше, постепенная трансформация, происшедшая с ним, решение
претендовать на свободу и уйти от Матильды, от детей, его последняя немая встреча с Бертой.
«И теперь, Ева, я свободен. В первый раз за всю мою жизнь я могу делать все, что я хочу,
идти, куда я хочу. Скоро, возможно, сразу после нашего разговора, я поеду на вокзал и выберу,
куда ехать дальше. Даже сейчас я не знаю, куда я поеду: может, на юг, к солнцу, может, в
Италию».
Ева, женщина довольно разговорчивая, обычно отвечала целой речью на каждое его
предложение, но сейчас, что удивительно, сохраняла молчание.
«Разумеется, — продолжал Брейер, — я буду одинок. Ты знаешь, какой я. Но я смогу
знакомиться со всеми, с кем захочу».
В ответ от Евы — ни слова.
«Или приглашу старого друга составить мне компанию в путешествии по Италии».
Брейер не мог поверить своим словам. Вдруг перед его глазами возникли его голуби, они
заполняли собой все небо и все они кишели у окна его лаборатории, возвращаясь обратно в
свои клетки.
Ева не отвечала на его инсинуации. Это напугало его, но и принесло облегчение. Она
начала задавать ему вопросы.
«О какой свободе ты говоришь? Что ты имеешь в виду под словосочетанием „непрожитая
жизнь“? — Она недоверчиво покачала головой. — Йозеф, я мало что понимаю. Я всегда
мечтала иметь твою свободу. Какую свободу могла иметь я? Когда тебе приходится думать о
том, как расплатиться с мясником, у тебя не хватает времени думать о свободе. Ты хочешь
освободиться от своей профессии? Посмотри, чем занимаюсь я! Когда ты меня уволил, я была
вынуждена принять любое предложение, и теперь единственная свобода, о которой я
мечтаю, — это свобода не работать в ночную смену в Главной больнице Вены».
«Ночная смена! Вот почему она дома в такое время», — подумал Брейер.
«Я предлагал тебе помочь устроиться на другую работу. Ты не отвечала на мои
послания».
«Я была шокирована, — ответила Ева. — Я получила хороший урок: рассчитывать можно
только на себя и ни на кого другого». Только сейчас, впервые за все это время, она подняла
голову и заглянула Брейеру прямо в глаза.
Брейер вспыхнул от стыда, что не защитил ее, и начал просить у нее прощения, но Ева
заторопилась сменить тему, заговорив о своей новой работе, свадьбе ее сестры, здоровье ее
матери, отношениях с Герхардом, молодым юристом, с которым она впервые встретилась,
когда он лечился в госпитале.
Брейер знал, что своим визитом компрометирует ее, и собрался уходить. У дверей он
неловко протянул ей руку и начал задавать вопрос, но заколебался, — а имеет ли он теперь
право общаться с ней в том же фамильярном тоне? Он решил рискнуть. Хотя было ясно, что
близости между ними уже не существовало, пятнадцать лет дружбы так просто вычеркнуть
было нельзя.
«Ева, я сейчас уйду. Но, пожалуйста, позволь мне задать тебе один последний вопрос».
«Спрашивай, Йозеф».
«Я не могу забыть то время, когда мы были близки. Помнишь, однажды, поздно вечером,
мы сидели в кабинете и проговорили целый час. Я рассказал тебе, как отчаянно и неудержимо
меня тянет к Берте. Ты сказала, что боишься за меня, что ты мой друг, что ты не хочешь, чтобы
я разрушил свою жизнь. Потом ты взяла мою руку, как сейчас я беру твою, и сказала, что ты
готова сделать все, что угодно, все, что бы я ни попросил, только бы спасти меня. Ева, не знаю
158

сколько раз, наверное, сотни, я вспоминал этот наш разговор. Ты не представляешь, что это для
меня значит, как часто я жалел, что отделался отговорками. А спросить я тебя хочу вот о чем —
это, наверное, несложный вопрос: были ли твои слова искренними? Должен ли я был ответить
тебе?»
Ева высвободила свою руку, положила ее Брейеру на плечо и, запинаясь, произнесла: «Я
не знаю, что сказать, Йозеф. Я не буду лгать. Прости, что я так отвечаю на твой вопрос, но во
имя нашей былой дружбы я должна быть честной. Йозеф, я не помню этого разговора!»
Два часа спустя Брейер обнаружил себя в вагоне второго класса, несущего его в Италию.
Он понял, как важно для него было весь этот последний год иметь за своей спиной Еву в
качестве подстраховки. Он рассчитывал на нее. Он всегда был уверен, что она придет к нему на
помощь по первому же его зову. Как она могла забыть?
«Йозеф, а чего ты ожидал? — спросил он себя. — Что она, замороженная, лежит на полке
в шкафу в ожидании того момента, когда ты откроешь дверь и вернешь ее к жизни? Тебе уже
сорок лет, и пора бы понять, что твои женщины существуют независимо от тебя: у них своя
жизнь, они взрослеют, они строят свою жизнь, они стареют, они заводят новые знакомства. Не
меняются только мертвецы. Только твоя мать, Берта, парит во времени, ждет тебя».
Внезапно ужасная мысль яркой вспышкой пронзила его мозг: не только Ева и Берта будут
жить дальше без него, но и Матильда, что она тоже будет существовать без него, что придет
день, и она полюбит другого. Матильда, его Матильда, с другим мужчиной — нет, мысль об
этом была невыносимо болезненна. Слезы текли из его глаз. Он поднял глаза на багажную
полку в поисках своего чемодана. Вот и он, на расстоянии вытянутой руки, тянется к нему
своей латунной ручкой. Да, он точно знал, что должен делать: схватить эту ручку, поднять
чемодан, снять его с металлической полки, сойти с поезда на следующей же станции, все равно
где, и сдаться на милость Матильды.
Но перед его внутренним взором возник образ Ницше, сила влияния которого
парализовала его.
«Фридрих, как я мог все бросить? Я был идиотом, послушавшись тебя!»
«Ты уже отказался от всего, что было важно для тебя, еще до того, как мы встретились.
Вот почему ты впал в отчаяние, Иозеф. Помнишь, как ты оплакивал потерю исключительно
одаренного паренька?»
«Но теперь у меня ничего не осталось!»
«Ничто есть все! Чтобы стать сильным, тебе для начала потребуется пустить корни в
ничто и научиться жить в самом одиноком одиночестве».
«Моя жена, моя семья! Я люблю их! Как я мог покинуть их? Я выйду на следующей
станции».

<< Пред. стр.

страница 22
(всего 26)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign