LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 21
(всего 26)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

исследовательских открытиях, даже о благотворительных пожертвованиях. Даже после смерти
он остался моим слушателем. Долгие годы я представлял себе, что он смотрит через мое плечо,
видит и одобряет мои достижения. Чем бледнее становился его образ, тем сильнее мне
приходилось сражаться с мыслью о том, что все мои действия и успехи ничтожны, что на самом
деле они совершенно бессмысленны».
«Значит ли это, Йозеф, что ваш успех имел смысл лишь тогда, когда он мог быть донесен
до эфемерного сознания вашего отца?»
«Я знаю, что это нерационально. Это звучит как вопрос о звуке, с которым падает дерево
в пустом лесу. Имеет ли смысл деятельность, которую никто не видит?»
«Разница, разумеется, в том, что у дерева нет ушей, тогда как именно вы, а никто другой,
определяете смысл».
«Фридрих, вы намного более самодостаточны по сравнению со мной, — вы самый
самодостаточный человек из всех, кого я когда-либо знал! Я помню, как в нашу первую встречу
восхищался вашей способностью процветать при полном отсутствии признания со стороны
коллег».
«Давным-давно, Йозеф, я понял, что намного легче прожить с запятнанной репутацией,
чем с нечистой совестью. Тем более, я не жаден — я не пишу для толпы. И я умею быть
терпеливым. Может, мои студенты еще не появились на свет. Мне принадлежит только
послезавтра. Некоторые философы рождаются посмертно!»
«Но, Фридрих, вера в то, что вы рождены посмертно, — так ли сильно она отличается от
моей потребности в отцовском внимании? Вы можете подождать, даже до послезавтра, но и вы
тоже жаждете обрести своего читателя!»
Долгая пауза. В конце концов Ницше кивнул и тихо сказал: «Возможно. Возможно,
внутри меня есть кармашки с тщеславием, которые предстоит очистить».
Брейеру оставалось только кивнуть. Он не мог не отметить, что это был первый раз, когда
Ницше соглашался с его наблюдениями. Можно ли это считать поворотным этапом их
отношений?
Нет, еще нет! Через мгновение Ницше добавил: «Но все-таки есть разница между жаждой
родительского одобрения и стремлением возвысить тех, кто пойдет за тобой в будущем».
Брейер промолчал, хотя он прекрасно понимал, что в Ницше говорит не только чувство
собственного превосходства; у него были свои темные улочки, где он избавлялся от
воспоминаний. Сегодня Брейеру казалось, что все мотивы, и его собственные, и Ницше,
происходили из одного-единственного источника — стремления спастись от забвения смерти.
Не становится ли он излишне впечатлительным? Может, так на него подействовало кладбище.
Может, даже один визит в месяц — это слишком много.
Но даже болезненная впечатлительность не могла испортить настроение, созданное этой
прогулкой. Он размышлял над определением, которые Ницше дал дружбе: двое,
объединяющиеся для поиска некой высшей истины. Разве не этим он и Ницше занимались
сегодня? Да, они стали друзьями.
145

Эта мысль принесла утешение, хотя Брейер прекрасно понимал, что их становящиеся все
более глубокими отношения и увлекательные дискуссии не приближали его к избавлению от
боли. Дружбы ради он попытался отогнать эту пренеприятную мысль.
Но Ницше, как настоящий друг, не мог не прочитать его мысли: «Мне нравится эта наша
совместная прогулка, Йозеф, но мы не должны забывать raison d ' etre наших встреч — ваше
психологическое состояние».
Когда они спускались с холма, Брейер поскользнулся и схватился за молодое деревце,
чтобы не упасть. «Осторожнее, Фридрих, глина скользкая», — Ницше подал Брейеру руку, и
спуск продолжился.
«Я думал о том, — продолжал Ницше, — что, хотя наши дискуссии кажутся
многословными, рассеянными, мы, тем не менее, все ближе и ближе подходим к решению
проблемы. Предпринятые нами лобовые атаки на одержимость Бертой действия не возымели.
Но за последние пару дней мы смогли выяснить почему: потому что одержимость имеет
отношение не к Берте, точнее, не только к ней, но ко всему сонму значений, в Берту
вложенных. Мы оба с этим согласны, не так ли?»
Брейер кивнул с желанием вежливо намекнуть, что помощь вряд ли может быть оказана
посредством такого рода интеллектуальных формулировок. Но Ницше торопился продолжить:
«Теперь становится ясно, что нашей основной ошибкой было то, что мишенью мы считали
Берту. Мы выбрали не того врага».
«А враг — это?..»
«Вы знаете, Йозеф! Зачем заставлять меня говорить об этом? Истинный враг — это
основополагающий смысл вашей одержимости. Вспомните, о чем мы говорили сегодня: вы
снова и снова возвращались к страху пустоты, забвения, смерти. Они все здесь, в вашем
кошмаре, в расползающейся под ногами почве, в падении на мраморную плиту. Они в вашем
страхе перед кладбищем, в думах о бессмысленности, в желании быть увиденным и
запомненным. Парадокс, ваш парадокс, состоит в том, что вы посвящаете себя поиску истины,
но не можете вынести обнаруженное вами зрелище».
«Но и вы, Фридрих, вы тоже не можете не бояться смерти и безбожия. С самого начала я
спрашиваю вас: как вы справляетесь с этим? Как вы миритесь с этим ужасом?»
«Может, пора вам сказать, — ответил Ницше важным голосом. — Раньше мне не
казалось, что вы готовы услышать меня».
Брейер, заинтригованный заявлением Ницше, решил не обижаться на эту манеру излагать
пророчества.
«Я не учу, что вы должны „справляться“ со смертью или „мириться“ с нею. Так вы
предадите жизнь! Вот что я скажу вам: умрите вовремя !»
«Умрите вовремя! — фраза поразила Брейера. Приятная полуденная прогулка становилась
крайне серьезной. — Умрите вовремя? Что вы хотите этим сказать? Умоляю вас, Фридрих, я
вам снова и снова повторяю, что я просто не могу выносить, когда вы говорите что-то важное
загадками. Зачем вы делаете это?»
«Вы задали два вопроса. На какой из них мне отвечать?»
«Сегодня расскажите мне о своевременной смерти». «Живи, пока живется! Смерть
становится не такой страшной, когда человек довел свою жизнь до логического завершения.
Если человек живет не вовремя, он не сможет вовремя и умереть».
«Но что это значит?» — снова спросил Брейер, запутавшись еще сильнее.
«Спросите себя, Йозеф: довели ли вы свою жизнь до логического завершения ?»
«Вы отвечаете вопросом на вопрос, Фридрих!» «А вы задаете вопросы, ответы на которые
вам известны», — парировал Ницше.
«Если бы я знал ответ, зачем стал бы я спрашивать?» «Чтобы не признаваться себе, что вы
знаете ответ!» Брейер замолчал. Он понимал, что Ницше прав. Он перестал настаивать и
заглянул внутрь себя: «Довел ли я свою жизнь до логического завершения? Я многого достиг, я
достиг большего, чем кто-либо от меня ожидал. Материальный достаток, научные достижения,
семья, дети — но мы уже обо всем этом говорили».
«Йозеф, вы продолжаете уклоняться от ответа на мой вопрос. Как вы прожили вашу
жизнь? Или она сама показывала вам, как нужно жить? Сами вы выбрали эту жизнь или это она
146

выбрала вас? Любили ли вы ее? Или сожалели о ней? Вот что меня интересует, когда я
спрашиваю у вас, довели ли вы свою жизнь до логического завершения. Использовали ли вы
все ее ресурсы? Вспомните тот сон, в котором ваш отец стоял и беспомощно молился, пока его
семья переживала какую-то трагедию. Похожи ли вы на него? Не стоите ли вы так же
беспомощно, оплакивая жизнь, которой у вас никогда не было?»
Брейер чувствовал, как растет напряжение. Вопросы Ницше ввинчивались в него; он не
был защищен от них. Он едва мог дышать. Грудь, казалось, вот-вот разорвется. Он остановился
и сделал три глубоких вдоха, прежде чем отвечать.
«Эти вопросы — вы знаете на них ответы! Нет, я не выбирал! Нет, я не жил так, как я
хотел! Я жил назначенной мне жизнью. Я — истинный я — был закован в эту жизнь».
«А это, Йозеф, я уверен, и есть первопричина вашего Angst. Прекордиальное давление
мучает вас потому, что грудь вашу разрывает эта не прожитая вами жизнь. И сердце ваше
отстукивает время. А скупость времени неизбывна. Время берет, берет — и никогда ничего не
отдает обратно. Как ужасно слышать, что вы прожили назначенную вам жизнь! И как ужасно
встречаться со смертью, никогда не высказав даже претензии на свободу при всех с этим
связанных опасностях!»
Ницше взобрался на свою кафедру, голос проповедника звенел. Брейера окутала волна
разочарования; он знал, что это ему не поможет.
«Фридрих, — сказал он, — это все высокопарные фразы. Я восхищаюсь ими. Они трогают
мою душу. Но они далеки, безнадежно далеки от моей жизни. Что такое претензия на свободу в
моей повседневной жизни? Как я могу обрести свободу? Я не вы — одинокий молодой человек,
отказавшийся от душащей его университетской карьеры. Мне уже поздно этим заниматься! У
меня семья, подчиненные, пациенты, студенты. Уже слишком поздно! Мы можем проговорить
всю жизнь, но я не могу изменить свою жизнь — она слишком плотно переплелась с нитями
других жизней».
Повисла долгая пауза, которую нарушил усталый голос Брейера: «Но я не могу спать, а
сейчас я не могу терпеть боль этого давления в моей груди».
Ледяной ветер трепал его пальто, он дрожал и заматывал потуже шарф на шее.
Ницше, что редко случалось, взял его под руку. «Друг мой, — прошептал он, — я не могу
сказать вам, как нужно жить по-другому, потому что даже если я сделаю это, вы все равно
будете жить по-своему. Но, Йозеф, я все-таки могу кое-что сделать для вас. Я могу подарить
вам подарок, сильнейшую мою идею, мысль из мыслей. Возможно, она вам будет уже чем-то
знакома, так как я вкратце отметил ее в «Человеческое, слишком человеческое». Эта мысль
станет ведущей силой моей следующей книги, может, всех моих следующих книг». — Его
голос стал ниже, приобретая формальный торжественный тон, который словно бы объявлял
кульминацию всего, происходившего ранее. Мужчины шли рука об руку. Брейер в ожидании
слов Ницше смотрел прямо перед собой.
«Йозеф, попытайтесь прояснить свой разум. Представьте себе такой мысленный
эксперимент! Что, если какой-нибудь демон скажет вам, что жизнь, которую вы ведете сейчас и
вели раньше, вам придется пережить еще раз, и еще бесчисленное количество раз. И в ней не
будет ничего нового, только каждая боль и каждая радость, все невыразимо малое и великое,
что было в вашей жизни, вернется к вам в той же последовательности и преемственности —
даже этот ветер, и эти деревья, и эта скользкая глина, даже кладбище и страх, даже этот момент
нежности, когда мы с вами, рука об руку, бормочем эти слова? — Брейер не сказал ни слова, и
Ницше продолжал: — Представьте себе бесконечные песочные часы существования, которые
переворачиваются снова, снова и снова. И каждый раз мы с вами тоже оказываемся вверх
ногами, простые пешки, вот мы кто».
Брейер даже не пытался его понять: «Как эта… Эта… Эта фантазия…»
«Это не просто фантазия, — настаивал Ницше, — это более реально, чем мыслительный
эксперимент. Только вслушайтесь в мои слова! Не думайте ни о чем больше! Подумайте о
бесконечности. Оглянитесь назад — представьте себе, что вы бесконечно далеко
всматриваетесь в прошлое. Время тянется назад в вечность. А если время бесконечно далеко
тянется назад, разве то, что может случиться, не происходило уже когда-то? Может, то, что
сейчас происходит, уже происходило раньше? А если все уже происходило ранее в
147

бесконечности времени, что вы, Йозеф, можете сказать об этом моменте, о нашем
перешептывании под сводами деревьев? Разве и это не происходило раньше? И время, которое
бесконечно далеко протягивается в прошлое, разве в будущее оно не должно протягиваться в
бесконечность? Разве мы не должны возвращаться постоянно в это мгновение, в любое
мгновение?»
Ницше замолчал, давая Брейеру время усвоить свои слова. Был полдень, но небо затянуло
темными тучами. Начал падать слабый снег. Показался смутный силуэт Фишмана с фиакром.
На пути к клинике мужчины возобновили разговор. Ницше утверждал, что выдвинутая им
гипотеза о вечном повторении всего сущего может получить научное подтверждение, хотя он и
назвал ее мысленным экспериментом. Брейер скептически отнесся к предложенному Ницше
доказательству, которое было основано на двух метафизических принципах: что время
бесконечно, а запас силы (основного содержания космоса) ограничен. При условии наличия
ограниченного количества потенциальных состояний мира и бесконечности прошедшего
времени, утверждал Ницше, можно сделать вывод о том, что все возможные состояния уже
имели место быть и что состояние настоящего момента должно быть повторением, так же, как и
то, что породило его, и то, что стало его следствием, и все остальные состояния в прошлом и
будущем.
Брейер еще больше растерялся: «Вы хотите сказать, что данный конкретный момент через
цепь случайных событий должен был происходить и раньше?»
«Поймите, что время было всегда, время бесконечно далеко протягивается в прошлое. В
этой бесконечности времени — неужели рекомбинации событий, составляющих мир, не
повторялись бесконечное количество раз?»
«Как глобальная игра в кости?»
«Именно так! Глобальная экзистенциальная игра в кости!»
Сомнения Брейера относительно предложенного Ницше космологического доказательства
вечного повторения не рассеивались. Но Ницше находил ответ на каждый его вопрос, так что в
конце концов терпение Брейера иссякло и он сдался.
«Йозеф, вы снова и снова просите о конкретной помощи. Сколько раз вы просили меня
заняться вами, предложить что-то, что сможет изменить вас? Сейчас я даю вам то, о чем вы
просили, а вы не обращаете на это внимания, углубляясь в ненужное детализирование.
Послушайте, друг мой, услышьте мои слова, — это самая важная вещь из всего, что я
когда-либо скажу вам: позвольте этой мысли овладеть собой, и, я клянусь, вам никогда не
стать прежним !»
Брейер остался бесстрастным: «Но как я могу поверить в это, не имея доказательств? Я не
могу заставить себя верить. Разве мне не придется отказаться от одной религии только для того,
чтобы принять другую?»
«Доказательство исключительно сложное. Оно до сих пор окончательно не разработано,
на это потребуются годы работы. А теперь, после нашего разговора, я даже не уверен в том, что
мне стоит тратить время на разработку доказательства на космологической базе, — возможно,
остальные сочтут его безумием. Может, они, как и вы сейчас, будут придираться к чрезмерной
сложности доказательства, что отвлечет их внимание от самого главного момента этой теории
— психологических последствий вечного повторения».
Брейер промолчал. Он выглянул в окно фиакра и покачал головой.
«Давайте поставим вопрос иначе, — продолжал тем временем Ницше. — Разве не можете
вы допустить, что вечное возвращение возможно ? Нет, подождите, мне не нужно даже это!
Скажем просто, что оно возможно или только лишь возможно. Этого вполне достаточно.
Несомненно, легче поверить в существование вечного повторения и доказать его, чем поверить
в сказку о вечном проклятии! Что вы теряете, соглашаясь признать такую возможность?
Сможете ли вы тогда думать об этом иначе как о «пари Ницше»?» Брейер кивнул.
«Тогда я настаиваю, чтобы вы подумали и о том, как вы можете использовать вечное
возвращение в вашей собственной жизни — не абстрактно, но сегодня, сейчас, максимально
конкретно!»
«Вы намекаете, — сказал Брейер, — что каждое мое действие, вся боль, которую я
испытываю, — все это будет происходить со мной в бесконечности?»
148

«Да, вечное возвращение предполагает, что любое действие, которое вы выбираете, вы
должны быть готовы избрать для себя на вечность. Это же утверждение справедливо и для
любого несовершенного действия, для любой мертворожденной мысли, для любой не
избранной вами альтернативы. И вся не прожитая вами жизнь останется наростом внутри вас —
жизнь, которую вы никогда уже не сможете прожить. И не услышанный вами голос совести
будет вечно взывать к вам».
Брейер был полностью сбит с толку; ему было трудно слушать. Он попытался
сосредоточиться на массивных усах Ницше, ползущих вверх и вниз на каждом слове. Так как
он не мог видеть рот и губы Ницше, он не мог предугадать, что скажет его собеседник. Иногда
Брейер перехватывал взгляд Ницше, но, заглянув в эти колючие глаза, переходил на мясистый,
мощный нос или вверх, на густые нависающие брови, которые были похожи на надглазные
усы.
Наконец Брейер смог вставить вопрос: «То есть, как я понял, вечное возвращение обещает
в некотором роде бессмертие?»
«Нет! — горячо возразил Ницше. — Я говорю о том, что жизнь нельзя изменить, нельзя
оборвать ради некой перспективы жизни в будущем. Бессмертна именно эта жизнь, этот
момент. Нет никакой жизни после смерти, никакой цели жизни, апокалиптического трибунала
или Судного дня. Этот момент будет всегда, и вы, только вы сами, будете своим
собственным слушателем».
Брейер вздрогнул. Когда он начал лучше понимать мрачные перспективы предложения
Ницше, он прекратил сопротивление и весь превратился в сосредоточенное внимание.
«Йозеф, я еще раз повторяю, позвольте этой идее завладеть вами. И позвольте мне задать
вам еще один вопрос: нравится ли вам эта идея ?Или нет?»
«Она мне не нравится !— Брейер почти перешел на крик. — Жить вечно, думая о том,
что я не жил, не чувствовал аромата свободы, — эта идея вселяет в меня ужас».
« Тогда, — настаивал Ницше, — живите так, как вам нравится! »
«Все, что мне сейчас нравится, Фридрих, — это мысль о том, что я выполнил свой долг
перед окружающими».
«Долг? Может ли долг взять верх над любовью к себе и вашим собственным поиском
безусловной свободы? Пока вы не нашли себя, понятие «долг» остается всего лишь
эвфемизмом для использования других людей для собственного роста».
Брейер собрался с силами для очередного возражения: «Такая вещь как долг перед
окружающими существует, и я был предан этому долгу. В этом, по крайней мере, я имею
смелость быть уверенным».
«Лучше, Йозеф, намного лучше иметь смелость менять свои убеждения. Долг и
преданность — это обман, мистификация, занавес, за которым можно укрыться.
Самоосвобождение — это священное нет, даже долгу». Брейер в страхе смотрел на Ницше.
«Вы хотите обрести себя, — продолжал Ницше. — Как часто я слышал это от вас? Как часто
вы жаловались, что так и не познали свободу? Ваше великодушие, ваш долг, ваша преданность
— это стены вашей же тюрьмы. Вы не сможете выжить с такими вот мизерными
достоинствами. Вы должны научиться осознавать собственную слабость. Свобода не может
быть частичной: ваши инстинкты тоже изголодались по свободе; дикие собаки в вашем чулане
заходятся лаем, они рвутся на свободу. Прислушайтесь, слушайте внимательно, — разве вы их
не слышите?»
«Но я не могу быть свободным, — взмолился Брейер. — Я связан священным брачным
обетом. На мне долг перед моими детьми, моими студентами, моими пациентами».
«Чтобы вырастить детей, вы должны вырасти сами. Иначе вы будете заводить детей от
одиночества, под влиянием животных инстинктов или чтобы законопатить дыры в себе. Ваша
задача как родителя состоит не в том, чтобы произвести на свет свое подобие, очередного
Йозефа, — это более высокое предназначение. Задача состоит в том, чтобы произвести на свет
творца. А ваша жена, — безжалостно продолжал Ницше. — Разве брак не стал для нее такой же
тюрьмой, как и для вас? Брачный союз не должен становиться тюрьмой, он должен быть садом,
в котором выращивается нечто возвышенное. Возможно, единственный способ спасти ваш
брак — это расторгнуть его».
149

«Я дал священный супружеский обет».
«Брак есть нечто большое. Это многое значит — всегда быть вдвоем, сохранить свою
любовь. Да, брак священен. И все же…» — Ницше замолчал.
«И все же?..» — переспросил Брейер.
«Брак священен. Но, — голос Ницше стал строже, — лучше разрушить брак, чем
позволить ему разрушить себя !»
Брейер закрыл глаза и погрузился в глубокую задумчивость. До конца путешествия никто
из них не произнес ни слова.

***

ВЫДЕРЖКИ ИЗ ЗАПИСЕЙ ФРИДРИХА НИЦШЕ ПО ДЕЛУ ДОКТОРА БРЕЙЕРА ОТ 16
ДЕКАБРЯ 1882 ГОДА
Прогулка началась на рассвете и закончилась затемно. Мы, наверное, зашли слишком
далеко в глубь кладбища. Может, нам стоило повернуть назад раньше? Не слишком ли круто я
обошелся с ним, дав эту идею. Вечное возвращение — мощный молот. Он разбивает тех, кто
пока не готов к этому.
Нет! Психологу, знатоку человеческих душ, требуется суровое обращение больше, чем
кому-либо другому. Иначе он утонет в жалости. А его студент захлебнется на мелководье.
Как бы то ни было, в конце нашей прогулки Йозеф казался крайне подавленным, он едва
мог говорить. Некоторые не рождаются сильными. Истинный психолог, подобно художнику,
должен любить свою палитру. Может, я должен был быть добрее, терпеливее. Обнажил ли я
его прежде, чем научить ткать новую одежду? Рассказал ли я ему о «свободе от», не
рассказав о «свободе для»?
Нет, проводник должен быть мостиком над стремниной, но не может быть костылем.
Проводник должен рассказать обо всех испытаниях, что ждут его ученика. Но он не может
выбирать за него путь.
«Стань моим учителем, — просит он. — Помоги мне преодолеть отчаяние». Должен ли я
скрывать свою мудрость? А обязанности ученика? Он должен закалиться, научиться
выносить холод, его руки должны, крепко держаться за перила моста, он должен множество
раз теряться на неверных тропинках, пока наконец не найдет верный путь.
Одинокий обитатель гор, я путешествую самыми короткими путями — от вершины к
вершине. Но ученики сбиваются с дороги, если я вырываюсь слишком далеко вперед. Я должен
научиться ходить медленнее. Сегодня мы, наверное, шли слишком быстро. Я разгадал загадку
сна, отделил одну Берту от другой, вновь похоронил мертвеца и научил умирать вовремя. Все
это стало прелюдией для мощной темы повторения.
Не слишком ли глубоки нанесенные мной раны ? Зачастую он казался слишком
расстроенным, чтобы разговаривать со мной. Но чему я бросил вызов? Что разрушил? Только
лишь пустые ценности и шаткие убеждения! Еще мы должны сталкивать все, что нетвердо
держится на ногах!
Сегодня я понял, что лучший учитель тот, кто учится у учеников своих. Может, он прав
насчет моего отца. Как отличалась бы от сегодняшней моя жизнь, если бы я не потерял его!
Может, он прав, и молот мой бьет так сильно потому, что я не могу простить ему его
смерть? Может, молот мой бьет так громко потому, что мне до сих пор необходимо быть
услышанным?
Меня беспокоит его молчание в конце нашей прогулки. Глаза его были открыты, но он,
казалось, ничего не видел. Он едва дышал.
Но я знаю, что в тихую ночь выпадает самая обильная роса.

ГЛАВА 21
ОТПУСКАТЬ ГОЛУБЕЙ было почти так же тяжело, как расставаться с семьей. Брейер
плакал, распахивая проволочные дверцы и поднимая клетки к открытому окну. Сначала голуби
не поняли, что происходит. Они поднимали головы от золотого зерна в кормушках и
150

непонимающими глазами смотрели на Брейера, который размахивал руками, пытаясь объяснить
им, что он открыл им путь на свободу.
Только когда он начал раскачивать их клетки и стучать по ним, голуби выпорхнули из
открытых ворот своей тюрьмы и, не бросив прощальный взгляд на хозяина, улетели в
раскрашенное кроваво-красными полосами утреннее небо. Брейер с грустью следил за их
полетом: каждый взмах синих, отливающих серебром крыльев знаменовал собой окончание его
научно-исследовательской карьеры.
Небо уже давно опустело, но он продолжал стоять у окна. Это был один из самых
болезненных дней его жизни, и он еще не отошел от утреннего разговора с Матильдой. Снова и
снова он вспоминал подробности этой сцены и пытался найти менее болезненные, более
тактичные способы объявить Матильде о своем уходе.
«Матильда, — сказал он ей, — я не знаю, как сказать об этом иначе, поэтому скажу
просто: мне нужна свобода. Я чувствую себя загнанным в угол. В этом нет твоей вины, это
судьба. И судьбу эту выбирал не я».
Ошеломленная и напуганная, Матильда только и могла, что смотреть на него.
Он продолжал: «Внезапно я постарел. Я вдруг понял, что я старик, погребенный в жизни
— в профессии, в карьере, в семье, в культуре. Все это было мне навязано. Я ничего не решал.
Я должен дать себе шанс! Я должен дать себе возможность найти себя».
«Шанс? — переспросила Матильда. — Найти себя? Йозеф, что ты говоришь? Я не
понимаю тебя. О чем ты просишь?»
«Я ни о чем тебя не прошу! Я прошу себя кое о чем. Я вынужден менять свою жизнь.
Иначе я встану перед лицом смерти, понимая, что мне так и не довелось пожить».
«Йозеф, это безумие! — Матильда перешла на крик, глаза ее были широко распахнуты от
ужаса. — Что с тобой случилось? С каких это пор ты говоришь о твоей жизни и моей жизни? У
нас одна жизнь на двоих; мы заключили соглашение соединить наши жизни».
«Но как я мог дать что-то, если это не было моим?»
«Я перестаю тебя понимать. „Свобода“, „найти себя“, „так и не довелось пожить“ — твои
слова для меня бессмысленны. Что происходит с тобой, Йозеф? Что происходит с нами?» —
Матильда не могла больше говорить. Она зажала рот кулаками, отвернулась и разрыдалась.
Брейер видел, как она дрожит. Он подошел поближе. Она едва могла дышать, уткнувшись
головой в диванный подлокотник, слезы падали в ладони, грудь содрогалась от рыданий.
Пытаясь успокоить ее, Брейер положил руку ей на плечо — только для того, чтобы увидеть, как
она с отвращением отшатывается. Именно тогда, в тот самый момент он вдруг четко осознал,
что подошел к развилке своей жизни. Он отвернулся, отошел от толпы. Он порвал со своей
прежней жизнью. Плечо его жены, ее спина, ее грудь больше не принадлежали ему; он
отказался от права касаться ее, и теперь ему придется встретиться с этим миром без живого
щита ее плоти.
«Будет лучше, если я уйду прямо сейчас, Матильда. Я не могу сказать тебе, куда я пойду.
Будет лучше, если я и сам не буду об этом знать. Я введу Макса в курс всех дел. Я все оставляю
тебе, не забираю ничего, кроме некоторой одежды и чемоданчика; денег я беру ровно столько,
чтобы не умереть от голода».
Матильда все еще плакала. Она, казалось, просто не могла реагировать на его слова.
Слышала ли она его вообще?
«Когда я буду знать, где остановлюсь, я дам тебе знать».
Нет ответа.
«Я должен идти. Я должен изменить свою жизнь, если я хочу взять ее под контроль. Я
думаю, что когда я сам смогу выбирать свою судьбу, нам обоим будет лучше. Может, я выберу
эту самую жизнь, но это должен быть выбор, мой выбор».
Плачущая Матильда так и не ответила. Ошеломленный Брейер вышел из комнаты.
Весь этот разговор был жестокой ошибкой, думал он, закрывая голубиные клетки и
возвращая их на полку в лаборатории. Оставалась только одна клетка, птицы в которой не
могли летать после хирургических экспериментов, которые лишили их равновесия. Он знал, что
ему придется убить их перед уходом, но он больше не хотел брать на себя ответственность ни
за кого и ни за что. Так что он сменил им воду, насыпал корма и оставил на произвол судьбы.
151

«Нет, мне ни в коем случае не надо было рассказывать ей про свободу, выбор, ловушки,
судьбу и поиск себя. Как она могла понять меня? Я сам едва себя понимаю. Когда Фридрих
впервые заговорил со мной на этом языке, я не мог понять его. Лучше бы он нашел другие
слова, например „небольшой отдых“, „профессиональное утомление“, „длительная поездка на
североафриканские минеральные воды“. Слова, которые были бы ей понятны. И она могла бы
предъявить их в качестве объяснения семье, обществу.
Бог мой, что она будет им всем рассказывать? В каком положении я ее оставил? Нет, стоп!
Это ее дело! Не мое. Брать на себя ответственность других значит добровольно забираться в
ловушку, — не только для меня, но и для них».
Размышления Брейера были прерваны звуком шагов, приближающихся к нему по
ступенькам лестницы. Матильда распахнула дверь, ударив ею о стену. Она выглядела просто
ужасно: бледное лицо, в беспорядке свисающие на него волосы, горящие глаза.
«Я перестала плакать, Йозеф. И теперь я отвечу тебе. Есть кое-что неправильное, кое-что
порочное в том, что ты сказал мне. И еще кое-что действительно глупое. Свобода! Свобода! Ты
говоришь о свободе. Что за жестокие шутки надо мной! Хотела бы я обладать твоей свободой
— свободой получать образование, выбирать профессию. Никогда раньше не возникало у меня
столь непреодолимого желания получить образование. Как бы мне хотелось, чтобы я могла
найти слова, обратиться к логике — и показать тебе, как глупо звучат твои слова!»
Матильда замолчала и схватила стоящий у стола стул. Отказавшись от помощи Брейера,
она какое-то время сидела на нем, пытаясь совладать с дыханием.
«Ты хочешь уйти? Ты хочешь выбирать новые повороты своей жизни? Не забыл ли ты о
том, что ты уже выбрал? Ты выбрал меня в жены. И разве ты действительно не понимаешь, что
ты решил посвятить себя нам, мне? Что это за выбор, если ты отказываешься признавать его? Я
не знаю, что это, может, прихоть или импульс, но это не выбор».

<< Пред. стр.

страница 21
(всего 26)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign