LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 20
(всего 26)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Angst ! Вот почему метод Йозефа давал столь недолговременные результаты.
Мы должны обратиться к смыслу. Симптом есть не что иное, как посланник,
приносящий новость о том, что Angst вырывается из самой глубины души! Мысли о бренности
сущего, о смерти бога, одиночестве, цели, свободе — эти мысли, всю жизнь продержанные
под замком, теперь рвут свои путы и стучатся в двери и окна сознания. Они требуют к себе
внимания. Они хотят, чтобы их не только услышали, но и пережили.
Достоевский пишет, что о некоторых вещах нельзя говорить ни с кем, только с
друзьями; иные вещи нельзя рассказывать даже друзьям; и, наконец, есть вещи, о которых
нельзя рассказывать даже себе. Вне всякого сомнения, именно то, в чем Йозеф никогда не
признавался даже себе, сейчас прорывается в нем.
Что касается значения Берты для Йозефа. Она — это избавление, сопряженный с
опасностью побег, спасение от опасности, заключенной в спокойной жизни. А еще страсть,
волшебство и тайна. Она великий освободитель, дарующий отсрочку смертного приговора.
Она обладает сверхчеловеческими способностями; она колыбель жизни, великая
мать-настоятельница: она прощает все дикое и животное в нем. Она обеспечивает ему
гарантированную победу над всеми соперниками, неискоренимую любовь, бесконечную дружбу
и вечную жизнь в его снах. Она — его доспехи, защищающие от зубов времени, спасительница
из бездны внутри и от бездны внизу.
Берта — рог изобилия, квинтэссенция тайны, защиты и спасения. Иозеф Брейер
называет это любовью. Но истинное имя этого — молитва.
Приходские священники вроде моего отца всегда оберегают свою паству от происков
Сатаны. Они говорят, что Сатана — враг веры, что для того, чтобы подорвать веру, Сатана
готов принять любой облик, — и нет ничего опаснее и коварнее, чем покров скептицизма и
сомнений.
Но кто защитит нас, святых скептиков? Кто предостережет нас от опасностей,
сокрытых в любви к мудрости и ненависти к рабству? Это ли мое призвание? У нас,
скептиков, есть собственные враги, собственный Сатана, который подрывает наши
сомнения и бросает семена веры в самые хитрые места. То есть мы убиваем богов, но
освящаем их заменителей — учителей, художников, красивых женщин. И Йозеф Брейер,
знаменитый ученый, в течение сорока лет благословляет полную обожания улыбку маленькой
девочки по имени Мэри.
Мы, сомневающиеся, должны быть бдительны. И сильны. Религиозные побуждения
свирепы. Посмотрите, как Брейер, атеист, жаждет жизни, внимания, обожания и защиты.
Суждено ли мне стать пастырем сомневающихся? Должен ли я посвятить свою жизнь
выявлению и уничтожению религиозных желаний, какую бы личину они ни принимали? Враг
грозен, религиозное пламя непрерывно питают боязнь смерти, забвения и бессмысленности.
Куда приведет нас смысл? Если я обнаружу смысл одержимости, что дальше? Исчезнут
ли симптомы Йозефа? А мои? Когда? Достаточно ли будет быстрого погружения в
«понимание» и возвращения на поверхность? Или это должно быть длительное погружение?
И какой это смысл? Один и тот же симптом может нести несколько смыслов, а Йозеф
еще не исчерпал смысл своей одержимости Бертой.
Может, мы будем снимать шелуху смыслов слой за слоем, пока Берта не станет для
него никем иным, кроме как самой Бертой. Освобожденная от лишних значений, она
предстанет перед ним испуганным обнаженным человеческим существом, всего лишь
человеческим существом, кем на самом деле являются и он, и она, и все мы.

ГЛАВА 20
138

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО Брейер вошел в комнату Ницше в том же отороченном мехом
пальто с черным цилиндром в руке: «Фридрих, взгляни в окно! Этот застенчивый оранжевый
шар, низко висящий в небе, — узнаешь его? Нам наконец-то показалось венское солнышко!
Давайте отпразднуем это небольшой прогулкой. Мы с вами оба признавались, что во время
ходьбы нам думается лучше».
Ницше вскочил из-за стола, словно в ногах у него были пружины. Брейер никогда не
видел, чтобы он так быстро двигался.
«Ничто не доставит мне большего удовольствия. Сиделки не позволяли мне высовывать
нос наружу три дня. Куда мы пойдем? Нам хватит времени, чтобы уйти за пределы этих
булыжников?»
«У меня есть план. Раз в месяц, в субботу, я навещаю могилу родителей. Составьте мне
компанию сегодня — до кладбища отсюда меньше часа езды. Я не задерживаюсь там надолго
— только положу цветы, а оттуда мы поедем в Simmeringer Haide и часок погуляем в лесу и
лугах. Мы вернемся как раз к обеду. По субботам я не назначаю встреч в первой половине дня».
Брейер подождал, пока Ницше одевался. Он часто повторял, что любит холодную погоду,
только она его не любит, и поэтому, чтобы спастись от мигрени, он натягивал по два толстых
шерстяных свитера, заматывал шею пятифутовым шарфом, влезал в пальто. Одев зеленый
солнцезащитный козырек, он венчал это сооружение зеленой баварской фетровой шляпой.
Во время поездки Ницше спросил у Брейера о кипе медицинских карт, медицинской
литературы и журналов, торчащих из надверных карманов и рассыпанных по пустым сиденьям.
Брейер объяснил, что этот фиакр был филиалом его кабинета.
«Бывает, что я больше времени провожу здесь, чем в кабинете на Бекерштрассе. Недавно
один молодой студент-медик, Зигмунд Фрейд, пожелал получить представление о
повседневной жизни врача, что называется, из первых рук и попросил у меня разрешение
провести со мной весь день. Он пришел в ужас, увидев, сколько времени я провел в этом
фиакре, и сразу же на месте принял решение строить карьеру исследователя, а не
врача-клинициста».
Фиакр провез их вокруг южной части города по Рингштрассе, пересек реку Вену по мосту
Шварценберг, миновал Южный дворец и добрался до Центрального кладбища Вены. Въехав в
третьи большие ворота, на еврейскую территорию кладбища, Фишман, который уже десять лет
возил Брейера к родительской могиле, безошибочно преодолел лабиринт узких дорожек, по
некоторым из которых едва мог проехать фиакр, и остановился перед большим мавзолеем
семьи Ротшильдов. Когда Ницше и Брейер вышли, Фишман подал Брейеру большой букет
цветов, спрятанный под его сиденьем. Двое мужчин молча прошли по грязной дорожке мимо
рядов памятников. На некоторых были выбиты только имя и дата смерти; на других еще и
короткая строчка о вечной памяти; третьи украшены звездой Давида или рельефным
изображением протянутых рук, которые возвещали о смерти одного из Коэнов, святейшего
клана.
Брейер жестом указал на свежие букеты, лежащие на большинстве могил: «В этой стране
смерти эти мертвые, а те, — он махнул рукой в сторону неухоженной заброшенной части
кладбища, — те действительно мертвые. Никто не присматривает за их могилами, потому что
никто из ныне живущих никогда не знал их. Они знают, что такое быть мертвым».
Наконец они добрались до цели. Брейер остановился перед большим участком,
принадлежащим их семье, огороженным небольшой каменной изгородью. За ней находились
два надгробных камня: небольшой вертикальный памятник, на котором было написано:
«Адольф Брейер 1844—1874», и большая плоская серая мраморная плита, на которой были
выбиты две надписи:
ЛЕОПОЛЬД БРЕЙЕР 1791-1872
Возлюбленный учитель и отец
Не забыт сыновьями
БЕРТА БРЕЙЕР 1818-1845
Возлюбленная жена и мать
Скончалась в расцвете молодости и красоты
Брейер взял каменную вазочку с мраморной плиты, вытащил оттуда засохшие цветы,
139

привезенные в прошлом месяце, и аккуратно поместил в нее свежие цветы, полностью
распустив бутоны. Положив по небольшому гладкому камешку на могильную плиту родителей
и памятник брата, он склонил голову и стоял, погруженный в молчание.
Ницше, уважая одиночество Брейера, вышел на дорожку и пошел вдоль вереницы
гранитных и мраморных могильных камней. Вскоре он добрался до владений богатых венских
евреев — Голдсмитов, Гомперцов, Олтманов, Вертеймеров, которые в смерти, как и при жизни,
стремились слиться с венским христианским обществом. Большие мавзолеи, под крышами
которых лежали целые семьи, вход в которые был закрыт массивной, сваренной из железа
решеткой, увитой железными же виноградными лозами, охраняли искусно выполненные
траурные статуи. Потом он увидел массивные памятники, на которых стояли не зависящие от
вероисповедания ангелы; их протянутые руки умоляли, как представлял себе Ницше, о
внимании и памяти.
Десять минут спустя с ним поравнялся Брейер: «Вас было легко найти, Фридрих. Я
слышал ваше бормотание».
«Я развлекаюсь сочинением скверных стишков во время прогулки. Вот послушайте, —
сказал он, когда Брейер зашагал с ним в ногу, — мое последнее творение:
Хоть ни видеть, ни слышать не могут камни,
Каждый тихонько плачет: «Меня запомни. Меня запомни».
И, не дожидаясь ответа Брейера, спросил: «Кто был этот Адольф, третий Брейер, лежащий
с вашими родителями?»
«Адольф был моим единственным братом. Он умер восемь лет назад. Моя мать, как мне
сказали, умерла, рожая его. Бабушка переехала в наш дом, чтобы заниматься нашим
воспитанием, но она давно умерла. Теперь, — тихо сказал Брейер, — их больше нет в живых, и
на очереди я».
«А что это за камешки? Как я вижу, здесь множество памятников безо всяких камешков».
«Это старинный еврейский обычай — просто знак почтения к покойному, знак памяти»^
«Знак для кого? Простите меня, Йозеф, если я перехожу грани дозволенного».
Брейер засунул руку за воротник и ослабил узел галстука: «Нет, все в порядке. На самом
деле вы задаете такие же бунтарские иконоборнические вопросы, Фридрих. Как странно
смущенно поеживаться по той же причине, по которой ты всегда заставлял ежиться других! Но
ответить мне нечего. Я оставляю эти камешки ни для кого. Не для показухи — чтобы остальные
видели. У меня нет родственников, никто, кроме меня, не приходит на эту могилу. Не из-за
предрассудков или страха. И, разумеется, не в качестве залога за последующее вознаграждение:
с самого детства мне казалось, что жизнь — это вспышка между двумя абсолютно
идентичными пустотами, темнотой до рождения и темнотой после смерти».
«Жизнь — вспышка в пустоте. Хороший образ, Йозеф. Тогда не кажется ли тебе
странным, что мы постоянно думаем о второй и никогда не задумываемся о первой?»
Брейер с пониманием кивнул и через какое-то время продолжил: «Но камешки. Вы
спросили, кому я их оставляю. В конце концов, что я теряю? Это маленький камешек,
небольшое усилие».
«И небольшой вопрос тоже, Йозеф. Я задал его только для того, чтобы обдумать
значительно более важный вопрос!»
«Какой вопрос?»
«Почему вы никогда не рассказывали мне, что вашу мать тоже звали Берта!»
Брейер никак не ожидал такого вопроса. Он повернулся к Ницше: «А зачем? Я никогда не
думал об этом. Я никогда не говорил вам, что мою старшую дочь тоже зовут Берта. Это не
имеет никакого отношения к делу. Как я уже говорил, моя мать умерла, когда мне было три
года, и я не помню ее».
«Сознательно — нет, — поправил Ницше. — Но большинство воспоминаний хранятся в
подсознании. Вы, разумеется, видели книгу Хартмана «Философия бессознательного»^ Ее
можно найти в любом книжном магазине».
Брейер кивнул: «Я хорошо знаю эту книгу. Мы много часов обсуждали эту книгу с моей
компанией».
«В этой книге чувствуется почерк истинного гения, — но не автора, а издателя. Сам
140

Хартман всего лишь философ-подмастерье, который просто взял и присвоил мысли Гете,
Шопенгауэра и Шеллинга. Но его издателю, Дункеру, я говорю «браво !»— и Ницше
подбросил свою зеленую шляпу в воздух. — Этот человек знает, как подсунуть эту книгу
каждому читателю Европы. И это в девятом издании! Овербек говорил, что было продано более
ста тысяч экземпляров! Можете себе представить? А я буду благодарен, даже если хотя бы одна
из моих книг разойдется в двухстах экземплярах!» — Он вздохнул и вернул шляпу на место.
«Но вернемся к Хартману. Он описывает пару дюжин различных аспектов
бессознательного и не оставляет сомнений в том, что большая часть нашей памяти и
мыслительных процессов проходит за пределами сознания. Я согласен с ним, но только он не
заходит достаточно далеко: я уверен, что трудно переоценить влияние подсознания на жизнь,
реальную жизнь. Сознание подобно прозрачной коже, покрывающей существование:
наметанный глаз видит ее насквозь — все примитивные процессы, инстинкты, вплоть до того
самого желания властвовать.
В самом деле, Йозеф, вы сами ссылались на бессознательное вчера, когда говорили о
проникновении в сны Берты. Как вы сказали — что вы получили возможность войти в самые
потаенные покои, в это святилище, в котором ничто не подвластно тлению? Если ваш образ
будет вечно жить в ее памяти, где же он будет прятаться в то время, как она думает о другом?
Вне всякого сомнения, должен быть предусмотрен вместительный резервуар для
неосознаваемых воспоминаний».
В этот момент они наткнулись на маленькую группку скорбящих, сгрудившихся вокруг
навеса, закрывающего свежевыкопанную могилу. Четверо крепких кладбищенских работников
на толстых канатах опустили гроб вниз, и теперь скорбящие, и стар и млад, выстроились в
очередь, чтобы бросить пригоршню земли на гроб. Несколько минут Брейер и Ницше шли
молча, вдыхая влажный кисло-сладкий запах свежевскопанной земли. Они подошли к развилке.
Брейер коснулся руки Ницше, показывая, что им надо свернуть вправо.
«Что касается неосознаваемых воспоминаний, — подытожил Брейер, когда они уже не
могли слышать стук песка по деревянной крышке гроба, — я полностью с вами согласен. На
самом деле, использование гипноза в работе с Бертой принесло много доказательств их
существования. Но, Фридрих, на что это вы намекаете? Неужели на то, что я люблю Берту
потому, что она носит имя моей матери?»
«Не находите ли вы странным, Йозеф, что несмотря на то, что мы много часов провели в
разговорах о Берте, но только сейчас вы говорите мне, что вашу мать звали так же?»
«Я не скрывал это от вас. Я просто никогда не связывал мать и Берту. Даже теперь мне это
кажется натянутым и надуманным. Для меня Берта — это Берта Паппенгейм. Я никогда не
думал о матери. Ее образ никогда не возникал в моей голове».
«Однако всю свою жизнь вы приносите цветы на ее могилу».
«Это наш семейный участок!»
Брейер понимал, что он был слишком упрям, но, тем не менее, был настроен говорить всю
правду. Он почувствовал восхищение упорством, с которым Ницше, не жалуясь и не сдаваясь,
несмотря ни на что проводит свое психологическое дознание.
«Вчера мы проработали все возможные значения Берты. Прочистка ваших дымоходов
принесла множество плодов — воспоминаний. Как могло получиться так, что имя вашей
матери ни разу не пришло в вашу голову?»
«Откуда мне знать? Неосознаваемые воспоминания не подвластны контролю моего
сознания. Я не знаю, где они хранятся. У них своя жизнь. Я могу говорить только о том, что
реально. А Берта qua (в качестве) Берты — это самое реальное, что было в моей жизни».
«Но, Йозеф, в этом-то и дело. Разве не поняли мы с вами вчера, что ваши с Бертой
отношения нереальны, что это иллюзия, сотканная из образов, стремлений и тоски, которая не
имеет ровным счетом никакого отношения к истинной Берте?
Вчера мы выяснили, что фантазии о Берте защищают вас от будущего, от страха старения,
смерти, забвения. Сегодня я понимаю, что ваше видение Берты искажено призраками прошлого.
Йозеф, реально лишь это самое мгновение. В конце концов, в такой момент человек ощущает
только себя в настоящем. Берта нереальна. Она всего лишь фантом, который приходит из
прошлого и из будущего».
141

Брейер никогда не видел Ницше таким уверенным — полностью уверенным в каждом
слове.
«Давайте посмотрим на это с другой стороны, — продолжал он. — Вы полагаете, что вы с
Бертой играете в интимную игру на двоих — это самые близкие, самые сокровенные
отношения, какие только можно представить. Так ли это?» Брейер кивнул.
«Но, — сочувственно произнес Ницше, — я уверен, что между вами с Бертой не
существует никаких близких отношений. Я уверен, что проблема с одержимостью будет
решена, когда вы сможете ответить на один основополагающий вопрос: «Сколько человек
включены в ваши отношения?»
Невдалеке их ждал фиакр. Они забрались в салон, и Брейер приказал Фишману отвезти их
в Simmeringer Haide.
Брейер спросил у Ницше: «Я не понял, о чем ты, Фридрих».
«Несомненно, вы видите, что вы с Бертой не вдвоем, не тет-а-тет. Вы с ней никогда не
остаетесь наедине. В вашей фантазии есть и другие действующие лица: женщины-красавицы,
дарующие искупление; мужчины без лиц, которых вам предстоит победить во имя Берты;
Берта Брейер, ваша мать; десятилетняя девочка с полной обожания улыбкой. Если мы все
поняли, Йозеф, то ваша одержимость Бертой не связана с Бертой !»
Брейер кивнул и погрузился в глубокую задумчивость. Ницше тоже не произносил ни
слова и смотрел в окно — следил за последними футами дороги. Когда они выбрались из
салона, Брейер попросил Фишмана забрать их через час.
Солнце уже спряталось за огромной серо-стального цвета тучей, и мужчинам приходилось
преодолевать сопротивление ледяного ветра, который только вчера бушевал в русских степях.
Они застегнули свои пальто на все пуговицы и ускорили шаг. Первым заговорил Ницше.
«Удивительно, как меня успокаивают кладбища, Йозеф. Я говорил вам, что мой отец был
лютеранским священником. Но говорил ли я вам, что на нашем заднем дворе было деревенское
кладбище, на котором я и играл? Кстати, вы случайно не читали эссе Монтеня о смерти? Он там
советует нам жить в комнате, из окон которой открывается вид на кладбище. Он утверждает,
что это прочищает мысли и сохраняет приоритеты жизни в перспективе. А на вас кладбища так
действуют?»
Брейер кивнул: «Мне понравилось это эссе! Было время, когда визиты на кладбище были
для меня как живая вода. Несколько лет назад, когда я был раздавлен концом моей
университетской карьеры, я искал утешения среди мертвых. Могилы каким-то образом
успокаивали меня, помогали мне видеть незначительность мелочей жизни. Но потом внезапно
все изменилось!»
«Как?»
«Я не знаю почему, но кладбище перестало давать эффект успокоения, просветления.
Ушло поклонение, траурные ангелы и эпитафии о сне в божьих объятиях стали казаться мне
глупыми, даже жалкими. Пару лет назад произошло очередное изменение. Все, что имеет
отношение к кладбищу — могильные камни, статуи, фамильные склепы с мертвецами, — все
это начало пугать меня. У меня появился детский страх, словно кладбище населено призраками,
и я добирался до родительской могилы, постоянно озираясь по сторонам и оглядываясь. Я
начал откладывать походы на кладбище, искал себе компанию. Теперь мои визиты становятся
все короче и короче. Часто меня пугает вид родительской могилы, и иногда, когда я стою здесь,
я боюсь, что я провалюсь вниз и земля поглотит меня».
«Как в кошмаре о расползающейся под вашими ногами земле».
«Фридрих, вы пугаете меня! Всего лишь несколько минут назад я вспомнил об этом самом
сне».
«Может, это и есть сон про кладбище. В этом сне, насколько я помню, вы падаете на
сорок футов вниз и приземляетесь на плиту — разве не так вы говорили?»
«Мраморную плиту! Могильный камень! — отозвался Брейер. — С надписью, которую я
не мог прочитать. И есть кое-что еще, не думаю, что я говорил вам об этом. Этот молодой
студент, мой друг, Зигмунд Фрейд, о котором я уже говорил вам, тот самый, кто однажды
целый день проездил со мной по вызовам…» «Да?..»
«Ну, сны — это его хобби. Он часто просит друзей рассказывать ему свои сны. Точные
142

цифры или фразы из снов особенно интересуют его, и когда я описал ему свой кошмар, он
выдвинул новую гипотезу относительно падения именно на сорок футов — ни больше ни
меньше. Так как первый раз я видел этот сон накануне моего сорокалетия, он предположил, что
сорок футов символизируют сорок лет!»
«Умно! — Ницше замедлил шаг и похлопал в ладоши. — Не футы, а годы! Головоломка
этого сна начинает становиться понятной! По достижении сорокалетия вам начинает казаться,
что вы проваливаетесь под землю и приземляетесь на мраморную плиту. Но плита — это конец
или нет? Смерть ли это? Или же она олицетворяет конец падения — спасение?»
Не дожидаясь ответа Брейера, Ницше продолжал:
«И остается еще один вопрос: Берта, которую вы ищете, когда земля начинает
разверзаться, какая это Берта? Молодая Берта, которая дарит иллюзию защищенности? Или
мать, которая когда-то действительно оберегала вас и чье имя было выбито на плите? Или
смешение двух женщин? Тем более они почти одногодки, — когда умерла ваша мать, она была
немногим старше Берты!»
«Какая Берта? — Брейер потряс головой. — Как я могу ответить на этот вопрос? Только
подумайте: несколько месяцев назад я думал, что лечение разговором может в конце концов
стать точной наукой! Но как дать точный ответ на такие вопросы? Возможно, мерой
правильности может служить сила как она есть: в ваших словах чувствуется сила, они трогают
меня, создается ощущение их справедливости. Но можно ли верить чувствам ? Религиозные
фанатики по всему миру ощущают божественное присутствие. Должен ли я считать их чувства
менее достоверными, нежели свои собственные?»
«Интересно, — задумался Ницше, — ближе ли сны к нашей истинной сущности, нежели к
рациональному или чувствам?»
«Ваш интерес к снам удивляет меня, Фридрих. В обеих ваших книгах вы почти не
затрагиваете эту тему. Я могу вспомнить только размышления на тему того, что в снах до сих
пор присутствует психическая жизнь примитивного человека».
«Я считаю, что вся история человечества представлена в снах. Но сны зачаровывают меня
только на расстоянии: к сожалению, я редко когда могу вспомнить свои собственные сны, —
хотя не так давно я видел один сон совершенно отчетливо».
Мужчины шли молча, под их ногами шуршали листья и ветки. Расскажет ли Ницше о
своем сне? Брейер уже понял, что чем меньше вопросов он задает, тем больше Ницше
рассказывает сам. Лучше было помолчать.
Несколько минут спустя Ницше заговорил снова: «Он был короткий, и, как и в вашем сне,
в нем присутствовали женщина и смерть. Мне снилось, что я в постели с женщиной и мы
боролись. Кажется, мы тянули простыни в разные стороны. Как бы то ни было, через несколько
минут я оказался туго запеленатым в простыни, причем так туго, что я не мог пошевелиться и
начал задыхаться. Я проснулся в холодном поту, глотая воздух с криками: „Жить! Жить!“
Брейер попытался помочь Ницше вспомнить сон подробнее, но тщетно. Сон вызывал у
Ницше единственную ассоциацию: то, что он был замотан в простыни, напоминало ему
египетскую процедуру бальзамирования. Он превратился в мумию.
«Меня поражает диаметральная противоположность наших снов, — сказал Брейер. —
Мне снится женщина, спасающая меня от смерти, тогда как в вашем сне женщина становится
орудием смерти!»
«Да, мой сон говорит именно об этом. И я думаю, что так оно и есть! Любить женщину
значит ненавидеть жизнь!»
«Не понимаю вас, Фридрих. Вы опять говорите загадками».
«Я хочу сказать, что нельзя любить женщину, не закрывая глаза на уродство, скрытое под
прекрасной кожей: кровь, вены, жир, слизь, фекалии — эти физиологические ужасы. Любящий
должен вырвать свои глаза, отказаться от истины. А для меня жизнь без истины равноценна
смерти!»
«Значит, в вашей жизни нет места любви? — глубоко вздохнул Брейер. — Хотя любовь и
разрушает мою жизнь, мне жаль вас, друг мой».
«Я мечтаю о любви, которая будет чем-то большим, чем простое желание двух людей
обладать друг другом. Однажды, не так давно, мне показалось, что я нашел ее. Но я ошибся».
143

«А что случилось?»
Брейеру показалось, что Ницше слегка качнул головой, и он не стал давить на него. Они
так и шли в молчании дальше, пока Ницше не подытожил: «Я мечтаю о любви, в которой два
человека разделяют страсть к совместному поиску высшей истины. Может, это не стоит
называть любовью. Может, это называется дружбой».
Как их сегодняшний разговор отличался от всего, что было раньше! Брейер ощущал
близость к Ницше, он хотел даже взять его под руку. Но он чувствовал и разочарование. В этом
разговоре на ходу недоставало сжатой интенсивности. Когда возникал дискомфорт, было
слишком легко спрятаться за стеной молчания и переключить внимание на облачка
выдыхаемого воздуха и треск голых ветвей, дрожащих на ветру. Вдруг Брейер отстал. Ницше,
обернувшись к нему, был удивлен, увидев, что его компаньон снял шляпу и склонился над
совершенно обыкновенным на вид невысоким растением.
«Дигиталис, наперстянка, — пояснил Брейер. — Я видел как минимум сорок пациентов с
сердечными болезнями, чья жизнь зависит от щедрости этого сорняка».
Визит на кладбище разбередил детские раны обоим мужчинам; ноги шагали, а память
услужливо демонстрировала картины прошлого. Ницше рассказал сон, который видел в
возрасте шести лет, через год после смерти отца.
«Я помню этот сон так же отчетливо, как если бы видел его вчера. Могила открывается, и
мой отец, завернутый в саван, встает из нее, заходит в церковь и вскоре возвращается, держа в
руках маленького ребенка. Земля снова закрывается над ними, на трещину наползает
могильный камень.
Самое страшное заключалось в том, что вскоре после того, как мне приснился этот сон,
мой младший брат заболел и в конвульсиях умер».
«Как страшно! — отозвался Брейер. — Как ужасно иметь такой дар предвидения! Чем вы
можете это объяснить?»
«Я не могу. Долгое время все сверхъестественное пугало меня, и я действительно
искренне молился. Однако последние несколько лет мне кажется, что этот сон не имел
отношения к моему брату, что это за мной приходил отец, а во сне проявился мой страх
смерти».
Двое мужчин чувствовали себя друг с другом так непринужденно, как никогда, и
воспоминания продолжались. Брейер вспомнил, как ему приснилась какая-то трагедия в доме,
где он жил раньше: его отец, беспомощный, стоял, покачиваясь, и молился, закутанный в
бело-голубую молельную накидку. А Ницше рассказал кошмар, в котором он вошел в свою
спальню и на своей кровати увидел умирающего старика, издающего предсмертные хрипы.
«Нам обоим слишком рано пришлось встретиться со смертью, — задумчиво сказал
Брейер, — обоим пришлось пережить ужасную потерю в раннем возрасте. Что касается меня,
мне кажется, что я так и не поправился. А вы расскажите о своей потере. Как это — жить без
отца, без его защиты?»
«Без его защиты или без притеснения с его стороны? Была ли это потеря? Я не могу
сказать наверняка. Или это была потеря для ребенка, но не для мужчины».
«А смысл?» — спросил Брейер. «Смысл в том, что мне никогда не приходилось тащить на
своей спине отца, я никогда не задыхался под грузом навязанных им мнений, никогда не
должен был мириться с тем, что цель моей жизни — это удовлетворение его противоречивых
амбиций. Его смерть могла быть и благословением, освобождением. Его прихоти никогда не
были законом для меня. Я был предоставлен самому себе в поиске собственного пути, без
необходимости вступать на уже проторенный путь. Подумайте над этим! Мог ли я, антихрист,
изгонять лживые верования и искать новые истины под надзором отца-священника,
корчащегося от боли с каждым новым моим достижением, отца, который бы расценил мои
крестовые походы против иллюзий как нападение лично на него?»
«Но, — отозвался Брейер, — будь вы защищены тогда, когда вам было это необходимо,
пришлось бы вам тогда быть антихристом?»
Ницше не ответил, а Брейер не стал настаивать. Он учился подстраиваться под ритм
Ницше: любые расспросы на пути поиска истины были позволительны, даже приветствовались;
но дополнительный нажим встречал сопротивление. Брейер вытащил часы, подарок отца. Пора
144

было возвращаться к фиакру, где ждал Фишман. Теперь ветер дул им в спину и идти стало
легче.
«Вы, наверное, честнее, чем я, — предположил Брейер. — Может, мнения моего отца
давили на меня сильнее, чем мне казалось. Но все-таки в основном я очень тосковал по нему».
«О чем вы тосковали?»
Брейер вызвал в памяти образ своего отца и наблюдал за картинками, пробегавшими
перед его глазами. Старик в ермолке, бормочущий молитву, прежде чем приступить к ужину —
вареному картофелю с селедкой. В синагоге — он с улыбкой наблюдает за сыном, теребящим
кисточки на его молельной накидке. Он не позволяет сыну отменять ход в шахматах: «Йозеф, я
не могу позволить себе прививать тебе дурные привычки». Глубокий баритон его голоса,
наполнявший дом пассажами, которые он исполнял молодым ученикам, готовящимся к
посвящению во взрослую жизнь.
«Мне кажется, что больше всего мне недоставало его внимания. Он всегда был главным
моим слушателем и даже в последние свои дни, когда он мало что понимал и страдал потерей
памяти. Я всегда рассказывал ему о своих успехах, диагностических триумфах,

<< Пред. стр.

страница 20
(всего 26)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign