LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 31
(всего 41)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

постоянным средним термином, позволяющим соотносить друг с другом
совокупности элементов, лишенных какого-либо внешнего сходства.
То, что для классического восприятия было лишь чистыми
различиями, противопоставляемыми тождествам, начинает ныне
упорядочиваться и мыслиться на подспудной основе однородности
функций. Естественная история была возможна, поскольку
Тождественное и Нетождественное вмещались в одно и то же
пространство, а такой предмет, как Биология, становится
возможным, поскольку единство этого плана разрушается, а различия
начинают выступать на основе иного тождества, более глубокого и
важного.
Эта связь органа с функцией, это сцепление алана тождеств с
планом различий выявляет новые отношения: отношение
сосуществования, внутренней иерархии, зависимости от общей
организации. Сосуществование означает, что орган пли система
органов могут функционировать в живом организме лишь при
одновременном наличии другого органа или другой системы органов
определенного рода и формы: "Все органы одного животного образуют
единую систему, все части которой занимают свои определенные
места, воздействуя друг на друга и отвечая на эти воздействия;
изменение одной части не может не повлечь за собой
соответствующие изменения всех других"1<$F1 G. Cuvier. Rapport
historique sur l'etat des sciences naturelles, p. 330.>. В
системе пищеварения форма зубов (режущая или жующая) меняется в
зависимости от "длины, изгибов, размеров пищеварительного тракта"
или же, если взять пример сосуществования различных систем,
органы пищеварения могут меняться лишь в зависимости от
морфологии членов, и в особенности от формы когтей или копыт: в
зависимости от того: обладает ли животное когтями или копытами, а
следовательно, может ли оно или не может хватать и разрывать
пищу, меняются пищеварительный тракт, "соки-растворители" и форма
зубов2<$F2 G. Cuvier. Lecons d'anatomie comparee, t. I, p. 55.>.
Здесь выявляются боковые соответствия, устанавливающие между
элементами одного и того же уровня отношения сосуществования,
основанные на функциональной необходимости: поскольку животное
должно питаться, то свойства добычи и способ ее добывания не
могут не быть связаны с аппаратом жевания и пищеварения и
обратно.
Кроме того, между элементами существует иерархические
соотношения. Известно, что классический анализ вынужден был
отказаться от выделения ведущих органов и ограничиться
рассмотрением их таксономической действительности. Теперь, когда
рассмотрению подвергаются уже не независимые переменные, но
целостные системы, управляющие друг другом, проблема
взаимозначимости возникает вновь. Так, например, пищеварительный
тракт млекопитающих связан фактической вариативной зависимостью
не только с органами движения и хватания, но, по крайней мере
частично, предопределен способом размножения. В самом деле, оно
предполагает не только наличие непосредственно связанных с ним
органов, но также, например у живородящих животных, и органов
лактации, губ и мясистого языка, а также циркуляцию теплой крови
и двухкамерное сердце1<$F1 G. Cuvier. Second memoire sur les
animaux a sang blanc, 1795 (Magasin encyclopedique, t. II, p.
441).>. Исследование организмов, возможность установления между
ними сходств и различий предполагают построение уже не таблицы
элементов, но таблицы функций, которые во всех живых организмах,
взятых как целое, подчиняют, перестраивают и упорядочивают друг
друга: таким образом, речь здесь идет уже не о многоугольнике
возможных изменений, но о иерархической пирамиде значимостей.
Сначала Кювье полагал, что функции существования важнее функций
связей ("ибо животное сначала существует, а потом чувствует и
действует"): поэтому он предполагал, что прежде всего размножение
и кровообращение требуют для себя некоторого числа органов,
которым подчинялось бы расположение других органов, так что одни
оказывались бы первичны, а другие -- вторичны2<$F2 Id., ibid., p.
441.>. Позднее он, однако, подчинил кровообращение пищеварению,
поскольку пищеварение существует у всех животных (у полипа все
тело есть не что иное, как пищеварительный аппарат), тогда как
кровь и сосуды "имеются лишь у высших животных и постепенно
исчезают у низших"3<$F3 G. Cuvier. Lecons d'anatomic comparee, t.
III, p. 4-5.>. Однако еще позднее определяющей все диспозиции
организма становится для Кювье нервная система (со спинным мозгом
или без него): "Она является основой целостности живого
организма: все другие системы лишь поддерживают ее и служат
ей"4<$F4 G. Cuvier. Sur un nouveau rapprochement a etablir
(Annales du Museum, t. XIX, p. 76).>.
Это преимущество одной функции перед другими предполагает,
что организм в своих видимых диспозициях подчиняется
определенному плану. Именно этот план обеспечивает господствующее
положение наиболее существенных функций и связывает с ними (но
уже не так жестко) те органы, которые обеспечивают менее важные
функции. Итак, будучи принципом иерархического упорядочения, план
этот определяет самые важные функции, распределяя по важнейшим
местам тела те анатомические элементы, которые нужны для их
осуществления; так, из обширной группы членистоногих в классе
насекомых важнее всего двигательные функции и органы движения, а
в трех других классах ведущая роль принадлежит уже другим
жизненным функциям1<$F1 Id., ibid.>. Контролируя функционирование
"местных", менее значимых органов, план организации уже не играет
столь жестко детерминирующей роли; чем дальше от центра, тем он
становится мягче, допуская самые разнообразные видоизменения
формы органов и их возможного использования. Его контроль
остается, однако, он становится более гибким, допускающим и иные
формы зависимостей. В этом легко убедиться на примере
двигательной системы млекопитающих. Их органическая структура
предполагает четыре двигательных органа, но лишь в качестве
вторичных признаков; хотя они никогда полностью не устраняются,
не исчезают, не заменяются, однако порой они оказываются
"замаскированными, как, например, в крыльях летучей мыши или
задних плавниках тюленя"; иногда даже получается так, что
"функционирование сильно изменяет их, как, например, в грудных
плавниках китообразных... Природа здесь как бы соединила плавник
с рукою. Некоторое постоянство вторичных признаков можно видеть,
таким образом, даже при всей их маскировке"2<$F2 G. Cuvier.
Second memoire sur les animaux a sang blanc (loc. cit.).>.
Становится ясно, каким образом виды могут одновременно быть
сходными (и образовывать такие группы, как роды, классы и прочие
"ветви", по терминологии Кювье) и отличаться друг от друга.
Сближает их не какое-то количество совпадающих элементов, но
нечто вроде средоточия тождества, которое определяет взаимную
значимость функций, а потому и не может быть расчленено на
видимые участки; именно на основе этого недоступного наблюдения
ядра тождеств и располагаются органы: по мере того как они
отдаляются от центрального ядра, они выигрывают в гибкости, в
возможностях к изменениям, в отличительных признаках. Виды
животных различаются периферией, сходны центром; недостижимое их
объединяет, очевидное их рассеивает. Они едины в том, что
наиболее существенно для их жизни; они индивидуальны в том, что
имеет для них вспомогательное значение. Чем больше мы стараемся
объединять рассеянные группы, тем больше приходится погружаться в
темные глубины организма, едва различимые, почти совсем скрытые
от наблюдения; напротив, чем больше мы стараемся очертить
индивидуальность организма, тем ближе к поверхности приходится
подходить, высвечивая доступные свету формы в их видимости; ибо
многообразие -- на виду, а единство -- утаено. Короче, видимое в
живых организмах чуждается хаоса особей и видов, оно становится
доступным для классификации лишь потому, что они живут, и на
основе того, что они скрывают.
Отсюда решительный поворот в отношении классической
таксономии. Она строила свои описания всецело на основе четырех
переменных (форма, число, диспозиция, величина), которые
охватывались, как бы в едином движении, языком и наблюдением, При
такой раскладке видимого жизнь наступала лишь как следствие
расчленения, как граница в классификации. Начиная с Кювье, именно
жизнь со всем тем, что в ней не подлежит чувственному восприятию
и определяется чисто функционально, становится основой для
возможности классификации. Во всем обширном пространстве порядка
нет больше класса "живых существ", но из глубины жизни, из
наиболее удаленной от глаз сферы исходит возможность их
классификации. Ранее живое существо было лишь клеткой в
естественной классификации, а теперь способность поддаваться
классификации сама становится приметой живого существа. Так
исчезает проект общей Таксономии. Так исчезает возможность
развернуть обширный порядок природы, простирающийся неразрывно от
самого простого и неподвижного до самого живого и сложного; так
исчезает исследование порядка -- почва и основа всеобщей науки о
природе. Так исчезает и сама "природа", которая в классический
век существовала и понималась не как "тема" или "идея", не как
бесконечная возможность знания, но как однородное пространство
доступных упорядочению тождеств и различий.
Теперь это пространство расчленилось и как бы разверзлось во
всей своей толще. На месте единообразного пространства зримости и
порядка, элементы которого играли взаимноразграничительную роль,
устанавливается ряд оппозиций, термины которых лежат на различных
уровнях: с одной стороны, это второстепенные органы, без труда
видимые даже на поверхности тела и непосредственно
воспринимаемые, а с другой -- первичные, основные, центральные,
скрытые органы, до которых можно добраться, лишь "препарируя", то
есть материально уничтожая, яркую оболочку второстепенных
органов. Еще глубже лежит оппозиция между органами, как таковыми,
-- объемистыми, плотными, прямо или косвенно доступными
наблюдению, и функциями, которые сами по себе восприятию не
доступны, но предопределяют изнутри расположение непосредственно
видимых элементов, Существует, наконец, и оппозиция между
тождествами и различиями: они как бы сделаны из разного теста,
между ними нет однородности, которая позволила бы им вступить в
отношения друг с другом; различия сосредоточиваются ближе к
поверхности, тогда как в глубине они стираются, смешиваются друг
с другом, приближаясь к тому великому, таинственному, незримому,
сердцевинному единству, из которого, как бы непрерывно
распыляясь, исходит многообразие. Теперь уже для определения
жизни недостаточно более или менее четкого отличия ее от
механизма; жизнь есть то, в чем обосновываются всевозможные
разграничения между живыми существами. Именно этот переход от
таксономического понятия жизни к синтетическому отмечен в истории
идей и наук возрождением виталистских тем в начале XIX века. С
археологической точки зрения именно с этих пор устанавливаются
условия возможности биологии.
Во всяком случае, ряд оппозиций, расчленяющих пространство
естественной истории, привел к весьма важным практическим
последствиям. Прежде всего к появлению двух взаимосвязанных и
взаимозависимых приемов исследования. Первый осуществляется в
сравнительной анатомии; он обнаруживает некое внутреннее
пространство, по одну сторону которого располагается видимый на
поверхности пласт покровов и оболочек, а по другую -- почти не
доступная взгляду область бесконечно малого. Ведь сравнительная
анатомия не является лишь углублением описательных приемов
классической эпохи: она уже не довольствуется более стремлением
видеть глубже, лучше и ближе, но учреждает иное пространство,
отличное от пространства доступных глазу признаков или частиц,
доступных микроскопу1<$F1 Об этом отказе от микроскопа,
объединяющем Кювье с паталого-анатомами, см. Lecons d'anatomie
comparee, t. V, p. 180, и Le Regne animal, t. I, p. XXVIII.>. В
этом пространстве она выявляет диспозицию органов, их
соотношения, способы их расчленения, распределения в
пространстве, взаимоподчинения основных моментов какой-либо
функции. Таким образом, в противоположность неискушенному
взгляду, который, наблюдая целостные организмы, видит перед собою
лишь хаос различий, анатомия, реально расчленяя тело, расщепляя
его на отдельные частицы и раздробляя его в пространстве,
выявляет существенные сходства, остававшиеся дотоле
незамеченными; она воссоздает те единства, которые лежат за
видимыми глазу распыленными множествами. Образование обширных
таксономических единств (классов и отрядов) было в XVII и XVIII
веках проблемой лингвистического разграничения; требовалось лишь
подобрать названия, достаточно обоснованные и широкие; ныне же
это проблема анатомического расчленения; требуется вычленить
основную функциональную систему, и только реальные анатомические
разграничения позволяют далее установить обширные семейства живых
организмов.
Второй прием исследования одновременно и основывается на
анатомии (являясь ее следствием), и противополагается ей
(позволяя обойтись и без нее); этот способ исследования
заключается в том, чтобы установить отношения взаимоуказания
между поверхностными, видимыми элементами и теми элементами,
которые скрыты в глубине тела. По закону целостности организма
это означает, это любой периферический вспомогательный орган
требует вполне определенной структуры более важного органа, а
следовательно, можно "установить соответствия между внешними и
внутренними формами, которые вместе составляют часть сущности
целостного организма животного"1<$F1 G. Cuvier. Le Regne animal
distribue d'apres son organisation, t. I, p. XIV.>. Например, у
насекомых расположение усиков не соотносится ни с каким крупным
единством внутри организма, а потому не имеет разграничительного
значения, напротив, форма нижней челюсти связана с питанием, с
пищеварением, а через их посредство с другими важнейшими
функциями и, стало быть, способна играть важнейшую роль в их
распределении по сходствам и различиям: "органы жевания должны
соответствовать органам питания животных, а следовательно, всему
их роду жизни и всей их организации"2<$F2 G. Cuvier. Lettre a
Hartmann, цит. по: Daudin. Les Classes Zoologiques, t. II, p. 20,
n. 1.>. Строго говоря, этот способ взаимоуказаний вовсе не
обязательно требует перехода от видимой периферии к неясным
внутренним формам организма; он способен связать сетью отношений
любые точки тела, причем в некоторых случаях одного-единственного
элемента достаточно, чтобы подсказать всю общую структуру
организма; иногда можно определить вид животного "по одной-
единственной кости скелета, по ее мельчайшей частице; этот метод
дал очень интересные результаты в исследовании ископаемых
животных"3<$F3 G. Cuvier. Rapport historique sur les sciences
naturelles, p. 329-330.>. Если для мысли XVIII века ископаемые
были только предвосхищением теперешних форм животных, указывавшим
на великую связь времен, то ныне они указывают на тот целостный
образ, которому они принадлежали. Анатомия не только разбила
однородное тождественное пространство таблицы, она разорвала при
этом и временной ряд, предполагавшийся ранее непрерывным.
Таким образом, с теоретической точки зрения Кювье решительно
перестраивает весь порядок связей и разрывов в природе. Ведь
сравнительная анатомия фактически позволяет установить в мире
живых организмов две резко отличные друг от друга формы связи.
Первая относится к основным функциям, повторяющимся в большинстве
видов (дыхание, пищеварение, кровообращение, размножение,
движение...); она устанавливает сходства на всем пространстве
живого мира и позволяет распределить их по шкале убывающей
сложности, от человека до зоофита: в высших видах присутствуют
все функции, затем они постепенно исчезают, так что, например, у
зоофита нет уже ни цента кровообращения, ни центра ощущения, ни
нервов, и каждая точка его тела всасывает пищу сама по себе"1<$F1
G. Cuvier. Tableau elementaire, p. 6 sq.>. Однако это слабый,
сравнительно непрочный тип связи: несколько важнейших функций
образуют здесь несложную картину присутствий и отсутствий. Другой
тип связи более жесткий, он касается органов, более или менее
совершенных. Однако на его основе можно установить лишь
ограниченные ряды, лишь отдельные, местные, прерывистые связи,
которые к тому же сплетаются друг с другом в различных
направлениях. Причина этого в том, что в различных видах животных
"одни и те же органы находятся на разных ступенях развития: в
одном виде наиболее совершенным оказывается один орган; в другом
-- другой"2<$F2 G. Cuvier. Lecons d'anatomie comparee, t. I, p.
59.>. На одном полюсе образуются, так сказать, "микроряды",
ограниченные в частные, существенные не столько для вида, сколько
для органа, а на другом -- некий "макроряд", прерывный,
нежесткий, существенный не столько для самих организмов, сколько
для основного диапазона их функций.
Мы видим, что между двумя этими типами связи, не
совпадающими и не согласованными друг с другом, лежит множество
разрывов: ведь они подчиняются различным уровням органической
структуры, и значит, одни и те же функции упорядочиваются в них
различными иерархиями, осуществляются посредством органов
различных типов. У осьминога, например, можно без труда
обнаружить "все те же самые функции, которые осуществляются и у
рыб, хотя между ними и нет никакого сходства, никакого
соответствия в строении"3<$F3 G. Cuvier. Memoire sur les
cephalopodes, 1817, p. 42-43.>. Значит, нужно анализировать
каждую из этих групп саму по себе, рассматривая не тонкую нить
сходств, которая может связать одну группу с другой, но то
сильное сцепление, которое превращает саму эту группу в замкнутое
единство. Интерес исследования не в том, чтобы выявить,
принадлежат ли животные с красной кровью в целом к той же линии,
что и животные с белой кровью, отличаясь от них лишь большим
совершенством; необходимо установить, что любое животное с
красной кровью -- это, собственно, и объединяет их в отдельную
группу -- неизбежно обладает костяным черепом, позвоночным
столбом, конечностями (исключение -- змеи), артериями и венами,
печенью, поджелудочной железой, селезенкой, почками1<$F1 G.
Cuvier. Tableau elementaire d'histoire naturelle, p. 84-85.>.
Позвоночные и беспозвоночные образуют резко отграниченные друг от
друга группы, между которыми невозможно обнаружить промежуточные
формы, позволяющие переход в ту или другую сторону. "Как бы ни
классифицировать и ни систематизировать позвоночных и
беспозвоночных животных, при этом все равно невозможно обнаружить
в конце одного из обширных классов или в начале другого двух
таких животных, взаимное сходство которых послужило бы связующим
звеном между обеими группами"2<$F2 G. Cuvier. Lecons d'anatomie
comparee, t. I, p. 60.>. Таким образом, мы видим, что теория
классификационных ветвей не добавляет таксономических клеток к
традиционно установленным классам, она связана с построением
иного пространства тождеств и различий. Это пространство,
лишенное сущностной непрерывности. Это пространство, которое с
самого начала дается в виде дробности: оно изрезано линиями,
которые то расходятся, то пересекают друг друга. Чтобы обозначить
общую форму этого пространства, приходится заменить образ
лестницы, который был привычен для XVIII века, от Бонне и до
Ламарка, на образ излучения или совокупности центров, из которых
исходит множество лучей; тогда можно было бы поместить каждое
живое существо "в огромную сетку организованной природы... однако
и десяти, и двадцати лучей не хватило бы для того, чтобы выявить
все эти бесчисленные отношения"3<$F3 G. Cuvier. Histoire des
poissons, Paris, 1828, t. I, p. 569.>.
Таким образом, опрокидывается все классическое понимание
различия, а вместе с ним и отношение бытия и природы. В XVII и
XVIII веках функция различия заключалась в том, чтобы связать
виды друг с другом и тем самым заполнить разрыв между крайними
полюсами бытия. В этой роли "сцепления" различие всегда
оказывалось чрезвычайно ограниченным и незаметным; оно
размещалось в самых узких делениях классификации, будучи
постоянно готовым к дальнейшим расчленениям, порой опускаясь даже
ниже порога восприятия. Начиная с Кювье, напротив, само различие
становится более многообразным, принимает новые формы,
распространяется и затрагивает весь организм, выделяя его среди
других одновременно различными способами. Различие уже более не
заполняет промежуток между живыми существами, связывая их друг с
другом; его функция относительно живого организма заключается
теперь в том, чтобы обеспечить его "телесную целостность",
сохранить его жизнь; различие не заполняет промежутки между
живыми существами ничтожно малыми переходами; оно углубляет эти
промежутки, одновременно углубляя самое себя и стараясь
определить по отдельности основные сопоставляемые типы. Природа в
XIX веке является прерывной ровно в той мере, в какой она
является живой.
Мы видим, сколь значимым был этот переворот; в классическую
эпоху живые существа образовывали непрерывную цепь существ,
развертывание которых не было оснований прерывать: невозможно
было представить себе, что же, собственно, отделяет одно существо
от другого; непрерывность представления (знаки и признаки) и
непрерывность живых существ (близость их структур), стало быть,
соответствовали друг другу полностью. Именно эту непрерывную нить
-- одновременно и в бытии, и в представлении -- решительно
разрывает Кювье: живые существа именно потому, что они живые, не
могут более образовывать цепь постепенных разграничений и
постепенных различий; для того чтобы поддерживать жизнь, им
приходится связываться в узлы, четко отличные друг от друга и
принадлежащие различным уровням. Бытие в классических
представлениях было безущербно, а жизнь со своей стороны
беспереходна и бесступенчата. Бытие равно распространялось на всю
плоскость огромной картины природы, а жизнь разграничивает формы,
образующие собственные целостные единства. Бытие неизменно
обнаруживалось в пространстве представления, доступном анализу;
загадка жизни скрывается в какой-то по своей сути непостижимой
силе, улавливаемой посредством усилий, которыми она время от
времени выявляет и поддерживает самое себя. Короче, в течение
всего классического века жизнь была областью онтологии, равно
касавшейся всех материальных существ, обреченных на
протяженность, вес и движение; именно поэтому все науки о
природе, и особенно о живой природе, обнаруживали в это время
особую склонность к механицизму. Напротив, начиная с Кювье и
живая природа освобождается, по крайней мере первоначально, от
общих законов протяженного бытия; биологическое бытие
обособляется и приобретает самостоятельность; хотя жизнь и
проявляется в протяженном бытии, она отходит к его внешней
границе. Теперь вопрос об отношении живого к неживому, о его
физико-химических определениях ставится уже не в традиции
"механицизма", который упорствовал в своих классических
принципах, а по-новому, с целью взаимосочленения живой и неживой
природы.
Однако, поскольку эти прерывности должны быть объяснены
именно поддержанием жизни и ее условиями, мы видим, как
намечается непредвиденная непрерывность -- или по крайней мере
игра еще не проанализированных взаимозависимостей -- между
организмом и всем тем, что позволяет ему жить. Если жвачные
животные отличаются от грызунов (причем целым рядом серьезных
различий, которые не следует преуменьшать), то это происходит
потому, что они обладают другим строением зубов, другим
пищеварительным аппаратом, другим расположением пальцев и копыт;
именно поэтому эти группы животных не могут добывать одну и ту же
пищу, по-разному управляются с ней, не могут усваивать одни и те
же питательные вещества. Таким образом, не следует видеть в живом
существе лишь некоторое сочетание определенных молекул; оно
выступает как целый организм, непрерывно поддерживающий отношения
с внешними элементами, используемыми им (при дыхании, питании)
для поддержания или развития своей собственной структуры. Вокруг
живого организма или, точнее, даже внутри него, через его
фильтрующую поверхность, осуществляется "непрерывная циркуляция
от внутреннего к внешнему и от внешнего к внутреннему,
непрерывная, но имеющая свои границы. Таким образом, в живых
телах следует видеть средоточие, к которому постоянно стекаются
мертвые субстанции, чтобы здесь соединиться в различных
сочетаниях"1<$F1 G. Cuvier. Lecons d'anatomie comparee, t. I, p.
4-5.>. Живое существо благодаря действию той же самой
господствующей силы, которая поддерживает в нем внутреннюю

<< Пред. стр.

страница 31
(всего 41)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign