LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 27
(всего 41)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

которые уже более не обнаруживаются в результате простого
описания.
2. Таким образом, признаки связаны с функциями. В
известном смысле мы возращаемся здесь к старой теории
значков или меток, предполагавшей, что живые существа носят
на себе, в наиболее заметных местах, знаки, указывающие на
то, что в них является наиболее важным. В данном случае
значимыми отношениями оказываются отношения функционального
подчинения. Число семядолей, например, является решающим для
классификации растений постольку, поскольку они играют
определяющую роль в функции размножения и тем самым связаны
со всей внутренней организацией растения, указывая на
функцию, которая определяет всю его структуру<$FA.-L. de
Jussieu. Genera plantarum, p. XVIII>. Подобно этому Вик
д'Азир показал, что для животных самыми важными, несомненно,
являются функции питания и что именно по этой причине
"существуют устойчивые соотношения между структурой зубов у
плотоядных и структурой их мышц, пальцев, когтей, языка,
желудка, кишечника"<$FVicq d'Azyr. Systeme anatomique de
quadrupedes, 1792, Discours preminaire, p. LXXXVII.>. Таким
образом, признак нельзя установить на основе отношения
видимого к самому себе; признак, как таковой, является лишь
некоей видимой точкой некоей сложной иерархической
организации, в которой ведущая и определяющая роль
принадлежит функции. В доступных наблюдению структурах
признак важен не потому, что он часто встречается; напротив,
признак часто встречается потому, что он функционально
важен. Как отметил Кювье, обобщая труды последних великих
методистов своего времени, чем выше мы поднимаемся к самым
общим классам, "тем более устойчивыми становятся общие
свойства, причем поскольку самые устойчивые отношения
принадлежат важнейшим частям организма, постольку признаки
разделения на высших уровнях извлекаются из этих важнейших
частей... Именно в этом смысле данный метод можно считать
естественным: он учитывает значимость органов"<$F G.Cuvier.
Tableau elementaire de l'histoire naturelle, Paris, an VI,
p. 20--21.>.
3. В этих условиях ясно, как понятие жизни смогло стать
необходимым для упорядочения живых существ. Произошло это по
двум причинам. Прежде всего потому, что в глубине тела
требовалось уловить отношения, связывающие наружные органы с
теми органами, существование и скрытая форма которых
обеспечивают важнейшие жизненные функции. Так, Шторр
предлагает классифицировать млекопитающих по расположению
копыт, поскольку оно связано со способами передвижения и
вообще двигательными возможностями животного, а эти способы
в свою очередь соотносятся с формой питания и различными
органами пищеварительной системы<$FStorr. Prodromus methodi
mammalium, Tubingen, 1780, p. 7--20.>. Более того, наиболее
важные признаки могут оказаться в то же время и наиболее
скрытыми; уже в растительно царстве можно отметить, что не
цветы и не плоды, эти самые заметные части растения,
являются здесь самыми значимыми элементами, но зародышевый
аппарат и такие органы, как семядоли. У животных это явление
встречается еще чаще. Шторр полагал, что обширные классы
животных следует определять посредством форм кровообращения,
а Ламарк (который, впрочем, сам не занимался вскрытиями)
отвергал даже для низших животных принцип классификации,
который опирался бы лишь на видимую форму: "Рассмотрение
тела и членов ракообразных заставляло всех
естествоиспытателей видеть в них настоящих насекомых; я и
сам долго придерживался общего мнения на этот счет. Однако
поскольку известно, что именно органическая структура важнее
всего как для классификации животных согласно методу и
природе, так и для выявления подлинных отношений между
животными, то отсюда следует, что ракообразных, которые,
подобно моллюскам, дышат исключительно жабрами и тоже имею
мышечное сердце, следует поместить непосредственно за
моллюсками до паукообразных и насекомых, которые
организованы иначе"<$FLemarck. Systeme des animaux sans
vertebtes, Paris, 1801, p. 143--144.>. Таким образом,
классифицировать уже не значит соотносить видимое с самим
собою, заставляя один из его элементов представлять другие,
-- это значит уже в исходном побуждении к анализу связывать
видимое с невидимым как с его скрытой причиной, а затем
восходить от этой скрытой архитектоники к тем ее видимым
знакам, которые даны на поверхности тел. Как говорил Пинель
в своих естественнонаучных работах: "ограничиться внешними
признаками, определяющими названия, не значит ли это закрыть
для себя самый плодотворный источник знаний и тем самым, так
сказать, лишить себя возможности раскрыть великую книгу
природы, на познание которой мы, однако,
притязаем?"<$FPH.Pinel. Noubell methode de classification
des quadrumanes (Actes de la Societe d'histoire naturelle,
t. I, p. 52, цит. по: Daudin. Les Calsses zoologiques, p.
18.)>. Теперь признак вновь приобретает свою былую роль
видимого знака, указывающего на скрытую глубину; однако
указывает он не на некий скрытый текст, не на таящееся под
покровом слово или же какое-нибудь сходство -- слишком
тонкое, чтобы быть заметным, -- но лишь на связный ансамбль
органической структуры, которая вбирает в единую ткань своей
суверенности и видимое, и невидимое.
4. Таким образом, параллеилизм между классификацией и
номенклатурой нарушается. Когда классификация представляла
собой все более детализирующееся расчленение видимого
пространства, тогда вполне можно было помыслить, что
разграничение и называние этих ансамблей может
осуществляться одновременно и параллельно. Проблема имени и
проблема рода были изоморфными. Однако теперь, когда признак
способен служить классификации, лишь соотносясь прежде с
целостной органической структурой индивидов, "разграничение"
и "называние" осуществляются уже не сообразно одним и тем же
критериям и операциям. Для того, чтобы обнаружить основные
совокупности, в которых перегруппировываются живые существа,
следует преодолеть глубину этого пространства, отделяющего
наружные органы от наиболее скрытых, а эти последние от тех
основных функций, которые они обеспечивают. Напротив,
совершенная номенклатура по-прежнему будет развертываться в
плоском пространстве таблицы: на основе видимых признаков
индивида надлежит безошибочно найти клетку с именем рода и
вида. Между пространством организации и пространством
номенклатуры обнаруживается теперь принципиальное
несоответствие: или, скорее, всего того чтобы точно
совпадать, они оказываются ныне взаимноперпендикулярными, и
в месте их пересечения находится видимый признак, который в
глубине указывает на некоторую функцию, а на поверхности
позволяет найти нужное имя. Этим разграничением, которое за
какие-нибудь несколько лет покончило с естественной историей
и ее культом таксономии, мы обязаны гению Ламарка; во
вступительном слове к "Французской флоре" он противопоставил
как совершенно различные две задачи ботаники: "определение",
которое применяет правила анализа и позволяет обнаружить имя
простыми приемами бинарного метода (или такой-то признак
присутствует в исследуемом индивиде, и нужно попытаться
найти ему место в правой половине таблицы, или же он
отсутствует, и нужно найти его место в левой половине, и так
далее, вплоть до окончательного определения); и обнаружение
реальных отношений сходства, предполагающее уже рассмотрение
целостной организации видов<$FLamarck. La Flore francaise,
Paris, 1778, Discours preliminaire. р. XC--CII.>. Имя и род,
обозначение и классификация, язык и природа теперь уже не
пересекаются с полным правом. Порядок слов и порядок существ
разграничиваются теперь весьма условно определенной линией.
Их бывая сопринадлежность, на которой в классический век
держалась естественная история и которая единым движением
вела от структуры к признаку, от представления к имени, от
видимого индивида к абстрактному роду, начинает разрушать.
Теперь говорят о вещах, место которых в ином пространстве,
нежели пространство слов. Осуществив это разграничение уже в
ранних своих работах, Ламарк замкнул эпоху естественной
истории и отрыл дорогу эпохе биологии гораздо решительней и
уверенней, нежели двадцать лет спустя, вернувшись к уже
известной теме -- единого ряда видов и их постепенных
преобразований.
Понятие органической структуры существовало уже в
естественной истории XVIII века, как в анализе богатства --
понятие труда, которое также не было изобретением конца
классического века, однако в XVIII веке это понятие служило
лишь для определения способа образования сложных индивидов
из более простых элементов. Так, Линней разграничивал
"соположение частей", посредством которого растут минералы,
и "внутренюю приимчивость", посредством которой питается и
развивается растение<$FLinne. Systeme sexuel des vegetaux,
Paris, an VI, p. 1.>. Бонне противопоставлял "агрегат"
"грубых тел" и "композицию организованных тел"", которые
"пересекаются бесконечным множеством своих частиц, как
жидких, так и твердых"<$FBonnet. Contemplation de la nature
(OEuvres completes, t. IV, p. 40).>. Таким образом, вплоть
до конца XVII века это понятие органической структуры
никогда не использовалось для обоснования порядка природы,
для ограничения ее пространства, для разграничения ее
обликов. Лишь в работах Жюсье, Вик д'Азира и Ламарка оно
впервые начинает функционировать в качестве метода
определения признаков -- оно подчиняет одни признаки другим,
связывает их с функциями, располагает их согласно
архитектонике не только внутренней, но и внешней, столь же
невидимой, сколь и видимой, оно распределяет эти признаки в
ином пространстве, нежели пространство имен, речи и языка.
Таким образом, теперь оно уже не обозначает только одну
категорию среди многих; оно не только указывает на разрыв в
таксономическом пространстве, но определяет для некоторого
рода существ их внутренний закон, позволяющий тем или иным
их структурам приобретать значимость признака. Таким
образом, органическая структура вклинивается между
структурами, которые расчленяют, и признаками, которые
обозначают, -- вводя между ними, глубинное, внутренее,
существенное пространство.
Это важное изменение осуществляется пока еще в стихии
естественной истории; изменяя методы и приемы таксономии,
оно, однако, не отвергает основополагающих условий ее
возможности, не затрагивает еще самого способа бытия
естественного порядка. Правда, оно влечет за собой одно
важное следствие: углубление разрыва между органическим и
неорганическим. В той таблице существ, которую развертывала
естественная история, организованное и неорганизованное были
всего лишь двумя рядоположными категориями; они
пересекались, хотя и не обязательно совпадая, с
противопоставлением живого и неживого. С того момента, как
органическая структура становится в системе естественных
признаков основным понятием, позволяющим переходить от
видимой структуры к обозначению она перестает быть рядовым
признаком; она охватывает теперь все таксономическое
пространство, в котором она ранее помещалась, и именно она в
свою очередь дает основание для всякой возможной
классификации. Тем самым противопоставление органического и
неорганического становится основополагающим. Фактически
начиная с 1775 -- 1795 годов старое деление на три или
четыре царства природы исчезает; новое противопоставление
двух царств -- органического и неорганического -- не
замещает его в точности; Скорее, оно делает его невозможным,
навязывая иное разделение, на ином уровне и в ином
пространстве. Эту важную дихотомию, с которой совпадает
противопоставление живого и неживого, впервые формулируют
Паллас и Ламарк<$FLamarck, La Flore francaise, p. 1--2.>.
"Есть лишь два царства природы, -- пишет Вик д'Азир в 1768
году. -- Одно обладает жизнью, другое лишено ее"<$FVecq
d'Azyr. Premiers discours anatomiques, 1786, p. 17--18.)>.
Органическое становится живым, а живое -- тем, что
производит себя, возрастая и воспроизводясь; неорганическое,
неживое, есть то, что не развивается и не воспроизводится;
инертное и неплодотворное, оно находится на границах жизни,
оно смерть. И если оно тесно связано с жизнью, то лишь как
то, что изнутри стремится ее разрушить и погубить. "Во всех
живых существах действуют две мощные силы, четко различные и
всегда противоборствующие, так что каждая из них постоянно
разрушает то, что производит другая"<$FLamarck. Memoires de
physique et d'histoire naturell, 1797, p. 248.>. Мы видим,
как, разрушая до основания великую таблицу естественной
истории, становится возможной такая наука, как биология, а
также как исследованиях Биша выявляется возможность
основополагающего противопоставления жизни и смерти. Дело
тут вовсе не в торжестве, не столь уж бесспорном, витализма
над механизмом; ведь сам витализм с его стремлением
определить специфику жизни является лишь внешним проявлением
этих археологических событий.

4. ФЛЕКСИЯ СЛОВ


Точный отклик на все эти события можно найти и в
исследованиях языка, но, несомненно, здесь они проявляются менее
явно и более постепенно. Причину этого обнаружить несложно: дело
в том, что в течение всего классического века язык утверждался и
рассматривался как дискурсия, то есть как спонтанный анализ
представления. Среди всех других форм неколичественного порядка
он был наиболее непосредственным, наименее преднамеренным, глубже
всего связанным с собственным движением представления. А
следовательно, язык оказывался глубже укоренен в представлении и
способе его бытия, чем те упорядоченности, ставшие предметом
размышления (научного или обыденного), которые служили основой
классификации живых существ или обмена богатств. Изменения
исследовательских приемов, сказавшихся на измерении меновых
стоимостей или способах выделения признаков живых существ,
заметно преобразили и анализ богатств, и естественную историю.
Для того чтобы и в науке о языке произошли столь же важные
изменения, требовались еще более существенные события, способные
изменить само бытие представлений в западной культуре. Как в
течение XVIII и XIX веков теория имени располагалась в
непосредственной близости от представления и, следовательно, в
известной мере управляла анализом структур и признаков в живых
существах или анализом цен и стоимостей в богатствах, так и в
конце классической эпохи именно теория имени выживает дольше
всего, исчезая лишь в самый последний момент, когда уже и само
представление изменяется на самом глубинном уровне своего
археологического уклада.
Вплоть до начала XIX века в исследованиях языка можно
обнаружить лишь очень немногие изменения. Слова все еще
исследовались на основе их связи с представлениями, как
потенциальные элементы дискурсии, предписывающей всем им
одинаковый способ бытия. Однако эти содержания представлений не
исследовались только в измерении, соотносящем их с абсолютным
первоначалом (мифическим или реальным). Во всеобщей грамматике,
взятой в ее самом чистом виде, все слова какого-либо языка
являлись носителями значения более или менее скрытого, более или
менее производного, первоначальное основание которого коренилось,
однако, в первоначальном обозначении. Всякий язык, каким бы
сложным он ни был, оказывался расположенным в открытости,
разверзнутой раз и навсегда древнейшими человеческими криками.
Побочные сходства с другими языками -- близкие созвучия
соответствуют сходным значениям -- замечались и обобщались лишь
для подтверждения вертикальной связи каждого языка с этими
глубинными, погребенными, почти немыми значениями. В последней
четверти XVIII века горизонтальное сравнение языков приобретает
иную функцию: оно уже более не позволяет узнать, что именно
каждый из них мог взять из древнейшей памяти человечества, какие
следы от времен, предшествовавших вавилонскому смешению языков,
отложились в звучании их слов; но оно дает возможность
определить, какова мера их сходств, частота их подобий, степень
их прозрачности друг для друга. А отсюда те обширные
сопоставления различных языков, которые появляются в конце XVIII
века -- порой под влиянием политических причин, как, например,
предпринятые в России<$FBachmeister. Idea et desideria de
colligendis Linguarum specimenibus, Petrograd, 1773; Guldenstadt.
Voyage dans le Caucase.> попытки составить перечень языков
Российской Империи: в 1787 году в Петербурге появился первый том
"Glossarium comparativum totias orbis" ("Всемирного
сравнительного словаря"); он содержал ссылки на 279 языков: 171
азиатский, 55 европейских, 30 африканских, 23
американских<$FВторое издание в 4-х томах появилось в 1790--1791
гг.>. Однако пока еще эти сравнения делаются исключительно на
основе и в зависимости от содержаний представления: либо общее
ядро значения, которое служит инвариантом, составляют со словами,
какими различные языки могут его обозначить (Аделунг<$FAdelung.
Mithridates, 4 vol., Berlin, 1806--1817.> дает 500 вариантов
молитвы "Отче наш" на различных языках и диалектах); либо,
выбирая какой-нибудь один корень как элемент, сохраняющий свою
постоянство в слегка измененных формах, определяют весь набор
смыслов, которые он может принимать (таковы первые опыты
лексикографии, например, у Бюте и Ла Сарта). Все эти исследования
неизмеримо опираются на два принципа, которые уже были принципами
всеобщей грамматики: принцип некоего общего первоначального
языка, создавшего исходный набор корней, и принцип
последовательности исторических событий, чуждых языку, которые,
воздействуя на язык снаружи и пытаясь его подчинить,
использовать, улучшить, сделать гибким, умножают или смешивают
его формы (нашествия, миграция, успехи познания, политическая
свобода или рабство и т. д.).
Итак, сопоставление языков в конце XVIII века выявляет
некоторое связующее звено между сочленением содержаний и
значением корней: речь идет о флексиях. Конечно, само явление
флексии уже давно было известно грамматистам (подобно тому, как в
естественной истории понятие органической структуры было известно
еще до Палласа или Ламарка, а в экономии понятие труда -- до
Адама Смита), однако раньше флексии исследовались лишь ради их
соотнесенности с представлениями -- неважно, рассматривались ли
они при этом как некие дополнительные представления или же как
способы связи между представлениями (наподобие порядка слов).
Однако сравнение различных форм глагола "быть" в санскрите,
латыни или греческом (у Керду<$FR.-P. Coerdoux. Mevoires de
l'Fcademie des inscriptions, t. XLIX, p. 647--697.> и Уильямса
Джонса<$FW.Jones. Works. London, 1807, 13 vol.>) обнаружило здесь
некое постоянное отношение, обратное тому, которое обычно
предполагалось: изменению подвергается именно корень, а флексии
остаются сходными. Так, санкритский ряд asmi, asi, asti, smas,
stha, santi именно посредством флексионной аналогии точно
соответствует латинскому ряду sum, es, est, sumus, estis, sunt.
Ясно, что и Керду и Анкетиль-Дюперрон оставались на уровне
исследований всеобщей грамматики, когда первый усматривал в этом
пареллелизме остатки первоначального языка, а второй -- результат
исторического смешения, которое могло произойти между жителями
Индии и Средиземноморья в эпоху бактрианского царства. Однако то,
что выяснилось в результате сравнения этих спряжений, было уже не
просто связью первоначальных слогов в первоначальными смыслами,
но более сложным отношением между изменениями основы и
грамматическими функциями; обнаружилось, например, что в
различных языках существует постоянно отношение между
определенным рядом формальных изменений и столь же определенными
рядами грамматических функций, синтаксических значений или
смысловых изменений.
Тем самым всеобщая грамматика начинает постепенно менять
свои очертания: способ связи различных теоретических сегментов
между собой становится иным, объединяющая их сетка обрисовывает
уже несколько иные контуры. В эпоху Бозе и Кондильяка отношение
между корнями с их столько гибкой формой и смыслом, расчлененным
в предтавлениях, или же связь между способностью обозначать и
способностью сочленять обеспечивается самодержавием Имени. Ныне
сюда включается еще один элемент; с точки зрения смысла или
представления он имеет лишь некоторую вспомогательную, необходимо
второстепенную значимость (речь идет о роли подлежащего или
дополнения, исполняемой лицом или обозначаемой вещью; речь идет о
времени действия), но с точки зрения формы он складывается в
прочный, постоянный, почти неизменный ансамбль, основной закон
которого навязывается корням-представлениям и способен даже
изменять их. К тому же этот элемент, вторичный по своей смысловой
значимости, первичный по своей формальной устойчивости, сам по
себе не является отдельным слогом, вроде постоянного корня --
скорее, это систем изменений, различные сегменты которой
согласуются друг с другом. Так, буква "s" сама по себе не
означает второе лицо, подобно тому, как буква "е" означала, по
мнению Кур де Жебелена, дыхание, жизнь и существование; лишь
совокупность изменения "m", "s", "t" придает глагольному корню
значение первого, второго и третьего лица.
Этот новый способ исследования вплоть до конца XVIII века не
выходил за пределы исследования языка в его связи с
представлениями. Речь все еще идет о дискурсии. Однако уже тогда
через посредство системы флексий выявилось измерение чистой
грамматики: язык строится уже не только из представлений и
звуков, которые в свою очередь их представляют и сами
упорядочиваются6 как того требуют связи мышления; язык состоит
прежде всего из формальных элементов, сгруппированных в систему и
навязывающих звукам, слогам и корням некий порядок, уже отличный
от порядка представления. Таким образом, в анализ языка вводится
элемент, к языку несводимый (подобно тому, как в анализ обмена
был введен труд, а в анализ признаков -- органическая структура).
Одним из первых видимых следствий этого было в конце XVIII века
появление фонетики, которая является уже не столько исследованием
первичных значений выражения, сколько анализом звуков, их
отношений и возможных взаимопреобразований: в 1781 год Хельваг
построил треугольник гласных<$FHelwag. De formatione loquelae,
1781.>. Точно так же появляются и первые наброски сравнительной
грамматики: в качестве объекта сравнения берутся в различных
языках не пары, образованные группой букв и каким-то смыслом, но
целые совокупности изменений, имеющих смысл (спряжения,
склонения, аффиксации). В языках сопоставляется не то, что
обозначают их слова, но то, что связывает их друг с другом;
теперь они стремятся сообщаться друг с другом уже не через
посредство всеобщей и безличной мысли, которую всем им приходится
представлять, но непосредственно -- благодаря тем тонким и с виду
столь хрупким, но на самом деле столь постоянным и неустранимым
механизмам, которые связывают слова друг с другом. Как сказал
Монбоддо, "механизм языков менее произволен и более упорядочен,
нежели произношение слов; в нем мы находим великолепный критерий
для определения близости языков друг другу. Вот почему, когда мы
видим, что два язычка сходно используют такие важнейшие приемы,
как деривация, словосложение, инфлексия, то из этого следует,
либо что один из них происходит от другого, либо что оба они
являются диалектами одного и того же первоначального
языка"<$FLord Monboddo. Ancient metaphysics, vol. IV, p. 326.>.
Когда язык определялся как дискурсия, он и не мог иметь иной
истории, кроме истории представлений; только когда менялись

<< Пред. стр.

страница 27
(всего 41)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign