LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 26
(всего 41)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

способ бытия, предписывающий судьбу и всем вообще
эмпирическим существам, и нам самим во всей нашей специфике.
Как известно, История -- это самая богатая знаниями,
сведениями, самая живая и, быть может, самая захламленная
область нашей памяти, но вместе с тем это основа, дающая
всякому существу недолговечный свет его существования.
Будучи способом бытия всего того, что дано нам в опыте,
История, таким образом, стала неминуемой для нашей мысли, и
в этом она, несомненно, не отличается от классического
Порядка. И его также можно было бы строить внутри
согласованного знания; но, что еще важнее, -- он бы
пространством, внутри которого все бытие вступало в
познание; классическая метафизика помещалась как раз в этом
пространстве между порядком и Порядком, между распределением
по разрядам и Тожеством, между естественными существами и
Природой, короче, между человеческим восприятием (или
воображением) и разумом или волей бога. Философия же XIX
века разместится в пространстве между историей и Историей,
между событиями и Первоначалом, эволюцией и первоначальным
отрывом от источника, между забвением и Возвратом. Она,
следовательно, будет Метафизикой лишь постольку, поскольку
она будет Памятью и с необходимостью подведет мысль к
вопросу о знании того, что же это значит для мысли -- иметь
историю. Этот вопрос неизбежно подтолкнет философию от
Гегеля к Ницше и далее. Не следует видеть в этом конец
независимой философской рефлексии, слишком ранней и слишком
гордой, чтобы заняться исключительно лишь тем, что было
сказано другими и до нее; не следует видеть в этом и предлог
для того чтобы отвергнуть мышление, неспособное держаться
собственными силами и всегда вынужденное развертываться на
основе мышления, уже осуществленного. Всего этого
достаточно, чтобы признать в ней философию, хотя и лишенную
метафизики, поскольку она выделилась из пространства
порядка, но обреченную Времени, его потоку, его возвратам,
поскольку она заключена в способ бытия Истории.
Однако необходимо вновь и с большей подробностью
рассмотреть все то, что произошло при переходе от XVIII к
XIX веку -- этот столь бегло очертившийся перелом от Порядка
к Истории, фундаментальное изменение тех позитивностей,
которые в течение полутора веков дали место стольким
примыкающим друг к другу знаниям: анализу представлений,
всеобщей грамматике, естественной истории, размышлениям о
богатстве и торговле. Как же могли изгладиться такие способы
упорядочения эмпирического, как дискурсия, таблица, обмен? В
каком ином пространстве и в каком обличье слова, существа,
объекты потребности заняли свое место и распределились
относительно друг друга? Какой новый способ бытия они должны
были получить, чтобы все эти изменения стали возможны, чтобы
за каких-нибудь несколько лет появились все те, ныне
привычные, знания, которые начиная с XIX века мы называем
филологией, биологией, политической экономией? Обычно мы
представляем, что коль скоро эти новые области определились
в прошлом веке, то это означает лишь некоторое прибавление
объективности в познании, точности в наблюдениях, строгости
в рассуждениях, организованности в научных исследованиях и
научной информации; мы представляем, что все это, с помощью
удачи или гения в некоторых счастливых открытиях, помогло
нам выйти из доисторической эпохи, когда знание еще лепетало
языком Грамматики Пор-Роялая, линнеевых классификаций,
теорий торговли или земледелия. Но если с точки зрения
познавательного рационализма можно говорить лишь о
предистории, то с точки зрения позитивностей можно говорить
уже об Истории, как таковой. Ведь потребовалось
действительно фундаментальное событие -- несомненно, одно из
самых основополагающих в западноевропейской культуре, --
чтобы разрушить позитивность классического знания --
установить другую позитивность, из которой мы сами до сих
пор еще полностью не вышли.
Это событие, несомненно, большей частью от нас
ускользает, поскольку мы и поныне находимся в области,
открытой его воздействию. Его полнота, достигнутые им
глубины, все те позитивности, которые оно смогло опрокинуть
и перестроить, властное могущество, позволившее ему за
каких-нибудь несколько лет пересечь все пространство нашей
культуры, -- все это может быть оценено и измерено лишь в
результате почти бесконечного поиска, затрагивающего саму
основу нашей современности. СОздание стольких позитивных
наук, появление литературы, замыкание философии на своем
собственном становлении, возникновение истории одновременно
и как знания, и как способа бытия эмпирического -- все это
лишь знаки некоего глубинного разрыва, знаки, рассеянные по
всему пространству знания и наблюдаемые то здесь, в
филологии, то там, в политической экономии или биологии. Они
рассеяны также и во времени; конечно, это событие, взятое
как целостность, располагается между датами, установить
которые несложно (крайние точки -- это 1775 и 1825 годы),
однако в каждой из изучаемых областей можно заметить две
последовательные фазы, которые сочленяются друг с другом
где-то около 1795--1800 гг. В первой фазе основной способ
бытия позитивностей не меняется: человеческие богатства:
природные виды, слова, из которых состоят языки, пока еще
остаются тем, чем они были в классическую эпоху, --
удвоенными представлениями -- представлениями, роль которых
в том, чтобы обозначать сами представления, анализировать,
соединять и расчленять их, чтобы выделить в них одновременно
с системой их тождеств и различий основной принцип порядка.
Только во второй фазе слова, классы и богатства приобретают
способ бытия, несовместимый со способом бытия представления.
И напротив, что изменяется уже очень рано, начиная с
исследований Адама Смита, А.-Л. де Жюсье или Вик д'Азира, в
эпоху Джонса или Анкетиль-Дюперрона, так это очертание
позитивностей; способ, которым внутри каждой из них элементы
представления функционируют относительно друг друга,
посредством которого они осуществляют свою двойную роль
обозначения и сочленения, посредством которого в игре
сравнений они достигают установления порядка. Именно первая
из этих фаз будет исследована в настоящей главе.

2. МЕРА ТРУДА



Охотно признают, что Адам Смит основал современную
политическую экономию, можно было бы просто сказать --
экономию, введя понятие труда в область размышления, которая
пока еще его не знала, и тем самым отбросив в доисторическую
эпоху знания (за исключением разве что физиократов, заслуга
которых заключается по крайней мере в том, что они
попытались исследовать сельскохозяйственное производство).
Верно, что Адам Смит соотносит понятие богатства прежде
всего с понятием труда: "Годичный труд каждого народа
представляет собой первоначальный фонд, который доставляет
ему все необходимые для существования и удобства жизни
продукты, потребляемые им в течение года и состоящие всегда
или из непосредственных продуктов этого труда, или из того,
что приобретается в обмен на эти продукты у других
народов"<$FАдам Смит. Исследование о природе и причинах
богатства народов. М., Соцэкгиз, 1962, с. 17.>. Cтоль же
верно, что Смит соотносит "потребительную стоимость" вещей с
потребностями людей, а "меновую стоимость" с количеством
труда, затраченного на их изготовление: "Стоимость всякого
товара для лица, которое им обладает и имеет в виду не
использовать его или лично потребить, а обменять на другие
предметы, равна количеству труда, которое он может купить на
него или получить в свое распоряжение"<$FАдам Смит.
Исследование о природе и причинах богатства народов. М.,
Соцэкгиз, 1962, с. 38>. Однако в действительности разница
между исследованиями Смита и исследованиями Тюрго или
Кантильона не так велика, как полагают, или, скорее, она
состоит не в том, в чем кажется. Уже у Кантильона и даже
ранее потребительная стоимость отличалась от меновой; с того
же времени в качестве меры меновой стоимости использовалось
количество труда. Правда, количество труда, запечатленное в
цене вещей, было лишь измерительным инструментом,
одновременно относительным и несамостоятельным. Фактически
стоимость труда человека равнялась стоимости пищи,
необходимой для поддержания его самого и его семьи во время
работы<$FCantillon. Essai sur le commerce en general, p. 17-
-18.>. Так что в конечном счете абсолютную меру рыночных цен
определяла потребность в пище, одежде, жилище. В течение
всего классического века именно потребности были мерой
эквивалентов, а потребительная стоимость служила абсолютным
мерилом для меновых стоимостей; именно пищей определяется
всякая цена, а отсюда -- общепризнанное особое положение
сельскохозяйственного производства, хлеба и земли.
Таким образом, не Адам Смит "изобрел" труд как
экономическое понятие, поскольку его можно найти уже у
Кантильона, Кенэ, Кондильяка; нельзя даже сказать, что у
Смита труд играет новую роль, поскольку и у него он
использует собой действительное мерило меновой стоимости
всех товаров"<$FАдам Смит. Исследование о природе и причинах
богатства народов, с. 38>. Однако он его смещает:он
сохраняет его роль в анализе обмена богатств, однако этот
анализ перестанет быть простым средством сведения обмена к
потребностям (и торговли -- к простейшим актам обмена), --
он вскрывает единство некоей меры, независимой, устойчивой и
абсолютной. А значит, богатства уже более не способны
устанавливать внутренний порядок среди эквивалентов ни путем
сравнения их с подлежащими обмену предметами, ни путем
оценки свойственной всем им способности представлять объект
потребности (и в конечном счете важнейший объект -- пищу);
они разлагаются на части в соответствии с единицами труда,
реально затраченными на их производство. Богатства остаются
функционирующими средствами представления, однако
представляют они в конечном счете уже не объект желания, а
труд.
Тут же, однако, возникают два возражения: как же труд
может быть устойчивой мерой цены вещей, если он и сам имеет
цену, и к тому же изменчивую? Как может труд быть некоей
далее не разложимой единицей, если он изменяет свою форму и
с развитием мануфактурного производства становится все более
продуктивным и все более разделенным? Именно через
посредство и как бы по подсказке этих возражений можно
выявить предельный и первичный характер труда. В самом деле,
в мире существуют различные страны, да и в одной и той же
стране существуют такие периоды, когда труд стоит дорого:
тогда число рабочих невелико, а заработная плата высока; в
другом месте или в другие периоды, наоборот, рабочие руки
имеются в избытке, заработная плата низкая и труд становится
дешевым. Однако меняется при всех этих переменах лишь
количество пищи, которое можно добыть за один рабочий день;
если продуктов мало, а потребителей много, тогда каждая
единица труда будет оплачена лишь малым количеством средств
к существованию, и, напротив, при изобилии продуктов питания
она будет оплачиваться хорошо. Все это следствия рыночной
коньюнктуры: сами по себе труд, рабочее время, тяготы и
усталость остаются неизменны, и чем их больше, тем дороже
продукты труда: "...равные количества труда имеют всегда
одинаковую стоимость для работника"<$FАдам Смит.
Исследование о природе и причинах богатства народов, с.
40.>.
Однако, по-видимому, и это единство не является
устойчивым, поскольку ведь для того, чтобы произвести один и
тот же предмет, потребуется в зависимости от совершенства
производственного процесса (то есть от степени
установленного разделения труда) более или менее долгий
труд. Но ведь меняется здесь не сам труд, а отношение труда
к количеству производимой им продукции. Труд, понимаемый как
рабочий день, как тяготы и усталость, -- это устойчивый
числитель; варьируется лишь знаменатель (количество
производимых объектов). Работник, которому приходится одному
осуществлять те восемнадцать различных операций, которые
необходимы, скажем, для производства булавки, смог бы
сделать, несомненно, за весь свой рабочий день десятка два
булавок; а десять рабочих, занятых лишь одной или двумя
операциями каждый, могли бы вместе сделать за рабочий день
сорок восемь тысяч булавок, то есть в среднем по сорок
восемь сотен каждый. Производительная мощность труд
увеличилась, количество предметов, произведенных в одну и ту
же единицу времени (один рабочий день), увеличилось, стало
быть, их меновая стоимость понизится, а это означает, что
каждый из них в свою очередь может приобрести лишь
пропорционально меньшее количество труда. При этом труд по
отношению к вещам не уменьшается, уменьшается количество
вещей на единицу труда.
Обмен и в самом деле происходит потому, что существуют
потребности; без них не было бы ни торговли, ни труда, ни
того разделения труда, которое делает его более
продуктивным. И обратно, именно потребности, по мере их
удовлетворения, ограничивают и труд, и его
совершенствование: "Так как возможность обмена ведет к
разделению труда, то степень последнего всегда должна
ограничиваться пределами этой возможности, или, другими
словами, размерами рынка"<$FАдам Смит. Исследование о
природе и причинах богатства народов, с. 30.>. Потребности и
обмен продуктов для их удовлетворения остаются основой
экономики: они и сам труд, и организующее его разделение
выступают лишь как следствия. Однако в самом обмене, в ряду
эквивалентов, та мера, которая устанавливает равенства и
различия, отлична от потребностей по своей природе. Эта мера
не просто связана с желаниями индивидов, меняясь и
варьируясь вместе с ними. Это мера абсолютная, если тем
самым подразумевается, что она не зависит ни от настроения
людей, ни от их аппетита; он навязывает себя им извне: это -
- время их жизни, это ее тяготы. Исследования Адама Смита
представляют собой существенный сдвиг по сравнению с
исследованиями его предшественников: он различает причину
обмена и меру обмениваемого, природу того, что подлежит
обмену, и единицы, позволяющие его расчленение. Обмен
происходит потому, что имеются потребности и имеются объекты
потребности, однако порядок обменов, их иерархия и
выявляющиеся здесь различия устанавливаются в конечном счете
единицами труда, вложенного в эти объекты. Если на уровне
человеческого опыта -- на том уровне, который вскоре будет
назван психологическим, -- кажется, будто люди обмениваются
тем, что им "необходимом, полезно или приятно", то для
экономиста под видом вещей обращается именно труд; перед ним
не объекты потребности, представляющие друг друга, но и
время и тяготы труда -- преобразованные, скрытые, забытые.
Этот сдвиг весьма важен. Правда, Адам Смит, подобно
своим предшественникам, еще исследует то поле позитивности,
которое в XVIII веке называлось "богатствами"; и он также
понимает под этим объектом потребности (то есть объекты
некоей формы представления), которые представляют друг друга
в перипетиях и процессах обмена. Однако уже внутри этого
самого удвоения, стремясь упорядочить законы, единицы и меры
обмена, он формирует такой принцип порядка, который не
сводит к анализу представления: он выявляет труд, его
тяготы, его длительность, тот рабочий день, который
разрывает и вместе с тем потребляет человеческую жизнь.
Эквивалентность объектов желания устанавливается теперь не
посредством других объектов и других желаний, но посредством
перехода к тому, что им полностью чужеродно. Если в
богатствах существует некий порядок, если с помощью одного
можно приобрести другое, если золото стоит вдвое дороже
серебра, то это не потому, что люди имеют сопоставимые
желания, не потому, что телом они испытывают один и тот же
голод, а душою повинуются одним и тем же авторитетам, --
нет, это потому, что все они подчинены времени, тяготам,
усталости и, в конце концов, самой смерти. Люди совершают
обмен, поскольку они испытывают те или иные потребности и
желания; однако сама возможность обмена и порядок обмена
обусловлены тем, что они подчинены времени и великой внешней
неизбежности. Что же касается плодотворности этого труда, то
она не определяется только личным умением или же
заинтересованностью; она основывается на условиях, столь же
внешних по отношению к представлению: на прогрессе
промышленности, все большем разделении труда, накоплении
капитала, отделении прозводительного труда от
непроизводительного. Здесь мы видим, каким образом
размышление о богатствах, начиная с Адама Смита, выходит за
рамки того пространства, которое отводилось ему в
классическую эпоху; тогда оно еще располагалось внутри
"идеологии", то есть анализа представления, ныне же оно
соотносится как бы "по косой" с двумя областями, которые обе
ускользают от форм и законов расчленения идей: с одной
стороны, оно уже указывает на антропологию, которая ставит
вопрос о самой человеческой сущности (о конечности
человеческого бытия, о его отношении ко времени, о
неминуемости смерти) и о том объекте, в который человек
вкладывает дни своей жизни и своего труда, не будучи в
состоянии узнать в нем объект своих непосредственных
потребностей; с другой стороны, оно указывает на пока еще не
реализованную возможность политической экономии, объектом
которой был бы уже не обмен богатств (с игрой представлений
в его основе), но их реальное производство -- формы труда и
капитала. Ясно, каким образом между этими вновь
образованными позитивностями -- антропологией, которая
говорит о человеке, отчужденном от самого себя, и экономией,
которая говорит о механизмах, внешних по отношению к
человеческому сознанию, -- Идеология или Анализ
представлений неизбежно сводится всего лишь к психологии,
тогда как именно перед нею, вопреки ей и превыше нее
открывается величие истории, ставшей возможной. Начиная с
Адама Смита, время в экономике уже не будет циклическим
временем, в котором чередуются обнищание и обогащение, оно
не будет также и линейным временем тонких политических
операций, которые, увеличивая понемногу количество
обращающихся денег, тем самым заставляют производство расти
быстрее, чем цены: это будет внутренее время организации,
которая растет в соответствии со своей собственной
необходимостью и развивается по своим собственным законам, -
- время капитала и режима производства.

3. ОРГАНИЧЕСКАЯ СТРУКТУРА ЖИВЫХ СУЩЕСТВ



В области естественной истории между 1775 и 1795 годами
можно констатировать подобные же изменения. Основной принцип
классификаций сомнению не подвергается: по-прежнему их цель
-- определение "признака", который группирует индивидов и
виду в более обширные единства, отличает эти единства друг
от друга и таким образом образовывать таблицу, в которой все
индивиды и все группы, известные или неизвестные, могут
найти свое место. Признаки эти выводятся из целостного
представления индивидов; они расчленяют его и позволяют,
представляя эти представления, создать какой-то порядок.
Общие принципы таксономии, управлявшие системами Турнефора и
Линнея, методом Адансона, сохраняют силу и для А.-Л.Жюсье,
Вик д'Азира, Ламарка, Кандолля. Однако приемы, позволяющие
установить признак, отношение между видимой структурой и
критериями тождества, стали иными, подобно тому, как у Адама
Смита стали иными отношения между потребностью и ценой. В
течение всего XVIII века составители классификаций
устанавливали признаки сравнением видимых структур, то есть
выявлением отношений между однородными элементами, каждый из
которых мог в соответствии с выбранным принципом организации
послужить представлению всех остальных; единственное
различие заключалось в том, что у систематиков элементы
представления фиксировались заранее и сразу, а у методистов
они вычленялись постепенно, в результате последовательного
сопоставления. Однако переход от описываемой структуры к
признаку-классификатору происходил целиком на уровне
репрезентативных функций, в которых видимое выражалось через
видимое. Начиная с Жюсье, Ламарка и Вик д'Азира, признак
или, точнее, преобразование структуры в признак стало
обосновываться на принципе, лежащем вне области видимого, --
на внутреннем принципе, не сводимом к игре представлений.
Этот принцип (в области экономики ему соответствует труд) --
органическая структура. В качестве основы таксономий она
проявляется четырьмя различными способами.
1. Прежде всего -- в форме иерархии признаков. В самом
деле, если, не располагая в ряд все великое разнообразие
видов, взять, чтобы ограничить сразу же поле исследования,
обширные бросающиеся в глаза группы -- такие, например, как
злаки, сложноцветные, крестоцветные, бобовые, -- среди
растений; или черви, рыбы, птицы, четвероногие -- среди
животных, то можно заметить, что некоторые признаки обладают
абсолютным постоянством и наличествуют во всех возможных
родах и видах; например, способ приклепления тычинок, их
расположение по отношению к пестику, способ приклепления
венчика, несущего тычинки, число долей, которыми обладает
зародыш в семени. Другие признаки, хотя и часто встречаются
в том или ином семействе растений, не достигают, однако,
такой же степени постоянства; они образованы менее важными
органами (число лепестков, наличие или отсутствие венчика,
взаиморасположение чашечки и пестика), это вторичные, "не
вполне единообразные" признаки. И наконец, третичные,
"полуединообразные" признаки могут быть и постоянными, и
переменными (однолистковая или многолистковая структура
чашечки, число долей в плоде, расположение цветов и листьев,
характер стебля); с помощью этих полуединообразных признаков
невозможно определять семейства или порядки -- не потому,
что они неспособны, будучи применены ко всем видам,
образовывать всеобщие единства, но потому, что они не
затрагивают самое существенное в той или иной группе живых
существ. Каждое обширное семейство в природе имеет
необходимые, определяющие его черты, и те признаки, которые
позволяют отличить его среди других, лежат ближе всего к
этим основным условиям: так, поскольку размножение является
важнейшей функцией растения, зародыш -- важнейшая его часть,
и все растения можно распределить на три класса:
бессемянодольные, односемянодольные и двусемянодольные. На
основе этих важнейших "первичных" признаков могут далее
проявиться и другие, входящие уже более тонкие
разграничения. Таким образом6 теперь признак не выходит
непосредственно из видимой структуры сообразно единственному
критерию его наличия или отсутствия: в основе его лежат
важнейшие функции живого существа и значимые отношения,

<< Пред. стр.

страница 26
(всего 41)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign