LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 23
(всего 41)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

анализировать богатство согласно расчленению, которое не будет ни
слишком слабым, ни слишком жестким. "Таблица" будет хорошо
построенной.
Эта оптимальная пропорция зависит от того, рассматривается
ли изолированная страна или система ее внешней торговли. Если
предположить такое государство, которое было бы способно жить на
свои средства, то обнаруживается, что количество денег,
необходимых для обращения, зависит от многих переменных:
количества товаров, вступающих в систему обмена; части этих
товаров, которая, не будучи ни распроданной, ни купленной в
системе обмена, должна быть в некоторый момент своего движения
представленной посредством денег; количества металла, на который
могут замещаться бумаги; наконец, ритма, в котором должны
осуществляться выплаты: небезразлично, как это замечает
Кантильон<$FC a n t i l l o n. Essai sur la nature du commerce en
generale, ed. 1952, p. 73.>, оплачиваются ли рабочие в конце
недели или дня, выплачиваются ли ренты в конце года или раньше,
как принято, в конце каждого квартала. Когда значение этих
четырех переменных определено для данной страны, то можно
определить и оптимальное количество металлических денег. Чтобы
произвести такое вычисление, Кантильон исходит из продукции
земли, которая служит источником богатств непосредственно или
опосредованно. Эта продукция подразделяется на три вида ренты в
руках фермера: рента, выплачиваемая собственнику; рента,
расходуемая на содержание работников и лошадей; наконец, "третья
рента, которая должна у него сохраниться в качестве прибыли от
его дела"<$FId., ibid., p. 68--69.>. Итак, только первая рента и
примерно половина третьей должны быть обращены в деньги, другие
же могут расходоваться в форме прямых обменов. Учитывая, что
половина населения проживает в городах и имеет траты на
содержание дома более высокие, чем крестьяне, мы обнаруживаем,
что обращающаяся масса денег должна была бы быть равной почти 2/3
исходной продукции, если бы все выплаты делались один раз в год.
Но в действительности поземельная рента выплачивается каждый
квартал, поэтому достаточно количества денег, эквивалентного 1/6
продукции. Более того, немало выплат производится в течение дня
или недели; следовательно, количество требуемых денег равняется
примерно девятой части продукции, то есть 1/3 от ренты,
выплачиваемой собственниками<$FId., ibid., p. 69--73. Петти давал
близкую к 1/10 долю (Anatomie politique de l'Irlande).>.
Однако этот расчет верен лишь при условии, что нация
находится в изоляции. Но большинство государств поддерживают с
другими государствами торговые сношения, в рамках которых
единственными средствами расчета являются обмен, металл,
оцениваемый согласно его весу (а не денежные знаки с их
номинальной стоимостью), и иногда банковские чеки. В этом случае
также можно вычислить относительное количество денег, желательное
для пуска его в обращение: во всяком случае, это оценка должна
соотноситься не с земледельческим продуктом, а с отношением
заработков и цен с заработками и ценами в зарубежных странах.
Действительно, в стране, в которой цены относительно невысоки (по
причине незначительного количества денег), деньги из-за границы
поступают благодаря большим покупательным возможностям:
количество металла возрастает. Государство, как говорится,
становится "богатым и сильным#; оно может содержать армию и флот,
добиваться побед, еще более обогащаясь. Количество обращающихся
денег увеличивается, благодаря чему цены растут, позволяя
некоторым совершать покупки за границей, где цены низкие; мало-
помалу металл исчезает и государство снова становится бедным.
Таков цикл, описанный Кантильоном; его определение он дает во
всеобщем принципе: "Слишком большой избыток денег, образующийся,
пока он поддерживает могущество государств, незаметным и
естественным образом отбрасывает их в бедность"<$FC a n t l l o
n. Loc. cit., p. 76.>.
Конечно, этих колебаний нельзя было бы избежать, если бы в
порядке вещей не существовала противоположная тенденция,
неуклонно усиливающая нищету уже бедных наций и, напротив,
способствующая росту благополучия богатых государств. Это связано
с тем, что перемещение населения происходит в направлении,
противоположном движению денег: если деньги движутся из
процветающих государств в регионы с низкими ценами, то люди,
прельщаясь высокими заработками, движутся в те страны, которые
располагают избытком денег. Таким образом, в бедных странах
наблюдается тенденция к сокращению народонаселения, что, нанося
ущерб сельскому хозяйству и промышленности, увеличивает их
бедность. В богатых же странах, напротив, приток рабочих рук
позволяет осваивать новые богатства, сбыт которых растет вместе с
ростом количества обращающегося металла<$FD u t o t. Reflexions
sur le commerce et les finances, p. 862 u 906.>. Следовательно,
задачей политики является гармонизация этих противоположных
движений населения и денег. Число жителей должно медленно, но
непрерывно возрастать для того, чтобы мануфактуры всегда находили
избыток рабочей силы; при этом заработки и цены не будут
возрастать более быстро, чем богатства, что будет
благоприятствовать торговому балансу: в этом основа доктрин
популистов<$Fсм.: V e r o n d e F o r t b o n n a i s.
Elements du commerce, t. I., p. 45 и особенно: T u c k e r.
Questions importantes sur le commerce (CEuvres, I, p. 335).>.
Однако, с другой стороны, нужно, чтобы количество денег также
всегда понемногу возрастало; это единственное средство для того,
чтобы продукты сельского хозяйства и промышленности находили
хороший сбыт, чтобы заработки были достаточными, чтобы население
не нищенствовало посреди производимых им богатств; этим
определяются все меры по развитию внешней торговли и поддержке
положительного торгового баланса.
Таким образом, не какое-либо принятое законодательство
обеспечивает равновесие и препятствует глубоким колебаниям между
богатством и бедностью, а естественное и скоординированное
сочетание этих двух движений. Государство процветает не тогда,
когда денег много или цены высоки, но когда денежная масса
находится в стадии роста -- что нужно всегда сохранять, --
позволяя стабилизировать заработки без возрастания цен; тогда
население непрерывно растет, его труд все время производит больше
продуктов, и последовательное возрастание денежной массы, которая
распределяется (согласно закону представительства) среди
немногочисленных богатств, не приводит к возрастанию цен по
отношению к ценам за рубежом. Отношение "между возрастанием
количества золота и повышением цен" таково, что только
"возрастание количества золота и денег является благоприятным для
промышленности. Нация, денежная масса которой находится в стадии
сокращения, является в момент, когда производится сравнение,
более слабой и более бедной, чем другая нация, которая не
обладает большим количеством денег, но денежная масса которой
находится в стадии роста"<$FH u m e. De la circulation monetaire
(CEuvres economiques, p. 29--30).>. Это объясняет упадок
испанского могущества: действительно, освоение рудников
существенно увеличило денежную массу, а следовательно, и цены, но
промышленность, сельское хозяйство и население не успели
развиться в соответствующей пропорции. Было неизбежно, что
американское золото, распространяясь по Европе, скупая продукты,
вызывая рост мануфактурного производства, обогащая фермы,
оставило Испанию более бедной, чем она когда-либо была. Напротив,
Англия, если она и привлекала к себе металл, то всегда делала это
с пользой для труда, а не ради одной лишь роскоши своих
подданных, то есть для того, чтобы, до всякого роста цен, росло
число ее рабочих и количество производимых ею продуктов<$FВерон
де Форбонне дает восемь основных правил английской торговли (V e
r o n d e F o r t b o n n a i s. Elements du commerce, t. I,
p. 51--52).>.
Значение такого рода анализов состоит в том, что они вводят
понятие прогресса в порядок человеческой деятельности. Но их
значение еще в большей степени обусловливается тем, что они
связывают игру знаков и представлений с временным показателем,
определяющим условие возможности прогресса, показателем,
отсутствующим в любой другой сфере теории порядка. Действительно,
деньги, как они понимаются в классическом мышлении, не могут
представлять богатства без того, чтобы эта их способность не
изменялась изнутри со временем -- будь то увеличение способности
денег представлять богатства в ходе какого-то спонтанного цикла,
будь то поддержание этой способности в ходе продуманных
политических мероприятий. В плане естественной истории признаки
(пучки тождеств, избранные для представления и различения
множества видов и родов) размещались внутри непрерывного
пространства природы, расчленяемого ими в таксономической
таблице; время входило только лишь извне с тем, чтобы нарушить
непрерывность мельчайших различий и рассеять их по изолированным
географическим ареалам. Здесь же, напротив, время принадлежит к
внутреннему порядку представлений, составляя с ним единое целое.
Оно сопровождает и непрерывно изменяет способность богатств
представлять и анализировать самих себя в денежной системе.
Поэтому, где естественная история открывала участки тождеств,
разделенные различиями, там анализ богатств открывает
"дифференциалы" -- тенденции к увеличению и уменьшению.
Эта функция времени в богатстве должна была появиться с того
самого момента (в конце XVII века), когда деньги определялись как
залог и смешивались с кредитом: в этот период длительность
доверенности, скорость ее оплаты, число рук, через которые она
проходила в течение данного времени, не могли не стать
характерными переменными ее способности к представлению денег. Но
все это -- лишь следствие формы рефлексии, размещавшей денежный
знак по отношению к богатству в позиции представления в полном
смысле этого слова. Следовательно, одна и та же археологическая
сетка служит в анализе богатств основной теории денег-
представления, а в естественной истории -- теории признака-
представления. Признак обозначает существа, располагая их в
порядке их соседствования друг с другом; цена, выраженная в
деньгах, обозначает богатства, однако в ходе их увеличения или
уменьшения.

5. ОБРАЗОВАНИЕ СТОИМОСТИ


Теория денег и торговли отвечает на вопрос, как в ходе
обменов цены могут характеризовать вещи, как в сфере богатств
деньги могут устанавливать систему знаков и обозначения? Теория
стоимости, обследуя как бы в глубине и по вертикали
горизонтальную плоскость бесконечных обменов, отвечает на вопрос,
который пересекается с вопросом о том, почему есть такие вещи,
которые люди стремятся обменять, почему одни стоят больше, чем
другие, почему некоторые из них, будучи бесполезными, обладают
высокой стоимостью, в то время как другие, будучи необходимыми,
не стоят ничего? Таким образом, речь идет уже не о познании
механизма, согласно которому богатства могут представляться среди
себе подобных (посредством того универсально представленного
богатства, каким является драгоценный металл), а о выяснении
того, почему объекты желания и потребности должны быть
представлеными, каким образом определяется стоимость вещи и
почему можно утверждать, что она стоит столько-то или столько.
Для классического мышления "стоить" означает прежде всего
стоить что-то, быть в состоянии замещать это "что-то" в процессе
обмена. Деньги были изобретены, цены устанавливаются и изменяются
лишь в той мере, в какой существует обмен. Но обмен только по
видимости является простым феноменом. Действительно, обмен
совершается лишь при условии, что каждый из двух партнеров
признает стоимость того, чем владеет другой. Следовательно, с
одной стороны, эти способные к обмену вещи вместе с присущими им
стоимостями должны существовать сначала в руках каждого для того,
чтобы, наконец, осуществилась их двойная уступка и двойное
приобретение. Но, с другой стороны, то, что каждый ест и пьет,
то, в чем он нуждается для поддержания своей жизни, не имеет
стоимости постольку, поскольку он этого не уступает; подобно
этому лишено стоимости и то, в чем каждый не испытывает нужды
постольку, поскольку он не пользуется этой вещью, чтобы
приобрести другую, в которой он нуждается. Иначе говоря, для
того, чтобы одна вещь могла представлять другую в обмене,
необходимо, чтобы они предварительно обладали стоимостью; но тем
не менее стоимость существует лишь внутри представления
(действительного или возможного), то есть внутри обмена или
способности к обмену. Отсюда следуют две возможные интерпретации:
одна рассматривает стоимость в самом акте обмена в точке
пересечения отданного и полученного, а другая считает ее
предшествующей обмену в качестве его первого условия. Первая
интерпретация соответствует тому анализу, который размещает и
замыкает всю сущность языка внутри предложения; вторая --
анализу, который эту же самую сущность языка находит в первичных
обозначениях -- в языке действия или языке корней. Действительно,
в первом случае язык оказывается возможным в обеспечиваемом
глаголом определении, то есть гарантируется таким элементом
языка, который, скрываясь за всеми словами, соотносит их между
собой; глагол, полагая все слова языка возможными, исходя из их
пропозициональной связи, соответствует обмену, полагающему в
качестве изначального акта стоимость обмениваемых вещей и цену,
за которую их уступают. В другой форме анализа язык
рассматривается укорененным вне его самого, как бы в природе или
в сходствах вещей; причем корень, первый крик, порождающий слова
даже до рождения самого языка, соответствует непосредственному
образованию стоимости до обмена и взаимных действий потребности.
Но для грамматики эти две формы анализа -- исходящего либо
из предложения, либо из корней -- являются совершенно различными,
потому что грамматика имеет дело с языком, то есть с системой
представлений, предназначений одновременно и обозначать, и
выносить суждение, или же имеющей отношение сразу и к объекту, и
к истине. В сфере экономики этого различия не существует, так как
для желания отношение к его объекту и утверждение, что он
является желательным, представляют собой совершенно одно и то же;
обозначать -- значит уже устанавливать связь. Таким образом, там,
где грамматика располагала двумя отделенными, но пригнанными друг
к другу теоретическими сегментами, образуя прежде всего анализ
предложения (или суждения), потом анализ обозначения (жеста или
корня), там экономия знает лишь один-единственный теоретический
сегмент, который, однако, дает возможность осуществлять две
противоположные интерпретации. Одна интерпретация анализирует
стоимость, исходя из обмена объектов потребности -- полезных
объектов; другая -- исходя из образования и возникновения
объектов, обмен которыми определит затем стоимость, то сесть
исходя из неисчерпаемости природы. Как считают, эти две
интерпретации разделяет известный нам спорный вопрос: он
разделяет то, что называют "психологической теорией" Кондильяка,
Галиани, Гралена, и теорию физиократов (Кенэ с его школой).
Движение физиократов, несомненно, не имеет того значения, которое
ему было приписано экономистами в начале XIX века, когда они
усматривали в нем формирование основ политической экономии, но
было бы столь же ошибочным приписывать эту роль, как это делали
маргиналисты, "психологической школе". Между этими двумя
способами анализа нет никаких других различий, кроме различия в
исходной точке и направлении, выбранных для охвата в обоих
случаях одной и той же сети необходимых связей.
Согласно физиократам, возможность обмена необходима для
того, чтобы имелись стоимость и богатства: то есть необходимо
иметь в своем распоряжении излишек продуктов, в которых нуждается
другой. Плод, который я хочу съесть, который я срываю и ем, это
благо, предоставленное мне природой; богатство будет иметься лишь
в том случае, если плодов на моем дереве достаточно много, чтобы
превысить возможности моего аппетита. К тому же необходимо, чтобы
другой испытывал голод и просил плоды у меня. "Воздух, которым мы
дышим, -- говорит Кенэ, -- воду, которую мы черпаем в реке, и все
другие блага и богатства, находящиеся в изобилии и
предоставленные всем людям, исключены из торговых отношений: это
блага, но не богатства"<$FQ u e s n a y. Article "Hommes" (цит.
по: D a i r e. Les Physiocrates, p. 42).>. обмену предшествует
лишь та -- изобильная или редкая -- реальность, которую
доставляет природа; лишь запрос одного и отказ другого в силах
вызвать появление стоимостей. Итак, цель обменов состоит в
распределении излишков таким образом, чтобы они распределялись
среди тех, кто испытывает нужду. Следовательно, они являются
"богатством" лишь временно, пока, присутствуя у одних и
отсутствуя у других, они начинают и проходят путь, который,
приводя их к потребителям, восстанавливает их изначальную природу
благ. "Цель обмена, -- говорит Мерсье де Ла Ривьер, -- есть
пользование, потребление, так что торговлю модно в целом
определить как обмен полезных вещей, приводящий к их
распределению среди их потребителей"<$FM e r c i e r d e l a R
i v i e r e. L'Ordre naturel et essentiel des societes
politiques (цит. по: D a i r e. Les Physiocrates, p. 709).>.
Таким образом, это образование стоимости посредством
торговли<$F"Рассматриваемые как реализуемые в торговле богатства
-- зерно, железо, купорос, алмаз -- в равной мере являются
богатствами, стоимость которых заключается лишь в цене" (Quesnay.
Art. "Hommes", loc. cit., p. 138).> не может происходить без
изъятия благ: действительно, торговля перемещает вещи, включает
издержки перевозки, хранения, преобразования, продажи<$FD u p o n
t d e N e m o u r s. Reponse demandee, p. 16.>; короче говоря,
нужно затратить определенное количество благ для того, чтобы сами
блага были превращены в богатства. Только лишь та торговля,
которая не стоила бы ничего, была бы чистым и простым обменом;
блага являются богатствами и стоимостями здесь лишь в мгновенном
акте, в момент обмена: "Если бы обмен мог совершаться
непосредственно и без издержек, то не было бы ничего более
благоприятного для обоих партнеров; сильно ошибаются, когда
принимают за саму торговлю промежуточные операции, обслуживающие
торговлю"<$FS a i n t-P e r a v y. Journal d'agriculture, dec.
1765.>. Физиократы признают лишь вещественную реальность благ;
таким образом, образование в обмене стоимости становится
дорогостоящим процессом и приводит к уменьшению существующих
благ. Образовать стоимость, следовательно, не означает
удовлетворить самые многочисленные потребности, а означает
пожертвовать одними благами ради их обмена на другие. Стоимости
образуют отрицательный момент благ.
Но откуда проистекает возможность образования стоимости?
Каков источник этого излишка, позволяющего благам превращаться в
богатства, не поглощаясь и не исчезая при этом в ходе
последовательных обменов и обращения? Как случается то, что
издержки этого беспрестанного образования стоимости не истощают
благ, имеющихся в распоряжении людей?
Может ли торговля найти в себе самой это необходимое ей
дополнение? Конечно, нет, так как предполагается обмен стоимости
на стоимость согласно максимально возможному равенству. "Чтобы
много получить, надо много отдать, и чтобы много отдать, нужно
много получить. Вот все искусство торговли. По своей природе
торговля заставляет обменивать множество вещей лишь равной
стоимости"<$FS a i n t-P e r a v y. Journal d'agriculture, dec.
1765.>. Естественно, что товар, прибывая на отдаленный рынок,
может обмениваться по более высокой цене, чем та, по которой он
обменивался у себя, но это возрастание отвечает действительным
издержкам его перевозки; если он ничего не теряет вследствие
этого, то это означает, что остающийся на месте товар, на который
он был обменен, потерял эти издержки перевозки в своей
собственной цене. Как бы ни гоняли товары с одного конца света на
другой, "издержки обмена" всегда вычитаются из обмениваемых благ.
Этот излишек производится не торговлей: его существование
необходимо, чтобы торговля была возможной.
Также и промышленность не может возместить издержки
образования стоимости. Действительно, продукты мануфактур могут
поступать в продажу согласно двум механизмам. Если цены являются
свободными, конкуренция стремится понизить их так, что, за
исключением исходного сырья, они в точности соответствуют труду
рабочего, преобразующего это сырье; согласно определению
Кантильона, эта плата отвечает поддержанию жизни рабочего в
течение того времени, когда он работает; конечно, нужно еще
прибавить поддержание жизни и прибыли самого предпринимателя, но,
как бы то ни было, возрастание стоимости благодаря мануфактуре
представляет потребление тех, кого она оплачивает. Для
изготовления богатств необходимо пожертвовать благами:
"ремесленник столько же растрачивает на поддержание жизни,
сколько он производит своим трудом"<$FMaximes de gouvernement
(цит. по: D a i r e. op. cit., p. 289).>. Если имеется
монопольная цена, то рыночные цены могут значительно возрасти. Но
это происходит не потому, что будто бы труд рабочих оплачивается
лучше: конкуренция между ними удерживает их заработки на
минимальном прожиточном уровне<$FT u r g o t. Reflexions sur la
formation des richesses, <185> 6.>. Что же касается прибылей
предпринимателей, то верно, что монопольные цены увеличивают их в
той мере, в какой возрастает стоимость продуктов, вынесенных на
рынок. Но это возрастание есть не что иное, как пропорциональное
уменьшение меновой стоимости других товаров: "все эти
предприниматели делают состояния только потому, что другие
состояния тратятся"<$FMaximes de gouvernement, op. cit., ibid.>.
Кажется, что промышленность увеличивает стоимости; действительно,
она изымает из самого обмена цену поддержания жизни одного или
многих. Стоимость образуется и возрастает благодаря не
производству, а потреблению. Каким бы это потребление ни было,
будь то потребление рабочего, обеспечивающего свое существование,
предпринимателя, извлекающего прибыли, или бездельника, делающего
покупки: "рост продажной стоимости, обусловленный бедным классом,
является результатом расходов рабочего, но не его труда, так как
расходы праздного, неработающего человека приводят в этом
отношении к тому же самому результату<$FM i r a b e a u.
Philosophie rurale, p. 56.>. Стоимость возникает лишь там, где
исчезли блага, причем труд функционирует как трата: он образует
стоимость средств к существованию, которые он сам израсходовал.
Это верно и по отношению к самому сельскохозяйственному
труду. Положение работника, который пашет, не отличается от
положения ткача или транспортного рабочего; он лишь "одно из
орудий труда или обработки"<$FId., ibid., p. 8.> -- орудие,
нуждающееся в средствах к существованию и изымающее их из
продуктов земли. Как и во всех других случаях, оплата
земледельческого труда имеет тенденцию в точности соответствовать
этим средствам к существованию. Тем не менее имеется одна
привилегия, но не экономическая, касающаяся системы обменов, а
физическая, касающаяся производства благ: именно земля, когда она
обрабатывается, доставляет какое-то количество средств к
существованию, возможно намного превосходящее то, которое
необходимо работнику. Как оплаченный труд, труд земледельца
является в той же мере негативным и дорогостоящим, что и труд
рабочих мануфактуры, но в качестве "физического обмена" с
природой<$FD u p o n t d e N e m o u r s. Journal agricole,
mai, 1766.> он вызывает у нее безграничное плодородие. И если
верно, что это изобильное плодородие оплачено заблаговременно
ценой труда, семян, корма для животных, то хорошо известно, что
впоследствии найдут колос там, где посеяли одно зерно; и стада
"тучнеют каждый день даже во время их отдыха, чего нельзя сказать
о рулоне шелка или шерсти, находящегося в магазине"<$FM i r a b e
a u. Philosophie rurale, p. 37.>. Земледелие -- это единственная
область, в которой возрастание стоимости благодаря производству
неэквивалентно расходам по содержанию производителя. Это
обусловлено тем, что здесь, по правде говоря, имеется незримый
производитель, не нуждающийся ни в какой оплате. Именно с ним
земледелец сам, не ведая того, находится в связи; и в то время
как работник столько же потребляет, сколько и производит, этот же
самый труд благодаря достоинству его Сотворца производит все

<< Пред. стр.

страница 23
(всего 41)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign