LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 19
(всего 41)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

нашего рассмотрения... Чем больше будет возрастать число
расчленений естественных образований, тем скорее приблизятся к
истине, поскольку в природе существуют реально лишь особи, а
роды, отряды, классы существуют только в нашем воображении"<$FB u
f f o n. Discours sur la maniere de traiter l'histoire naturelle
(CEuvres completes, t. I, p. 36, 39).>. Бонне в том де смысле
говорил, что "в природе нет скачков: все здесь происходит
постепенно, все нюансировано. Если бы между двумя какими-то
существами имелся разрыв, то что же было бы основанием для
перехода от одного к другому? Таким образом, нет такого существа,
над и под которым не имелись бы другие, которые приближаются к
нему по одним признакам и удаляются по другим". Всегда можно
найти "средние образования": полипы находятся между растением и
животным, летающая белка -- между птицей и четвероногим, обезьяна
-- между четвероногим и человеком. Следовательно, наши
распределения особей по видам и классам "являются чисто
номинальными", они представляют собой лишь "средства,
соответствующие нашим потребностям и ограниченности наших
познаний"<$FC h. B o n n e t. Contemplation de la nature, Ire
partie (CEuvres completes, t. IV, h. 35--36).>.
В XVIII веке непрерывность природы была требованием всей
естественной истории, то есть любой попытки ввести в природу
порядок и открыть в ней общие категории, которые были бы
действительными и предписывались бы явными различиями или были бы
удобными и просто вычлененными нашим воображением
дифференциациями. Только лишь непрерывность может гарантировать
повторяемость природы, а следовательно, возможность для структуры
стать признаком. Но это требование тут же раздваивается. Ведь
если бы можно было благодаря непрерывному движению опыта в
точности шаг за шагом проследить непрерывный ряд особей,
разновидностей, видов, родов, классов, то не было бы
необходимости в создании науки, так как данные в описании
обозначения обобщались бы с полным правом и язык вещей
посредством спонтанного движения конституировался бы как научная
речь. Тождественное в природе непосредственно раскрылось бы
воображению, и спонтанное скольжение слов в их риторическом
пространстве полновесно воспроизвело бы идентичность существ в их
нарастающей общности. Тогда естественная история стала бы
бесполезной, или, скорее, она была бы уже создана повседневным
языком людей; всеобщая грамматика была бы в то же время
универсальной таксономией существ. Но если естественная история,
совершенно отличная от анализа слов, является необходимой, то это
обусловлено тем, что опыт не дает нам всей непрерывности природы.
Он дает ее преисполненной разрывов -- так как имеется немало
пропусков в ряде значений, действительно занятых переменными
(есть возможные существа,место которых определено, но которых
никто никогда не имел случая наблюдать), -- и одновременно
лишенной порядка, так как реальное географическое и земное
пространство, в котором мы находимся, показывает нам переплетение
одних существ с другими в таком порядке, который по отношению к
грандиозному пространству таксономий есть не что иное, как
случай, беспорядок и расстройство. Линней заметил, что, соединяя
в одних и тех же местах лернею<$FРод паразитических веслоногих
ракообразных (Copepoda Siphonostomata), установленный впервые
Линнеем. -- Прим. перев.> (животное) и нитчатку<$FСтарое название
рода большей частью зеленых водорослей. К нитчаткам относятся,
например, нитчатые представители класса конъюгат (спирогира и
др.). -- Прим. перев.> (водоросль) или же губку и коралл, природа
не связывает, как было бы желательно для порядка классификаций,
"самые совершенные растения с животными, считающимися очень
несовершенными растениями"<$FL i n n e. Philosophie botanique.>.
Адансон также утверждал, что "природа -- неопределенная смесь
существ, сближенных, по-видимому, случаем: здесь золото смешано с
другим металлом, с камнем, с землей, там фиалка растет рядом с
дубом. Среди этих растений бродят также четвероногое, рептилия и
насекомое: рыбы смешаны, так сказать, с водной стихией, в которой
они плавают, и с водными растениями... Эта смесь одновременно и
столь едина, и столь разнообразна, что представляет, по-видимому,
один из законов природы"<$FA d a n s o n. Cours d'histoire
naturelle, 1772 (ed. Paris 1845), p. 4--5.>.
Но это сплетение существу есть результат хронологического
ряда событий, имеющих свой источник и свое применение не в самих
живых видах, но в том пространстве, в котором они размещаются.
Они возникают в результате связи Земли и Солнца, в смене
климатов, в превратностях земной коры, которые прежде всего
воздействуют на моря и континенты, то есть на поверхность земного
шара; живые существа затрагиваются рикошетом, вторичным образом:
жара их привлекает или отталкивает, вулканы их разрушают, они
исчезают при землетрясениях. Как это предполагал Бюффон,
возможно, что земля прежде, чем она стала постепенно охлаждаться,
была раскаленной, а животные, привыкшие жить при высоких
температурах, сгруппировались в единственно жарком в настоящее
время районе, в то время как умеренные в этом отношении или
холодные земли заселялись видами, не имевшими ранее возможности
возникнуть. Вместе с переворотами в истории земли таксономическое
пространство (в котором соседства определяются порядком признака,
а не образом жизни) оказалось размещенным в конкретном
пространстве, которое его искажало. Более того, оно, несомненно,
было разбито на куски, и множество видов, соседних с известными
нам или являющихся промежуточными между таксономическими рядами,
для нас известными, должно было исчезнуть, оставив после себя
лишь труднодоступные для дешифровки следы. Во всяком случае, этот
исторический ряд событий накладывается на пространство существ:
он, собственно говоря, не принадлежит ему, развертываясь в
реальном пространстве мира, а не в аналитическом пространстве
классификаций: подвергается сомнению сам мир как место для
существ, а не существа как обладающие свойством быть живыми.
Символизируемая в библейских сказаниях историчность
непосредственным образом воздействует на нашу астрономическую
систему и опосредованно на таксономию видов, причем помимо того,
о чем рассказывает Книга Бытия и история Потопа, возможно, что
"наша земля претерпела другие перевороты, которые не были нами
обнаружены. Это касается всей астрономической системы, причем
связи, соединяющие нашу землю с другими небесными делами, в
особенности с Солнцем и с кометами, могли быть источником многих
потрясений, от которых не осталось и следа, заметного для нас, и
о которых жители других соседних миров, возможно, кое-что
знали"<$FC h. B o n n e t. Palingenesie philosophique (ECuvres,
t. VII, p. 122).>.

Таким образом, естественная история, для того чтобы быть
наукой, предполагает две совокупности, одна из которых
конституируется непрерывной сетью существ, причем эта
непрерывность может принимать различные пространственные формы.
Шарль Бонне мыслил ее в форме большой линейной шкалы, один из
концов которой очень прост, а другой очень сложен, причем в
центре располагается узкий срединный район, единственно видимый
для нас, то в форме центрального ствола, от которого с одной
стороны отходит она ветвь (съедобные моллюски с крабами и раками
в качестве дополнительных ответвлений), а с другой -- ряд
насекомых, после чего ветви насекомых и лягушек расходятся<$FC h.
B o n n e t. Contemplation de la nature, ch. XX, p. 130--138).>.
Бюффон эту же непрерывность определяет "как широкую основу или,
скорее, пучок, который время от времени выбрасывает ответвления
для того, чтобы присоединиться к пучкам другого порядка"<$FB u f
f o n. Histoire naturelle des Oiseaux, t. I. 1770, p. 396.>,
Паллас мечтает о многограннике<$FP a l l a s. Elenchus
Zoophytorum, 1786.>. Герман хотел бы сконструировать трехмерную
модель, составленную из нитей, которые, исходя из одной общей
точки, расходятся, "распространяются посредством очень большого
числа боковых ветвей", а затем снова сходятся<$FH e r m a n n.
Tabulae affinitatum animalium. Strasbourg, 1783, p. 24.>. От
таких пространственных конфигураций, каждая из которых
своеобразно описывает таксономическую непрерывность, отличается
ряд событий, являющийся разрывным и неодинаковым в каждом из
своих эпизодов, хотя в своей совокупности он не представляет
ничего иного, как простую линию времени (которую можно понимать
как прямую, ломаную или круг). В своей конкретной форме и в своей
сути природа полностью размещается между плоскостью таксономии и
линией переворотов."Таблицы", в виде которых она предстает
человеческому глазу и которые должно обследовать научное
рассуждение, являются фрагментами великой поверхности живых
видов, вычлененных, низвергнутых и застывших между двумя
возмущениями времени.

Мы видим, насколько поверхностно было бы противопоставлять -
- как два противоположных и различных в их фундаментальных
устремлениях мнения -- "фиксизм", довольствующийся классификацией
существ природы в устойчивой таблице, и своего рода
"эволюционизм", верящий в длительную историю природы и в уходящее
вглубь движение существ сквозь ее непрерывность. Лишенная
пропусков сеть видов и родов и ряд ее искажающих событий
образуют часть, причем на одном и том же уровне,
эпистемологического фундамента, исходя из которого значение,
подобное естественной истории, было возможным в классическую
эпоху. Это не два совершенно противоположных способа восприятия
природы, включенные в более ранние и более фундаментальные, чем
любая наука, философские направления, а два одновременных
требования в рамках археологической системы, определяющей знание
о природе в классическую эпоху. Однако эти два требования
дополнительны, следовательно, несводимы: временной ряд не может
включиться в последовательность существ. Периоды природы не
предопределяют внутренней "погоды" существ и их непрерывности,
диктуя лишь внешнюю "непогоду", которая не прекращала их
рассеивать, разрушать, смешивать, разделять и переплетать между
собой. В классическом мышлении не было и не могло быть даже
намека на эволюционизм и трансформизм, так как врем никогда не
понималось как принцип развития живых существ в их внутреннем
строении, а воспринималось лишь как возможный переворот во
внешнем пространстве их обитания.

6. ЧУДОВИЩА И ВЫМЕРШИЕ ЖИВОТНЫЕ


Могут возразить, что задолго до Ламарка имелась целая
система мышления эволюционистского толка, что ее значение было
велико в середине XVIII века и вплоть до внезапной заминки,
отмеченной Кювье. Нам укажут на то, что Бонне, Мопертюи, Дидро,
Робине, Бенуа де Майе ясно высказывали мысль о том, что живые
формы могут переходить друг в друга, что существующие в настоящее
время виды, несомненно, являются результатом старых превращений и
что весь мир живого, возможно, направляется к одной точке в
будущем, так что нельзя утверждать относительно любой формы
живого, что она определена неизменно и навсегда. На самом же деле
такого рода утверждения несовместимы с тем, что мы сегодня
понимаем как эволюционисткое мышление. В действительности они
имели в виду таблицу различий и тождеств в ряду последовательных
событий. Для того, чтобы представить единство этой таблицы и
этого ряда, они имели в своем распоряжении лишь два средства.
Одно из них состоит в том, чтоб включить непрерывность
существ и их распределение в таблице в ряд последовательностей.
Таким образом, все существа, которые размещены таксономией в
непрерываемой одновременности, подчинены времени. Правда, не в
том смысле, что временной ряд якобы будет порождать многообразие
видов, которое горизонтальное наблюдение сможет затем расположить
согласно классификационной решетке, но в том смысле, что все
таксономические единицы отмечены знаком времени, так что
"эволюция" есть не что иное, как непрерывное и всеобщее смещение
лестницы существ, начиная с первого и кончая последним из ее
элементов. Такова система Шарля Бонне. Прежде всего она
предполагает, что цепь существ, стремящаяся посредством
бесчисленного ряда кругов к абсолютному божественному
совершенству, реально никогда не достигает его<$FC h. B o n n e
t. Contemplation de la nature, Ire partie (CEuvres completes, t.
IV, p. 34 sg.).>, что расстояние между богом и наименее
совершенным из его созданий остается бесконечно большим и что, в
пределах этого, может быть, непреодолимого расстояния вся
непрерывная сеть существ все время стремится к большему
совершенству. Система также полагает, что эта "эволюция" не
затрагивает соотношения, существующего между всевозможными
видами: если один из них достигает в ходе развития такой степени
сложности, которой до того обладал другой вид, характеризующийся
более высокой сложностью, то это не означало превращения первого
вида во второй, так как, захваченный тем же самым движением,
более сложноорганизованный вид не мог не совершенствоваться в той
же самой мере: "Будет происходить непрерывное и более или менее
медленное развитие всех видов в направлении дальнейшего
совершенства,. так что все ступени лестницы будут непрерывно
изменяться в определенном и постоянном отношении... Перемещенный
в сферу пребывания, более соответствующую превосходству его
способностей, человек оставит обезьяне и слону то первое место,
которое он сам занимал среди животных нашей планеты... И среди
обезьян найдутся Ньютоны и среди бобров -- Вобаны. По отношению к
более высокостоящим видам устрицы и полипы будут тем же, чем
птицы и четвероногие для человека"<$FC h. B o n n e t.
Palingenesie philosophique (CEuvres completes, t. VII, p. 149--
150).>. Такого рода "эволюционизм" не есть разновидность
понимания последовательного появления из одних существ других; на
самом деле он представляет собой способ обобщения принципа
непрерывности и закона, утверждающего, что существа образуют
поверхность без разрывов. В лейбницианском стиле<$FБонне цитирует
письмо Лейбница Герману относительно цепи существ (CEuvres
completes, t. III, p. 173).> к непрерывности пространства он
прибавляет непрерывность времени и к бесконечному множеству
существ -- бесконечность их совершенствования. Речь идет не о
продвигающейся последовательно вперед иерархизации, а о
постоянном и глобальном движении вполне установленной иерархии. В
конце концов предполагается, что время, далекое от того, чтобы
быть принципом таксономии, является лишь одним из ее факторов,
предустановленным, как и все другие значения, принимаемые всеми
другими переменными. Следовательно, необходимо считать Бонне
преформистом, причем это еще более далеко от того, что мы
понимаем под "эволюционизмом" начиная с XIX век. Нужно
предположить, что перемены или катастрофы на земном шаре были
предопределены заранее, как и случайности, для того, чтобы
бесконечная цепь существ устремилась в направлении бесконечного
улучшения: "Эти эволюции были предусмотрены и зафиксированы в
зародышах животных с первого дня творения, так как они связаны с
переворотами во всей солнечной системе, предустановленными Богом
заранее". Мир как целое был личинкой, теперь он -- куколка;
однажды, несомненно, он станет бабочкой<$FC h. B o n n e t.
Palingenesie philosophique (CEuvres completes, t. VII, p. 193).>.
Все виды одинаково будут вовлечены в эту великую трансформацию.
Ясно, что такая система -- не эволюционизм, начинающий
опрокидывать старую догму о неизменности видов, -- это
таксономия, охватывающая также и время; это обобщенная
классификация.
В другой форме "эволюционизма" время играет совершенно
противоположную роль. Время не служит больше для смещения на
конечной или бесконечной линии совершенствования ансамбля
существ, представленного классификационной таблицей, но позволяет
последовательно выявить все клетки, которые в своей совокупности
образуют непрерывную сеть существ. Благодаря ему переменные
живого существа принимают последовательно все возможные значения:
время -- инстанция определения, развертывающегося мало-помалу,
элемент за элементом. Сходства или частичные тождества, на
которые опирается возможность таксономии, отныне являются как бы
чертами, установленными в настоящее время для одного и того же
живого существа, сохраняющегося в превратностях природы и
заполняющего поэтому все возможности, которые оставляет
незаполненными таксономическая таблица. Если птицы, как замечает
Бенуа де Майе, имеют крылья, как рыбы -- плавники, то это потому,
что они были в эпоху великого отлива первичных вод вышедшими на
сушу дорадами или дельфинами, навсегда перешедшими в воздушную
среду обитания. "Зародыш этих рыб, перенесенный в болота,
возможно, положил начало первому переселению вида из морской
среды обитания в земную. Пусть десять миллионов погибло, так как
они не смогли усвоить себе эту привычку, достаточно выжить двум,
чтобы дать начало виду"<$FB o n o i t d e M a i l l e t.
Telliamed ou les entretiens d'un philosophe chinois avec un
missionaire francais. Amsterdam, 1748, p. 142.>. Как и в
некоторых формах эволюционизма, изменения в условиях жизни живых
существ, по-видимому, приводят к появлению новых видов. Однако
способ воздействия воздуха, воды, климата, земли на животных не
есть тот способ, каким среда воздействует на функцию и органы,
выполняющие эту функцию; внешние элементы вмешиваются лишь
случайно, вызывая появление какого-то признака. Его появление,
если оно обусловлено хронологически таким событием, стало априори
возможным благодаря всеобщей таблице переменных, определяющей все
возможные формы живого. Квазиэволюционизм XVII века, по-видимому,
столь же хорошо предсказывал спонтанное изменение признака, как
это обнаружится у Дарвина, сколь и позитивное воздействие среды,
как это будет описывать Ламарк. Но это -- ретроспективная
иллюзия; в действительности же для такого мышления
последовательность времени никогда не может обозначать ничего,
кроме линии, вдоль которой следуют все возможные значения заранее
предустановленных переменных. Следовательно, нужно определить
принцип внутреннего изменения живого существа, который позволяет
ему, в случае естественной перипетии, принять новый признак.
Тогда возникает очередная необходимость сделать выбор: надо
или предполагать у живого спонтанную способность изменять форму
(или по крайней мере приобретать с поколениями признак,
незначительно отличный от данного вначале, так что мало-помалу в
ходе становления он станет неузнаваемым), или же приписывать ему
еще смутный поиск конечного вида, который обладал бы признаками
всех предшествовавших ему видов, будучи, однако, при этом более
сложным и более совершенным.
Первую систему, систему бесконечных ошибок, мы находим у
Мопертюи. Таблица видов, которые могут быть установлены
естественной историей, достигалась бы шаг за шагом благодаря
постоянно сохраняющемуся в природе равновесию между памятью,
обеспечивающей непрерывность (поддерживание видов во времени и
сходство одних с другими), и склонность к отклонению,
обусловливающей сразу историю, различия и дисперсию. Мопертюи
предполагает, что частицы материи наделены активностью и памятью.
Когда одни частицы притягиваются другими, то менее активные из
них образуют минеральные вещества, а самые активные -- сложнейшее
тело животных. Эти формы, возникающие благодаря случаю и
притяжению, исчезают, если они не могут выжить. Те из них,
которые сохраняются, порождают новые особи, память которых
удерживает признаки родительской пары. И так происходит вплоть до
того, как отклонение частиц -- случай -- породит новый вид,
который в свою очередь тоже сохраняется упорством памяти:
"Благодаря повторным отклонениям возникло, видимо, бесконечное
многообразие животных"<$FM a u p e r t u i s. Essai sur la
formation des corps organises. Berlin, 1754, p. 41.>. Так шаг за
шагом живые существа посредством последовательных вариантов
приобретают все известные нам у них признаки, и последовательная
и прочная цепь, которую они формируют, когда эти существа,
рассматриваются в измерении времени, есть не что иное, как
фрагментарный результат непрерывности, гораздо более сжатой,
гораздо более тонкой: непрерывности, сотканной из неисчислимого
числа малых забытых или нереализованных различий. Обозримые виды,
доступные нашему анализу, были вычленены на бесконечном фоне
чудовищных форм, которые появляются, сверкают, сходят с небытие,
а иногда и сохраняются. И это главное, что следует отметить:
природа имеет историю лишь в той мере, в какой она способна быть
непрерывной. Поэтому она поочередно принимает все возможные
признаки (каждое значение всех переменных), которые она
представляет себе в форме последовательности.
Не иначе обстоит дело для системы с противоположным
отношением прототипа и конечного вида. В этом случае необходимо
предположить вместе с Ж.-Б. Робине, что непрерывность
поддерживается не памятью, а проектом сложного существа, к
которому устремляется природа, исходя их простых элементов,
которые она мало-помалу соединяет и организует: "Прежде всего
элементы соединяются. Небольшое число простых начал служит
основной для всех тел"; эти простые начала целиком и полностью
управляют организацией минералов; затем "величие природы" не
прекращает возрастать "вплоть до существ, передвигающихся по
поверхности земли"; "варьирование органов по числу, величине,
тонкости, по внутренней текстуре и внешней форме дает виды,
которые делятся и подразделяются до бесконечности благодаря новым
группировка"<$FJ.-B. R o b i n e t. De la nature, 3e, ed.,
1766, p. 25--28.>. И так далее вплоть до самого сложного
сочетания, которое мы только знаем. Таким образом, вся
непрерывность природы размещается между совершенно архаичным
прототипом, запрятанным более глубоко, чем вся история, и крайним
усложнением этой модели, таким, которое можно, по крайней мере на
земном шаре, наблюдать в личности человеческого существа<$FJ.-B.
R o b i n e t. Considerations philosophiques sur la gradation
naturelle des formes de l'etre. Paris, 1768, p. 4--5.>. Между
двумя этими крайностями размещаются все возможные степени
сложности и все возможные соединения: как бы бесконечный ряд
попыток, причем некоторые из них сохранились в форме устойчивых
видов, а другие исчезли. Чудовища относятся к той же самой
"природе", что и сами виды: "Поверим, что самые странные по
своему внешнему виду формы... принадлежат по необходимости и по
существу к универсальному плану бытия; что они являются столь же
естественными превращениями прототипа, сколь и другие, хотя и
проявляются иначе; что они служат переходом к соседним формам;
что они приготовляют и обеспечивают следующие за ними сочетания
так же, как они подготовлены им предшествующими; что они вносят
свой вклад в порядок вещей, а вовсе не нарушают его. Возможно,
что благодаря им природе удается производить более правильно
построенные существа, обладающие более правильной
организацией"<$FId., ibid., p. 198.>. У Робине, как и у Мопертюи,
последовательность и история являются для природы лишь средствами
пробежать весь ряд бесконечных вариаций, на которые она способна.
Следовательно, ни время, ни длительность не обеспечивают
посредством разнообразия среды обитания непрерывность и
спецификацию живых существ; однако на непрерывной основе всех
возможных вариаций время прочерчивает какой-то путь, где
климатические и географические условия позволяют выделить только
наиболее благоприятные для живых существ и предназначенные
сохраняться регионы. Непрерывность не есть видимый след глубоко
текущей истории, в котором один и тот же принцип живого будет
бороться с изменчивостью среды, ибо непрерывность предшествует
времени, являясь его условием. По отношению к ней история может
играть лишь негативную роль: она выделяет и заставляет
существовать, или же она пренебрегает и предоставляет исчезнуть.
Отсюда два следствия. Прежде всего необходимость вызвать к
жизни чудовища, которые подобны фоновому шуму, непрерывному
бормотанию природы. Если действительно необходимо, чтобы время,
являющееся ограниченным, пробежало -- оно уже пробежало, может
быть, -- всю непрерывность природы, следует допустить, что многие
возможные вариации сталкивались, а затем вычеркивались: точно так
же геологическая катастрофа была необходима для того, чтобы можно
было подняться от таксономической таблицы до непрерывности сквозь
запутанный, хаотический, разрозненный опыт. Точно так же

<< Пред. стр.

страница 19
(всего 41)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign