LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 11
(всего 22)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

исключение того, чего нет. Неразложимый, он является в своем существовании
чистым феноменом, единственной природой болезни, и болезнь устанавливает
единственную природу специфического феномена. Когда он является означающим
по отношению к самому себе, то таким образом дважды означивается: самим
собой и болезнью, которая, характеризуя его, противопоставляет
непатологическим феноменам. Но взятый как означаемое (самим собой или
болезнью), он не может получить смысла иначе, как в более древнем акте, не
принадлежащем его сфере, в акте, который его обобщает и изолирует. Иначе
говоря, в акте, который его заранее трансформировал в знак.
Эта сложность структуры симптома обнаруживается в любой философии
натуральных знаков; клиническая мысль лишь перемещает в более лаконичный и
зачастую более смутный словарь практики концептуальную конфигурацию,
дискурсивной формой которой Кондильяк владел совершенно свободно. Симптом в
общем равновесии клинической мысли почти играет роль языка действия: он
понимается как таковой в общем движении природы; и ее сила проявления столь
же примитивна и столь же естественно дается как "инстинкт", порождающий эту
инициальную форму языка1; он является
_____________
1 Condillac, Essai sur 1'origine des connaissances humaines (CEuvres
completes, an VI), t.I, p. 262.
145

болезнью в манифестном состоянии так же, как язык действия есть само по
себе впечатление в движении, которое его (впечатление) длит, поддерживает и
обращает во внешнюю форму того же рода, что и его внутренняя истина. Но
концептуально невозможно, чтобы этот непосредственный язык приобретал смысл
для взгляда другого без вмешательства акта, пришедшего из иного места: акта
сознания, который Кондильяк заранее приписывает двум субъектам, лишенным
речи и помысленным в их непосредственной моторике1; акта, особую и
суверенную природу которого он скрывает, помещая его в коммуникативные и
симультанные движения инстинкта2. Помещая язык действия в основу
происхождения речи, Кондильяк таинственно проскальзывает туда, отделяя от
всех конкретных фигур (синтаксис, слова и сами звуки) лингвистическую
структуру языка, свойственную каждому речевому акту субъекта. Отныне для
него возможно выявить краткость языка, поскольку он заранее вводит ее
возможность. То же самое происходит в клинике для установления связи между
этим языком действия, который и есть симптом, и недвусмысленной
лингвистической структурой знака.
2. Именно вмешательство сознания трансформирует симптом в
знак
Знаки и симптомы являются одним и тем же и говорят об одном и том же:
точнее, знак говорит то же самое, что точно является
симптомом. В материальной реальности знак идентифицируется с самим
симптомом; последний есть необходимая морфологическая поддержка знака. Итак,
"нет знаков без
________________
1 Condillac, ibid., p. 260.
2 Condillac, ibid., p. 262--263.
146

симптомов"1. Но то, что делает знак знаком принадлежит не к симптомам,
а к активности, приходящей со стороны. Хотя высказывание -- "все симптомы
суть знаки" истинно, но "не все знаки есть симптомы"2 в том смысле, что все
множество симптомов никогда не сможет исчерпать реальность знака. Как
происходит это действие, которое трансформирует симптом в означающий элемент
и точно означивает болезнь как непосредственную истину симптома?
С помощью операций, которые делают видимой совокупность поля опыта в
каждом из этих моментов и рассеивают все структуры непрозрачности:
-- операция, которая, сравнивая органы, суммирует: опухоль,
покраснение, жар, боль, биение, ощущение напряжения, становятся знаком
флегмоны, поскольку их сравнивают на одной руке и на другой, у одного
индивида и у другого3;
-- операция, заставляющая вспомнить нормальное функционирование:
холодное дыхание у субъекта есть знак исчезновения животного тепла и отсюда
-- "радикального ослабления жизненных сил или их близкого разрушения"4;
-- операция, регистрирующая частотность, одновременность или
последовательность: "Какая связь существует между обложенным языком,
дрожанием внутреннего зева и позывом к рвоте? Она неизвестна, но наблюдение
часто отмечает, что два первых феномена сопровождают это состояние, что
достаточно, чтобы впредь они стали знаками"5;
-- и наконец, операция, которая за гранью первичных признаков
обнаруживает тело и открывает на аутопсии невидимое
______________
1 A.-J. Landre-Beauvais, Semeiotique (Paris, 1813), р. 4.
2 Ibid.
3 Favart, Essai sur I'entendement medical (Paris, 1822), p.
8--9.
4 J. Landre-Beauvais, loc. cit., p. 5.
5 Ibid, p. 6.
147

видимое: так исследование трупов показало, что в случае воспалительной
пневмонии с выделением мокроты внезапно прерывающаяся боль и пульс,
становящийся мало-помалу неопределяемым, есть знаки "гепатазации" легкого.
Итак, симптом становится знаком под взглядом, чувствительным к
различиям, одновременности или последовательности и частотности. Действие
спонтанно дифференцированное, обращенное к общности и памяти и, к тому же,
исчисляющее: следовательно -- акт, соединяющий в едином движении элемент и
связь элементов. И, в глубине, оно и является ничем иным, как
кондильяковским анализом, осуществленным в медицинском восприятии. Не идет
ли речь и здесь и там просто о том, чтобы составлять и разрушать наши идеи,
для того, чтобы произвести в них различные сравнения, чтобы установить с
помощью этого связи, которые существуют между ними и новые идеи, которые они
могут породить?"1 Анализ и клинический взгляд обладают еще одной общей
чертой: составлять и разрушать, лишь освещая положение, относящееся к самому
порядку природного. Их искусство заключается в том, чтобы действовать лишь в
акте, восстанавливающем исходность: "этот анализ есть истинный секрет
открытий, потому что он заставляет нас подняться к истоку вещей"2. Для
клиники этот исток есть природный порядок симптомов, форма их
последовательности или взаимной детерминации. Между знаком и симптомом
существует решающее различие, обретающее свое значение лишь в глубине
основной идентично-
____________
1 Condillac, Essai sur I'origlne des connaissances humaines,p.
102.
2 Condillac, ibid.
148

сти: знак -- это и есть симптом, но в его исходной истине. Наконец на
горизонте клинического опыта обрисовывается возможность исчерпывающего
прочтения без неясности и остатка: для врача, знания которого будут отвечать
"наивысшему уровню совершенства, все симптомы могли бы стать знаками"1. Все
патологические проявления заговорили бы языком ясным и упорядоченным. Была
бы освоена наконец эта ясная и совершенная форма научного познания, о
которой говорит Кондильяк, форма, которая и есть "совершенный язык".
3. Сущность болезни полностью выразима в своей истине
"Внешние знаки принимают состояние пульса, жара, дыхания, функции
суждения, искажения черт лица, нервного или спазматического возбуждения,
нарушения природных потребностей, образуя с помощью различных сочетаний
изолированные таблицы, более или менее отчетливые, или ясно выраженные...
Болезнь должна рассматриваться как совершенно неделимый, от начала до конца
упорядоченный ансамбль характерных симптомов и последовательных периодов"2.
Речь идет более не о том, для чего изучать болезнь, а о
восстановлении на речевом уровне истории, которая полностью покрывает бытие.
Исчерпывающему присутствию болезни в ее симптомах соответствует
беспрепятственная прозрачность патологической сущности синтаксису
дескриптивного языка: фундаментальный изоморфизм структуры болезни --
вербальной
__________________
1 Demorcy-Delettre, Essai sur l'analyse applique au perfectionnement
de la medicine (Paris, 1810), p. 102.
2 Ph. Pinel, La medecine clinique (Paris, 1815), introd. p. VII.
149

форме, которая его очерчивает. Дескриптивный акт есть по полному праву
захват бытия, и, напротив, бытие не позволяет увидеть себя в
симптоматических и, следовательно, существенных проявлениях без
представления себя овладению языком, являющимся самой речью вещей. В
типологической медицине природа болезни и ее описание не могут соотноситься
без промежуточного момента, являющегося со своими двумя размерностями
"таблицей". В клинике быть виденным и быть высказанным
сообщаются сразу в явной истине болезни, именно здесь заключено все
бытие. Болезнь существует лишь в элементе видимого и, следовательно,
излагаемого.
Клиника вводит в обращение фундаментальную для Кондильяка связь
перцептивного акта с элементом языка. Описания клинициста, как и Анализ
философа, высказывают то, что дано через естественную связь между действием
сознания и языка. И в этом действии объявляется порядок природных
последовательностей; синтаксис языка, далекий от того, чтобы искажать
логическую настоятельность времени, воссоздает их в своей исходной
артикулированности: "Анализировать -- есть не что иное, как наблюдать в
последовательном порядке качества объекта до тех пор, пока они не будут даны
в сознании в симультанном порядке, в котором они существуют... Но вот что
это за порядок? Природа указывает его сама; он тот же самый, в котором она
предъявляет объекты"1. Порядок истины производит с порядком языка лишь одно
действие, поскольку и один, и другой восстанавливают в своей необходимой и
высказываемой, т.е. дискурсивной форме время. История
болезней, которой Соваж придавал неопределенно пространственный смысл,
приобретает теперь хронологическую раз-
_____________
1 Condillac cite par Ph. Pinel, Nosographie philosophique
(Paris, an VI), introd. p. XI.
150

мерность. Течение времени занимает в структуре нового знания
роль, выполнявшуюся в типологической медицине плоским пространством
нозологической таблицы.
Оппозиция между природой и временем, между тем, что проявляется и тем,
что объявляет, исчезла; исчезло также разделение между сущностью болезни, ее
симптомами и знаками;
исчезли, наконец, зазор и дистанция, с помощью которых болезнь себя
проявляет как бы находясь в глубине, с помощью которых она себя обнаруживает
издалека и в непостоянстве. Болезнь ускользает из этой вращающейся структуры
видимого, делающей ее невидимой, и невидимого, которое заставляет ее
увидеть, чтобы рассеяться в видимом множестве симптомов, растворяющих ее
смысл без остатка. Медицинское поле не будет более знать этих немых типов,
заданных и скрытых;
оно откроется чему-то, что всегда говорит на языке взаимодействующем в
своем существовании и смысле со взглядом, который его дешифрует -- языке
неразделимо читаемом и читающем.
Изоморфный Идеологии клинический опыт представляет взгляду область
непосредственного применения. Не то, чтобы следуя по пути, намеченному
Кондильяком, медицина наконец-то вернулась к эмпирическому уважению к
наблюдаемому, но в Клинике, как и в Анализе, каркас реального намечался по
модели языка. Взгляд клинициста и размышление философа обладают аналогичным
свойством, потому что оба допускают идентичную структуру объективности, где
полнота бытия исчерпывается в проявлениях, которые и есть его
означаемое-означающее, где видимое и проявляющееся сходится в идентичности,
по крайней мере -- виртуальной; где воспринятое и воспринимаемое могут быть
полностью восстановлены в языке, строгая форма которого выражает их
происхождение. Дис-
151

курсивное и обдуманное восприятие врача и дискурсивное размышление
философа о восприятии сойдутся в точном взаимном наложении, поскольку мир
для них есть аналог языка.
Медицина -- не надежное знание: это старая тема, к которой XVIII век
был особенно чувствителен. В этой теме он снова находит, обостренную к тому
же недавней историей, традиционную оппозицию искусства медицины и знания
неодушевленных предметов: "Наука о человеке занимается слишком сложным
объектом, она охватывает множество очень изменчивых фактов. Она обращается с
элементами, слишком тонкими и слишком многочисленными, чтобы всегда
придавать необъятности сочетаний, которую она способна воспринимать,
единообразие, очевидность и достоверность, характеризующие физические и
математические науки"1. Недостоверность со стороны объекта является знаком
сложности, а со стороны науки -- знаком несовершенства. Никакое объективное
основание не придает гадательного характера медицине вне связи этой крайней
скудности с этим чрезмерным богатством.
Этот изъян XVIII век в свои последние годы превращает в позитивный
элемент познания. В эпоху Лапласа, то ли под его влиянием, то ли включаясь в
движение мысли этого же типа, медицина открывает, что недостоверность может
аналитически трактоваться как сумма некоторого количества изолируемых и
поддающихся строгому учету уровней достоверности. Таким образом, этот
смутный и негативный концепт, который обрел свой смысл в традиционной
оппозиции к математическому знанию, сможет превратиться в позитивный
концепт, открытый чистой технике вычисления.
_______________
1 C.-L. Dumas, Discours sur les progres futurs de l'homme
(Montpellier, an XII), p. 27--28.
152

Этот концептуальный разворот был определяющим: он открывает
исследованию область, где каждый установленный, изолированный, а затем
противопоставленный некоторой совокупности факт смог занять место во всей
серии событий, конвергенция или дивергенция которых была бы в принципе
измеряемой. Он превращал каждый воспринятый элемент в зарегистрированное
событие, а неопределенное развитие, где он обнаруживал себя помещенным
-- в случайную серию. Он предоставляет клинической области новую
структуру, где обсуждаемый индивид есть по меньшей мере больной человек,
которого поражает патологический фактор, бесконечно воспроизводимый у всех
похожих больных; где большинство констатации более не являются просто
опровержением или подтверждением, но возрастающей и теоретически бесконечной
конвергенцией; где время, наконец, есть не элемент непредвиденности, который
может маскировать и которым следует управлять с помощью предвосхищающего
знания, но является размерностью, которую нужно освоить, т.к. она вносит в
свое течение серийные элементы, такие, как уровень достоверности. Через
заимствование вероятностного мышления медицина полностью обновила
перцептивные ценности своей области:
пространство, в котором должно реализоваться внимание врача, стало
неограниченным пространством, образуемым изолируемыми событиями, форма
общности которых принадлежала порядку серийности. Простая диалектика
патологических классов и больного индивида, закрытого пространства и
неопределенного времени в принципе разрешена. Медицина более не посвящает
себя обнаружению истинной сущности под видимой индивидуальностью, она
оказывается перед задачей бесконечного восприятия событий в открытом
пространстве. Это и есть клиника.
153

Но эта схема в данную эпоху не была ни укоренена, ни осознана, ни даже
установлена абсолютно связным образом. В большей степени, чем о структуре
совокупности, речь идет о структурных темах, которые сополагаются без
обнаружения их основания. В то время как для предыдущей конфигурации
(знак--язык) связь была реальной, хотя чаще и смутной, здесь вероятность
бесконечно используется как форма объяснения или подтверждения, хотя уровень
достигаемой ею связи слаб. Причина этого заключалась не в математической
теории вероятности, но в условиях, которые позволяют сделать ее применимой:
учет физиологических или патологических событий, популяционных или
астрономических, был невозможен в эпоху, когда больничное поле еще
располагалось на окраине медицинского опыта, где оно всегда проявлялось как
карикатура или кривое зеркало. Концептуальное господство вероятностного
подхода в медицине содержало в себе легализацию госпитальной области,
которая в свою очередь могла быть опознана как опытное пространство лишь с
помощью уже вероятностного мышления. Отсюда несовершенный, шаткий и
парциальный характер расчета достоверности и то, что он должен искать
смутное обоснование, противоположное своему технологическому смыслу. Так
Кабанис пытался обосновать еще формирующиеся инструменты клиники с помощью
концепции, теоретический и технический уровень которой принадлежал куда
более древней эпохе. Он отходил от старой концепции неопределенности, лишь
чтобы оживить ее, не лучшим образом адаптировав к смутному и свободному
изобилию природы. Она "ничего не вносит в точность: кажется, она хочет
сохранить некоторую свободу, с тем чтобы оставить событиям, которые она
описывает, эту упорядоченную свободу, позволяющую никогда не выходить за
рамки порядка, но
154

делающую их более разнообразными, придавая им больше грации"1. Но
важная, решающая часть текста заключается в сопровождающем его примечании:
"Эта свобода точно соотносится с той, которую искусство может воспроизводить
в практике или, скорее, с тем, как оно ее умеряет". Неопределенность,
которую Кабанис приписывает природным событиям, есть лишь пустота,
оставленная, чтобы в ней установился и образовался технический остов
восприятия случая. Вот ее основные моменты.
1. Сложность сочетания. Нозография XVIII века содержала в себе
такую конфигурацию опыта, что туманные и сложные в своей конкретной
реализации феномены более или менее прямо подчеркивали сущности,
возрастающая общность которых обеспечивала уменьшение сложности: класс проще
типа, который всегда больше, нежели наличная болезнь со всеми ее феноменами
и каждая из ее модификаций у данного больного. В конце XVIII века, в таком
же как у Кондильяка определении опыта, простота встречается не на уровне
общих положений, но на первичном уровне данных, в небольшом количестве
бесконечно повторяемых элементов. Это не класс лихорадок, который из-за
слабой внятности концепции не выдерживает принципа вразумительности, но
небольшое число элементов, необходимых, чтобы установить лихорадку во всех
конкретных случаях, когда она проявляется. Комбинаторная изменчивость
простых форм образует эмпирическое разнообразие: "В каждом новом случае
предполагают, что это новые факты, но это лишь другие сочетания, лишь другие
нюансы. Патологическому состоянию всегда свойственно
_____________
1 Cabanis, Du degre de certitude de la medecine (Paris, 1819),
p. 125.
155

небольшое количество принципиальных фактов, все другие образуются из их
смешения и различных уровней интенсивности. Порядок, в котором они
появляются, их значение, их разнообразные связи достаточны, чтобы породить
все разнообразие болезни"1. Как следствие, сложность индивидуальных случаев
позволяет более не учитывать неконтролируемые модификации, которые нарушают
истинные сущности и побуждают расшифровывать их лишь в акте опознания, не
принимая в расчет и абстрагируясь от них. Сложность может быть схвачена и
опознана в самой себе, в верности без остатка всему тому, что ее
презентирует, если ее анализируют, следуя принципу сочетания, иначе говоря,
если определяют совокупность элементов, ее составляющих, и форму этого
сочетания. Знать -- значит, таким образом, восстановить движение, благодаря
которому природа вступает в ассоциации. И именно в этом смысле познание
жизни и сама жизнь подчиняются одним и тем же законам происхождения, в то
время как для классифицирующего мышления это совпадение может существовать
лишь один раз и в божественном разуме. Прогресс знания теперь имеет тот же
источник и обнаруживает себя попавшим в такое же эмпирическое становление,
как и развитие жизни: "Природа желала, чтобы источник нашего познания был
тем же, что и в жизни. Необходимо получать впечатления, чтобы жить и
необходимо получать впечатления, чтобы познавать"2. Закон развития и здесь и
там -- это закон сочетания из элементов.
2. Принцип аналогии.
Комбинаторное исследование элементов рождает формы, аналогичные
сосуществованию или следованию, которые позволяют идентифицировать симптомы
_____________
1 Ibid., p. 86--87.
2 Ibid., p. 76-- 77.
156

и болезни. Медицина типов и классов равно использовала это для описания
патологических феноменов: опознавалось сходство между расстройствами в одном
и другом случае как сходство одного растения с другим по виду их
репродуктивных органов. Но эти аналогии никогда не переносились за рамки
инертных морфологических данных: речь шла о наблюдаемых формах, основные
линии которых были соположимы, "об инактивных и константных состояниях тел,
чуждых актуальной природе функции"1. Аналогии, на которые опирается
клинический взгляд в познании различных болезней, знаков и симптомов,
относятся к другому порядку. Они "состоят из отношений, которые существуют
прежде всего между частями, образующими одну-единственную болезнь, а затем
между известной болезнью и болезнью, которую следует изучить"2. Таким
образом понятно, что аналогия есть не больше, чем относительно близкое
семейное сходство, ослабевающее по мере удаления от сущностной идентичности.
Это изоморфизм связи между элементами: она касается систем связи,
реципроктных отношений, функционирования или дисфункции. Так, трудности
дыхания есть феномен, который обнаруживается за достаточно мало
различающейся морфологией при туберкулезе, астме, болезнях сердца, плеврите,
цинге -- но доверять такому иллюзорному сходству было бы опасно.
Плодотворная аналогия, обрисовывающая идентичность симптома -- это связь,
поддерживаемая с другими функциями или с другими расстройствами: мышечная
слабость (обнаруживаемая при водянке), синюшный цвет лица (как при
непроходимости), пятна на теле (как при оспе) и отек десен (идентичный тому,
что вызывает -
__________________
1 Audibert-Caille, Memoire sur l'utilite de l'anologie en
medecine (Montpellier, 1814), p. 13.
2 Ibid., p. 30.
157

ся накоплением зубного камня), образуют констелляцию, где
сосуществование элементов обрисовывает функциональное взаимодействие,
свойственное цинге1. Это аналогия данных связей, которая позволяет
идентифицировать одну болезнь в серии болезней.
Но более того: внутри одной и той же болезни и у одного больного
принцип аналогии может позволить очертить в своем единстве особенности
болезни. Врачи XVIII века пользовались и злоупотребляли, после концепции
симпатии, понятием "осложнение", которое позволяло всегда обнаружить
болезненную сущность, поскольку могло избегнуть в проявляющейся симптоматике
того, что, противореча истинной сущности, трактовалось как интерференция.
Так, желудочная лихорадка (горячка, головная боль, жажда, повышенная
чувствительность в области эпигастрия) оставалась в согласии со своей сутью,
когда она сопровождалась истощением, непроизвольной дефекацией, слабым и
неравномерным пульсом, затруднением глотания: это случалось, когда она была
"осложнена" адинамической лихорадкой2. Неукоснительное следование аналогии
должно позволить избегнуть такой произвольности в разделениях и
группировках. От одного симптома к другому, в одной и той же патологической
совокупности, можно обнаружить некоторую аналогию в связях с вызывающими ее
"внешними или внутренними причинами"3. Например, для желчной перипневмонии,
которая многочисленными нозографами превращалась в сложную болезнь: если
замечалась гомология связи, существующей между "желудочностью" (влекущей за
собой
__________________
1 С.-А. Brulley, De l'art de conjecturer en medecine (Paris,
1801), p. 85--87.
2 Ph. Pinel, Medecine clinique, p.78.
3 Audibert-Caille, loc. cit., p. 31.
158

пищеварительные симптомы и эпигастральные боли), раздражением легочных
органов, называемым воспалением, и любым дыхательным расстройством, то
симптоматологически различные сектора, обнаруживающие как бы различные
болезненные сущности, позволяли, тем не менее, придать болезни ее
идентичность -- а именно, сложную фигуру в связанном единстве, а не
смешанную реальность, образованную пересекающимися сущностями.
3. Восприятие повторяемости.
Медицинское знание может обрести достоверность лишь пропорционально
числу случаев, в которых оно выдержит испытание: эта достоверность "будет
полной, если она будет извлечена из массы достаточной вероятности , но если
не существует строгой дедукции" достаточно многочисленных случаев, знание
"останется на уровне предположения и вероятности, оно будет не более, чем

<< Пред. стр.

страница 11
(всего 22)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign