LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 13
(всего 14)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

личности, а пределы откровения, в которых божество может проявиться, зависят от
масштаба личности, воспринимающей откровение.

* плерома — термин, введенный гностиками, обозначает “место” за пределами
пространственно-временных представлений, в котором угасают или разрешаются все
напряжения между противоположностями. — прим. ред.

Воплощение нуминозного из бесформенного и безымянного в божество с его
уникальным выражением протекает параллельно развитию человека от бессознательного
и безымянного к сознательному и уникальному.

В области Антропоса диффузное нуминозное проявляется прежде всего как
бессознательный центр, который — как в органической жизни в целом, так и, возможно,
вне ее пределов — действует как дифференцирующая, централизующая сила, придавая
форму всему живому посредством непрерывной компенсации и организации. Однако в
человеке жизненная сила всеобъемлющего бессознательного, под воздействием процесса,
который мы называем центроверсией ( centroversion), приводит к образованию нового
центра, а именно, эго. Это эго — по причинам, на которых мы здесь не будем
останавливаться — принимает образ Самости. Ему противостоит творящее божество как
полнота все в большей мере оформляющегося внешнего и внутреннего мира. Функцией
эго как центра развивающегося сознания является переживание этого сформировавшегося
божества. В конце процесса имеет место индиви-дуация, когда эго осознанно встречается
с Самостью, или, выражаясь иначе, с самим собой.

Существует смелое еврейское изречение, гласящее:

“Бог и человек в некотором смысле близнецы”. [11] Нашей дальнейшей задачей будет
попытаться установить, каким образом, по крайней мере на стадиях эволюции
мистицизма, эта двойственная природа влияет на непрерывные метаморфозы человека
мистического.




Часть II
О мистической встрече между эго и не-эго сигнализирует вторжение плероматического
уроборического элемента в сферу человеческой жизни. Или, используя обратную
формулировку, при проявлении мистического феномена эго выходит за пределы
архетипического неба и проникает в плероматическую уроборическую сферу бытия.
Подобно тому, как в каждой мандале периферия и центр взаимозаменяемы, так и здесь,
плероматический уробориче-ский элемент может рассматриваться как небесный океан,
окружающий божественное, как охватывающая сфера, или же как творческое ядро
небытия в центре человека. Говоря о мистической встрече эго и не-эго, мы можем с
полным правом воскликнуть: “Низойди, или, лучше сказать, взойди”. Экстаз и
проникновение в плероматическое небо есть по своей сути то же самое, что нисхождение
и погружение в центральный творческий источник.

Если не принимать во внимание творческих по своей природе людей, то случаи
вторжения божества — четко очерченного или бесформенного — наиболее часто
происходят в то время, когда архетипическая доминанта или, иными словами, некий
нуминозный элемент, вызывает мгновенное изменение формы эго. Как было сказано,
такие этапы и точки перехода характерны для человеческой психики; в норме они
приводят к изменению личности и параллельному изменению эго и сознания.

Мы уже говорили о том, что человек по своей природе есть человек мистический. Под
этим подразумевается, что развитие его природных стадий с их архетипическими
встречами налагает мистический отпечаток на внутреннее развитие каждого человека,
хотя он может и не знать об этом. Такое влияние имеет место в определенных кризисах
трансформации, аналогичных органическим кризисам, и определяемых регулярным
вторжением психологических факторов, или архетипов.

Попытаемся теперь охарактеризовать различные формы мистицизма в соответствии с
их отношением к этапам жизненного цикла. В этом смысле нами различается ранний, или
начальный, мистицизм, мистицизм периода расцвета ( dracomachy mysticism),
характерного для стадии зрелости, и мистицизм последнего периода жизни и смерти.
Решающим критерием тогда будет стадия эго и сознания, на которой произошло
мистическое явление, коротко говоря, эго-стадия ( ego- phase). Только на такой основ.е
можно будет дать психологическую интерпретацию и оценку индивидуального
мистического явления, но это выходит за пределы данного исследования.

Ранняя стадия мистицизма, начальный мистицизм, представляет собой мистицизм,
свойственный первобытному человеку и периоду детства. Однако, мы не можем
останавливаться здесь на деталях первобытного мистицизма — оказавшего решающее
влияние на ранние религии — или на мистицизме детского периода. Последний можно
было бы осветить лишь на базе глубинной психологии детства, но существуют только
начатки такой психологии. Тем не менее, нам известно, что детство наполнено
мистическими переживаниями. На этой стадии особенно сильно выражено господство
нуминозного и архетмпиче-ских нуминозных представлений коллективного
бессознательного, поскольку личность ребенка, открытая воздействию как внешних, так и
внутренних сил, не обладающая определенным эго и систематизированным (тем более
автономным) сознанием, полностью подвержена влиянию трансличностного мира. Таким
образом, ребенок остается рядом с источником и все же пребывает в макрокосме. Лишь
мало-помалу архетипическое переживание его мифологического самосознания доходит до
вторичного воплощения; только постепенно оно начинает соотноситься с эго и
проецироваться в окружающее пространство. 1 12]
Важные интересы и содержания этого раннего этапа развития человечества и человека
появляются в качестве мотивов в мифах о сотворении мира, как ответы на вечные
вопросы откуда и куда. Психоанализ значительно способствовал пониманию личностных
искажений (рег sonalistically distorted) содержаний данной стадии, а также их связи с
развитием ребенка. Однако личностные предубеждения психоаналитиков не позволили им
увидеть, что за проекциями ребенка в личную сферу, характерных для позднейшей стадии
эго, расположен живой мир архетипов. Но именно этот мир дает питание ребенку, и в
детстве, как и на ранней стадии развития человечества, существует мистическая общность
с “великими фигурами” коллективного бессознательного. Переживание начального
мистицизма выходит далеко за пределы индивидуального переживания архетипов.
Встреча со всеобщностью ( totality). Самостью, является существенной особенностью
детства, о чем свидетел ьствуют часто встречающиеся в рисунках детей мотивы мандалы.
Следовательно, требование отделения от Самости и развития в сторону эго, которое
цивилизация предъявляет к ребенку, представляет для него одну из величайших
трудностей.

Мы не можем останавливаться здесь на том влиянии, которое оказывает стадия
детства, с его ранними мистическими переживаниями, на последующие судьбы людей,
однако мы вновь видим, что переходные периоды жизни всегда связаны с кризисами. В
норме, эго, преображенное переживанием нуминозного, возвращается в сферу
человеческой жизни, и его перерождение сопровождается расширением сознания. Но
существует и вероятность того, что эго может поддаться соблазну нуминозного и,
согласно хасидскому выражению, “прорвать свою оболочку”. Такая катастрофа может
произойти в виде смерти в экстазе, мистической смерти, а также- принять форму
психического заболевания — психоза, серьезного невроза. Помимо упомянутых ранних
переживаний, которые наносят повреждения ядру эго и его развитию, а патологические
последствия которых могут сказаться лишь значительно позднее, можно выделить
следующие факторы, отмечающие начало наступления новой стадии: момент наступления
зрелости, расцвет жизни и климакс; для указанных периодов также типичны частые
невротические и психические нарушения.

Когда эго, преображенное мистическим переживанием, возвращается в сферу
человеческой жизни, мы вправе говорить о мистицизме, трансформировавшем
внутренний мир; но когда эго оказывается вырванным из этой сферы или само стремится
покинуть ее, или намеренно отчуждается от нее, мы вправе говорить о нигилистическом
уро-борическом мистицизме. Решающим фактором в этой ориентации является состояние
эго после своего мистического переживания. Мистика, который проходит все стадии
мистической интроверсии, доходит до небытия, однако, возвращается в творческом
состоянии — то есть с положительным отношением к миру — можно считать
представителем имманентного мистицизма. Он может жить в горах и проповедовать
небытие; но если такой мистик полагает, что способен оказывать положительное влияние
на мир, то он находится внутри сферы этого мистицизма.

В отличие от указанного типа, большое число религиозных мистиков, которые живут,
что называется “в миру” — и, возможно, даже проповедуют любовь — следует,—
вследствие того, что они отвергают мир, — рассматривать как нигилистических
уроборических мистиков. Носитель уроборического мистицизма отвергает не только мир,
но и само человеческое существо, эго, сознание; он отвергает опыт
дифференцированного, творчески сформированного мира — и вместе с ним
дифференциацию сознания, развитие личности и, следовательно, формирующую силу
творческого принципа в человеке. Антикосмическая тенденция уроборического мистика
нигилистична, поскольку в отличие от мистиков, стремящихся преобразовать мир, их
мистицизм направлен на разрушен ие. В нем творческое небытие заменяется бесконечным
чревом Ужасной Матери, засасывающим обратно новорожденного младенца, прежде чем
он начнет жить и достигнет независимости. В природе творческого принципа заключено
стремление позволить миру сформироваться, повести бессознательное к сознанию,
безымяннное — к индивидуальности. Центроверсия |131 как эффективная сила
неизвестной, творческой Самости выводит эго и сознание из бессознательного: только
вызвав раскол и дифференциацию, эго-сознание может героически противостоять
внешнему и внутреннему мирам; доказав свою силу, оно начинает их синтезировать и
интегрировать. Иными словами, самой природе творческого принципа свойственно
развиваться ( to progress) от уроборической мировой системы, не имеющей ни эго, ни
сознания, к космосу, антропоцентрически упорядоченному вокруг эго-сознания. В
течение этого творческого процесса утверждаются не только мир и человек, но также эго
и исторический процесс во времени; ибо развитие подразумевает историю, как для
индивида, так и для коллектива.

Уроборический мистик все отвергает, не сознавая, что тем самым он отрицает сам
творческий принцип. Психологически он остается на предшествующей рождению
уроборической стадии, в “совершенстве” бессознательного, существуя в виде зародыша,
находящегося на уровне, предшествующем появлению мира, эго и сознания. Лелея в
своем сознании образ воображаемого рая, такой мистик отвергает реальный мир. Эта
предшествующая рождению плероматическая стадия уробороса оказывается столь
привлекательной, поскольку предлагает райское блаженство, которое испытывают еще не
рожденные. Психологически она соответствует ситуации, в которой уже отсутствует
напряжение между сознанием и бессознательным, или, вернее, еще не присутствует.
Несомненно, что из напряжения между сознанием и бессознательным возникает энергия
всей психологической жизни и всех осознанных переживаний. однако, подобно знанию
добра и зла. она является источником всех сомнений и страданий.

Называя уроборического мистика инфантильным существом, мы всего лишь
описываем психологическое состояние. Он жаждет вернуться, быть втянутым в
материнское чрево. Его единственное желание — уничтожить творческий принцип,
создающий форму, порождающий конфликты и страдания, и достигнуть блаженного
состояния. перестав существовать в божественном чреве небытия. В уроборическом
мистицизме страх интроверта перед миром и неспособность жить в нем превращаются в
аскетическое отклонение мира: он проецирует свою худшую, экстравертную сторону на
образ мира, обладающий всеми качествами преисподней, мира, подвластного дьяволу.
Уроборический святой и гностик, фактически, живут в забытом Богом мире, мире,
отчужденном от Бога. Поскольку они не могут осознать свою темную сторону, аниму, они
не способны также испытать переживание творческого божества, ибо Бог-тень и Бог-
анима неразрывно связаны с Богом-создателем; они являются его дьявольским и женским
аспектами. Взамен эти святые мужи проецируют подавленную тень и аниму на мир,
который они отдают дьяволу или майе (тауа)*. Поскольку они не готовы принять
творческие и глубокие элементы божества, они объявляют мир павшим, виновным,
впавшим в соблазн, обманутым и испорченным. Эти святые не понимают, что жизнь и
творение должны происходить при наличии полярности, когда наряду с богом
допускается существование дьявола, зла, вины, греха и смерти. Соответственно, они
представляют предшествующее рождению плероматическое состояние как единственно
истинно сущее и стремятся уничтожить эго посредством мистического процесса
растворения, через Уроборический инцест. Они стремятся не к интеграции противоречий,
лежащих в основе творческой жизни, а к разложению и регрессии. В конечном анализе
они рассматривают творение и творческое как заблуждение, и, полностью не принимая
его, считают себя мудрее Творца.
*здесь: иллюзии, обману, —прим. ред.

Большое число уроборических мистиков принадлежат к категории мистиков низкого
уровня, то есть, это люди с патологическим или фрагментарным, примитивным или
неустойчивым эго. Применительно к ним такие понятия, как овладение, экстаз, инфляция,
депрессия или психоз не означают победу нуминозного над зрелым эго или над
выдающейся всеохватывающей ( total) личностью. Даже мистик высокого уровня может
пострадать при попытке интегрировать свои переживания глубинного. Мистика низкого
уровня определяет низкий уровень его сознания, а не всеобъемлющий характер
нуминозного. Поэтому среди уроборических мистиков мы часто обнаруживаем людей с
психопатическим эго, тогда как преобразующий мистицизм предполагает значительное
развитие эго и заметную тенденцию к интеграции личности.

Уроборический мистик, сам того не сознавая, находится под властью того архетипа,
который он наиболее активно отвергает и которого больше всего боится, а именно,
архетипа Ужасной Матери. Мы не будем рассматривать здесь феноменологию такой
ситуации. Но именно пожирающий, разлагающий, ослабляющий и дьявольски хитрый
образ (рассматриваемый, несомненно, как женский) одолевает его изнутри. Кажущийся
поворот лицом к Богу, а спиной к миру отражает тот факт, что он зациклен ( fixed) на
начальной ситуации. За враждебностью к миру различается его кастрация Великой
Матерью; то, от чего он бежит, наступает на него изнутри.

Мы так подробно остановились на указанном типе мистика, поскольку его часто и
несправедливо считают мистическим человеком вообще; а также по той причине, что
противопоставление последнего уроборическому мистику поможет понять другие типы
мистицизма, краткий обзор которых приводится далее.

То, чего уроборический мистицизм пытается избежать, играет решающую роль в
мистицизме периода зрелости (драконоборчества): принятие жизни в этом мире.
Поскольку жизнь, сопровождающаяся расщеплением и конфликтами. носит творческий
характер, она здесь утверждается. Основополагающий психологический факт,
заключающийся в том, что система эго-сознание отделилась от Самости и полноты
психического, и достигла независимости, проецируется теологически на миф об уходе
человека от Бога и выходе мира из первоначального состояния. Подобная доктрина,
несомненно, представляет некую истину, однако это истина чисто педагогическая и
предварительная, иначе говоря, истина не слишком глубокая. Действительно, автономия
эго всегда сопряжена с опасностью, но одновременно она дает человеку возможность
развиваться, ибо только она позволяет реализовывать “подобие” человека и Бога в
творчестве.

Достижение независимости эго и систематизированного сознания означало бы уход от
Самости, если бы такое развитие не было обусловлено необходимостью и волей
творческой Самости. В действительности, не греховное эго человека покидает
божественную Самость, совсем наоборот, именно Самость предоставляет человека его
собственным ресурсам. Обратимся к словам Баал-Шем-Това, которыми он завершает
комментирование библейских слов “Ной ходил с Богом”: “Итак, когда Отец покинул его,
Ной знал: Это для того, чтобы я научился ходить” [14]. Воссоединение с Самостью, то
есть индиви-дуация, возможно только в том случае, когда вместо регрессивного
растворения эго полностью исполнит предначертанную ему роль.

Эго готово сражаться с драконом только после принятия расщепления и конфликта в
мире, а также парадоксального характера жизни в нем. В отличие от фальшивого монизма
враждебного миру уроборического мистицизма, такой мистицизм предполагает дуализм,
приспособление к полярности; только это позволяет вести сознательную жизнь и делает
возможным этическое существование.

Важной особенностью периода драконоборчества, особенностью. также составляющей
содержание ритуалов инициации при вхождении в зрелый возраст, является союз эго с
“высшим мужем”, с божеством или предком. Именно этот союз устанавливает
“божественную природу” героя в качестве предпосылки и следствия борьбы с драконом.
Кульминация в мифе о герое и возрождении происходит во время мистической встречи
между эго и Самостью, после которой высвобождается божественно усилившееся эго, эго,
которое само стало нуминозным и, пребывая в этом состоянии, смело выходит на битву с
жизнью. Однако такая ситуация осознания своей малости среди гигантов не доказывает,
что мир неупорядочен или разрушен, или что им управляет закон демиурга. В задачу
героического эго как раз и входит проявить себя Давидом в присутствии Голиафа
и,несмотря на объективное превосходство сил жизни, осознать себя богоподобным
центром мира, вместилищем творческого принципа. Творчески преобразовывая мир,
героическое эго доказывает, что нуми-нозное пребывает не только в человеке как
Антропосе, но и в богоподобном эго, носителе творческого установления различий и
принятия решений.

Только ответив на брошенный ему вызов, устояв под воздействием повышения
напряжения, между эго и Самостью, может человек уподобиться Богу. В том, чтобы нести
крест этого напряжения состоит одна из задач героического эго. Только придерживаясь
собственной позиции, расширяя сознание и личность, эго может создать условия для
более значительного проявления не-эго и мира. Именно благодаря эго и его героической
решимости все сильнее проявляется творческое нуминозное.

Нам необходимо понять героический мистицизм во всем его объеме, чтобы осознать,
что он означает для развития человечества. Все творчество носит мистический характер,
ибо индивид приобретает способность к творчеству исключительно через встречу с
нуминозным, творческим пространством в сфере психического. Однако, поскольку
творческое представляет собой формирующее и генерирующее мир начало, оно глубоко
утверждает мир.

Героический мистицизм является мистицизмом призвания, мистицизмом, который
формирует и преобразовывает мир. Поэтому не имеет большого значения, в какой сфере
произошла встреча — в религиозной или художественной, в виде направленного вовне
действия или внутренней метаморфозы личности. Герой всегда — Великий Индивид,
великий потому, что он осознает в себе подобие творческого Антропоса Богу. Поэтому
король, как прототип Великого Индивида и героя, наделяется атрибутами
архетипического канона творчества (Новый год, коронация, драконоборчество). Отсюда в
героическом мистицизме, обновлении мира и основании королевства распространены
символы творческой миссии, а мир и история представляют собой места проявления
нуминозно-го, того нуминозного, которое преобразует своего избранника посредством
откровений и мистических встреч и через них обновляет мир. Уже было сказано, что для
проявления нуминозного, характерного для высшей стадии внутреннего мистицизма,
необходимо устойчивое эго и устойчивое сознание. Может показаться, что говоря так, мы
исключаем из высшего мистицизма большое число тех мистиков, которые обычно
рассматриваются как преимущественно природные мистики ( mystics par excellence), и
относим их к классу уроборических мистиков. Если бы дело обстояло таким образом, то
весь наш анализ был бы сведен к абсурду. В действительности, однако, вопрос гораздо
сложнее.
Экстатический мистицизм отрицания ( via negativa) — независимо от того, имеем мы в
виду индийских йогов, буддистов, католический мистицизм Св. Терезы или мистицизм
молитв и медитаций Каббалы — не является уро-борическим мистицизмом в том смысле,
который нами подразумевается; психологически мистики этого типа принадлежат к
высшей стадии героического мистицизма (хотя сами они часто придерживаются иной
точки зрения). Медитативный, акосмический мистицизм, ведущий в небытие —
независимо от того, называется ли оно божеством, пустым пространством или нирваной
— ни в коем случае не представляет регрессивный процесс, в котором растворяется эго.
Сами мистики в своих рассказах часто ошибочно придерживаются такой точки зрения, к
которой их подталкивают переживания при отходе от старых позиций эго. Однако легко
показать, что напряженный путь высокого мистицизма на этой стадии, в отличие от
мистицизма низкого уровня, всегда подготовлен укреплением эго, а не пьяным
разложением и помутнением сознания. Сущность акосмического экстаза состоит не в
приятном растворении эго, как в уроборическом мистицизме, а в крайнем напряжении эго,
которое, от стадии к стадии, проносит борьбу героя с драконом и таким образом выходит
за пределы старой личности. Характерно, что для подготовки к этим формам высшего
мистицизма используются аскетические ритуалы и жесткие этические установки. Как и в
ритуалах инициации при достижении зрелости и в мистериях, вышеуказанные средства
используются для укрепления эго, являясь составной частью постоянных мер,
содействующих тому, чтобы эго следовало своим внутренним путем, сопровождающимся
усилением проявлений нуминозного.

Даже тогда, когда на вершине пути привлекательная сила архетипической Самости
становится доминирующим небытием, а переживание мистика своей пассивности
определяет активность божественного, мистик ошибается, предполагая, что он разрушил
свое эго. Дойти до этого конечного состояния можно только через экстремальную и
постепенно усиливающуюся активность эго. Чтобы преодолеть гравитационное поле,
прикрепляющее эго к сознанию — чтобы пройти нуминозное архетипическое поле,
окружающее небытие у самой сердцевины нуминозного и оказывающее сопротивление
эго — требуются огромные усилия эго и сознания. Описанный мистический внутренний
путь может привести к успеху только при усиленной концентрации воли и личности. И
как бы парадоксально это ни звучало, сказанное означает, что эго должно наращивать
свой заряд энергии, чтобы самостоятельно осуществлять свою отсрочку или фиксацию
(suspension) и перемещение (transposition).

Насколько я, как непрофессионал, могу судить, мне представляется, что йога особенно
подходит для иллюстрации данной ситуации. Рассказывая нам о своем стремлении к
состоянию сверх-сознания, мистики, по-видимому, подтверждают наше утверждение,
согласно которому их мистицизм состоит не в растворении эго и сознания, а в достижении
преобразованного сознания, центром которого является уже не эго, а Самость, вокруг
которой располагается или гравитирует ( gravitates) эго. Эту ситуацию можно понять по
аналогии с индивидуацией. В хорошо известной психологам ситуации мы имеем дело с
расширившимся, но не растворившимся сознанием. Тем не менее, эго в значительной
мере отказалось от своей автономии в пользу Самости, которая теперь становится
управляющим центром.

Мы здесь ничего не можем сказать о психологии эго на последней стадии высокого
мистицизма; просто, как нам представляется, важно отметить, что, с точки зрения
героического мистицизма, исчезает различие между мистицизмом бесконечного и
мистицизмом личности. Даже те состояния высокого экстатического мистицизма, которые
вначале принимают форму бесконечного мистицизма, достигают кульминации в личном
мистицизме и в трансформации личности, а также в повышении творческой активности в
мире.

Ввиду того, что творческая деятельность высоких мистиков в столь сильной степени
направлена внутрь, можно было бы поставить под сомнение возможность говорить об их
творческой деятельности в мире. Однако, не следует забывать, что пересмотр догм
придавал этим мистическим переживаниям враждебную миру окраску и приводил к
отвергающим мир формулировкам, которые совсем не соответствуют истинной природе
высокого мистицизма. Не только героический характер их усилий, но и цели, к которым
они устремляются, показывают, что этих мистиков нельзя причислять к уроборическим
нигилистам. Существует хасидское выражение, которое с непритязательной простотой
решает эту проблему. Об одном известном раввине сказано, что он является
“праведником, носящим шубу”. Объяснение гласит: “Один человек покупает шубу,
другой покупает дрова. Какова между ними разница? Первый хочет согреть только себя,
второй хочет согреть и других” |15].

Неправильно смешивать индивидуацию с такой ложной праведностью; неправильно
также считать подлинным враждебное отношение высоких мистиков к миру. В
действительности преобразующий мир, то есть, творческий аспект всегда присутствует у
высокого мистика. Обязательное самопожертвование, которое имеет силу закона в
высоком мистицизме, подразумевает, что мистик должен обучать, писать, устраивать
школы. Иными словами, такой мистицизм рассматривает себя в качестве пути к спасению
человечества. Там, где такая деятельность имеет место, мы имеем дело с мистицизмом
героя, стремящегося придать миру новый облик своим творческим возрождением. И хотя
иудейский мистицизм стремится, например, “воссоздать” павший мир, поднять его до
первоначального блаженного состояния, отрицательный аспект (концепция павшего мира)
играет менее важную роль, чем намерение этого мистицизма воссоздать и обновить мир.
Поскольку в данном кратком очерке нет возможности описать все приключения эго при
мистической встрече с нуминозным и в архетипической ситуации героической битвы, мы
не сможем обсудить здесь весьма важное событие, так называемый “священный брак” или
гиерогамию, и ту роль, которую он играет в борьбе с драконом. Это психологический
источник любовного мистицизма во всех его формах. В процессе возрождения героя
мистическая встреча эго с творческим нуминозным началом приводит к появлению
нового героя посредством “высшего союза”. На этой стадии имеют место бесчисленные
формы отношений в мистическом священном браке, однако мы не можем обсуждать ни
мужские формы мистицизма, связанного с невестой, когда эго полностью
идентифицирует себя с анимой, душой, в присутствии нуминозного, ни соответствующие
явления среди мистиков-женщин. Здесь мы обнаруживаем всевозможные формы
архетипического секс-символизма. Мистик-мужчина может встретиться с мужским
нуминозным элементом с женской установкой ( in a female attitude) или с женским
нуминозным элементом с мужской установкой; это справедливо и для женщины-мистика.
Формы мистических встреч с нуминозным особенно многочисленны в любовном
мистицизме. По самой своей природе эротический символизм союза противоположностей,
характерный для любовного мистицизма священного брака, следует считать составной
частью встречи эго и божества, которая, как уже было сказано, является важной приметой
мистического. Это противостояние эго и нуминозного начала разрешается только на
конечной стадии, когда трансформация всей личности, включая эго, начинает преобладать
над союзом противоположностей, характерным для драконоборческой стадии.

Для мистиков высшей стадии наиболее важным моментом является творческое
обновление, то есть, порождающие жизнь последствия мистического переживания.
Поэтому на этой стадии мистической любви смерть следует рассматривать скорее как
регрессию и поражение, если личность не приложила все силы, чтобы противостоять
разрушающим тенденциям нуминоза. Не играет роли, является ли эта тенденция в виде
дьявольского искушения, соблазна демонической силы или в какой-либо иной форме.
Основной парадокс жизни состоит в том, что одна и та же вещь, рассмотренная с позиций

<< Пред. стр.

страница 13
(всего 14)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign