LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 8
(всего 10)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

166 Derrida, cit., pag. 299.
167 Ibidem, pag. 302.
168 Ibidem, pagg. 303-315.
169 Ibidem,pag 295.
170 Ibidem, pag. 339.
349
VII.3.
У Деррида пышным цветом расцветает то, о чем с меньшей метафизической проницательностью и с большим уклоном в сторону психоанализа писал Ж. Б. Понталис, комментируя некоторые работы Лакана: фрейдовское открытие состоит в децентрации, оно не подме­няет бывший центр, абсолютный субъект, становящийся чистым фан­томом, и не пытается то, что предстает как обманчивое, подтвердить какой-то иной Реальностью; сознание растворено в процессе выра­ботки смыслов, и смысл, вместо того чтобы навязывать себя как некая поддающаяся определению реальность, предстает перекличкой при­ходов и ухода, уверткой и ухмылкой... "Если непосредственный опыт сразу поставляет нам какие-то значения, то это еще ничего не говорит об их подоснове, не снабжает нас той сетью, в которую мы могли бы их поймать..." 171. Человек изначально угодил в неведомую ловушку, и курс психоанализа вовсе не предполагает восстановления "истинно­го" субъекта, он лишь показывает, "что истина не расположена в каком-то месте, ее нет ни у психоаналитика, ни у пациента, ее нет даже в их взаимоотношениях: у истины нет ни места, ни формулы 172. "Че­ловек незрел вовсе не из-за природной ущербности, он — извечная недохватка, прирожденно перезрелый, и вот в этой-то витальной beance рождаются его желания, швыряющие его в историю, которая состоит из пустот, разрывов и конфликтов" 173. Таким образом, уроки Фрейда это уроки трагического, и оптимизм американского психоа­нализа, старающегося снова включить призрачное "я" в систему норм общественной жизни во имя его благосостояния, извращает самый дух фрейдовского учения, видящего в психоаналитической терапии воспитательную процедуру, которая помогает понять наше существо­вание как бытие-к-смерти. И в этом смысле выводы, извлеченные из лакановского учения, совпадают с тем, что написано на тех страницах "Бытия и времени", где говорится о "предваряющем решении". Пси­хоанализ живет под знаком смерти.
И если в дальнейшем в отличие от Хайдеггера для психоаналитика изначальная beance обретает все более физиологические очертания, то для наших выводов философского свойства это не имеет особенного значения.
VII.4.
Но самое важное как раз то, о чем Деррида в своем прочте­нии фрейдовского текста судит с безнадежной проницательностью: в тот миг, когда эта воплощенная незадача, субъект, замечает, что он
171 J. В. Pontalis, Арrus Freud, Paris, 1965, pagg. 52-53
172 Ibidem, pagg. 75
173 Ibidem, pag. 80.
350
вовлечен — пишет ли он, говорит ли — в игру намеков и умолчании, что он оплетен цепью символов, сознание этого не помогает ему выйти из игры. Мы уже знаем: никакого метаязыка Другого нет — и значит, не может быть никакого трансцендентального обоснования отношений субъекта с бытием, о котором он говорит. И у Фрейда его тоже нет, и это становится совершенно ясно (хотя он и строил свое исследование как ряд метафор, сквозь которые просвечивали смутные образы письма, сложных машин, ходьбы) из тех последних цитат из "Толкования сновидений" (Traumdeutung), приведенных Деррида: фрейдовские метафоры и метонимии, используемые им при описании нейронной структуры памяти, всегда означают пенис, коитус, влече­ние к матери.
И это могло бы послужить предостережением тем, кто все еще воображает, что он занимается выявлением последних структур: по­вествуя о них, вы всегда повествуете о чем-то другом, и уж во всяком случае вам не удается их обосновать, потому что язык, с помощью которого вы намереваетесь это сделать, это тот самый язык, чью ложь и должны были разоблачить структуры.
И тогда лучше понимаешь, что так раздражает критику феномено­логического толка, и отчего она задает ликвидаторам структурализма вопросы, которые последним кажутся лишенными смысла. Именно такая история и произошла с полемикой, развернувшейся вокруг книги Мишеля Фуко "Слова и вещи" 174.
VII.5.
Действительно, у Фуко нашумевшая и неверно истолкован­ная "смерть человека" совершенно очевидно предполагает отказ от трансцендентального обоснования субъекта и, следовательно, осо­знание того факта, что направления Гуссерль — Сартр, с одной сто­роны, и Ницше — Хайдеггер, с другой, совместимы только в узко определенном смысле. Но что любопытно, так это то, что (вопреки первоначальному впечатлению) сделав выбор в пользу направления Ницше — Хайдеггер, предполагающий ликвидацию структурализма, автор на протяжении всей книги только тем и занимается, что разра­батывает структурные решетки в разительном противоречии со свои­ми публичными декларациями о непричастности структурализму.
Задачи Фуко очевидны: начертить некую карту археологии гума­нитарных знаний от их возрождения до наших дней, в которой он выявляет некие "исторические априори", эпистему той или иной эпохи, "конфигурации, лежащие в основе различных форм эмпиричес-
174 Ср., например, критические замечания Эцио Меландри в "Lingua e Stile", II, l
351
кого знания , то. что делает возможным формирование знании и теории...175.
Для символического универсума средневековья и Возрождения (Ренессанс у Фуко сохраняет многие черты средневековья) идея сход­ства имеет решающее значение; характерная для восемнадцатого века идея представления, базирующаяся на вере в то, что порядок языка вторит порядку вещей, позволяет классифицировать существа по осо­бенностям внешнего вида; наконец, в XIX веке понимание жизни, труда и языка как энергии привело к тому, что генетическое описание сменило таксономическое, на место формального описания пришла органическая витальность, место представления заняла творческая активность, вследствие чего бытие того, что представлено, не вмеща­ется в рамки представления 176. И тогда возникает проблематика ис­токов, человек становится проблемой для себя самого как возможнос­ти бытия вещей в сознании, ему открывается завораживающая бездна, в которую его увлекает жажда трансцендентальных обоснований. Что касается наук, изучающих те сферы, в которых нечто отличное от человека так или иначе конституирует и предопределяет его: психоло­гии с ее диалектикой функции и нормы, социологии, противопостав­ляющей конфликт и правило, — всего того, что относится к изучению мифов и литературы, осуществляемому под знаком оппозиции значе­ния и системы, то, в конечном счете, речь в них идет о соотнесении сообщений и кодов, правила которого заимствуются у двух наук, чей предмет перекрывает собой прочие, у этнологии и психоанализа, ко­торые как раз и изучают системы глубинных детерминаций, коллек­тивных и индивидуальных, являющихся фундаментом для всех ос­тальных оппозиций.
Но Фуко неизменно отказывается от обоснования используемых им структурных решеток. Посмотрим, например, как описываются оппозиции, к которым сведены различия (рассматриваемые как пере­становки) между утилитаристами и физиократами XVIII столетия:
"Утилитаристы основывают на артикуляции обменов приписы­вание вещам определенной стоимости, в то время как физиократы именно богатством объясняют формирование стоимости. Но и у тех и у других теория стоимости, как и теория структуры в естественной истории, связывает приписывание с формированием" 177.
175 Michel Foucault, Le parole e le cose, cit., pagg.1-12. (Фуко М Слова и вещи. М., 1994. С. 34-35.)
176 Ibidem, pag. 259.
177 Фуко М., ук. соч. С 228.
352
Иными словами, у утилитаристов артикуляция (стихийное форми­рование потребностей и способов их удовлетворения) объясняет ат­рибуцию (наделение стоимостью), у физиократов наоборот, атрибу­ция (наличие естественной стоимости) объясняет артикуляцию (систе­му потребностей). Как видим, перед нами некая структура, объясняю­щая две разные идеологические позиции с помощью одной и той же комбинаторной матрицы. Читатель может думать, что эта структур­ная решетка извлечена из контекста классической эпистемы и, стало быть, предъявлена как данность мышлением изучаемой эпохи.
Однако ниже, объясняя переход от классической теории познания к гносеологии XIX века, Фуко пишет следующее:
"Таким образом, условия возможности опыта ищут в условиях возможности объекта и его наличия, тогда как трансцендентальная рефлексия отождествляет условия возможности объектов опыта с воз­можностью самого опыта" 178.
Здесь, как и в первом случае, одна и та же матрица открывает возможность двух разных способов обоснования истинности фило­софского дискурса. Но если в одном случае структурная решетка может считаться инфра-эпистемной, она словно открывается навстре­чу тому, кто ищет глубинные основания мышления классической эпохи, то в другом — перед нами решетка, которая, позволяя связать обе эпохи, носит откровенно трансэпистемный характер. И если она открывается исследователю, она тоже данность или она постулирова­на, ибо представляет собой удобный инструмент для объяснения фак­тов? Ответ на этот вопрос для Фуко не очень важен, он им так же мало интересуется, как и обоснованием используемых наукой решеток, а равно его не заботит внятное разъяснение того, обладают ли решетки, поставляемые этнологией и психоанализом, трансцендентальным или онтологическим статусом, в свою очередь позволяющим обосновы­вать решетки наук. А если у него поинтересоваться, что он думает по этому поводу, Фуко скажет, что пресловутые решетки ему явились в тот миг, когда он вопрошал историческую ситуацию, и он ими вос­пользовался, и нет никакой нужды в том, чтобы придавать им тот или иной гносеологический статус. И он будет прав, ведь вся его книга представляет собой не что иное, как обвинительный акт безуспешной попытке современного человека разработать трансцендентальные обоснования познания.
Итак, в свете вышесказанного ответ не составит труда, особенно если повнимательнее перечитать начальные страницы книги.
"Итак, между уже кодифицированным взглядом на вещи и рефлек­сивным познанием имеется промежуточная область, раскрывающая порядок в самой его сути: именно здесь он обнаруживается, в зависи-
178 Ук. соч. С. 269-270.
353
мости от культур и эпох, как непрерывный и постепенный или как раздробленный и дискретный, связанный с пространством или же в каждое мгновение образуемый напором времени, подобный таблице переменных или определяемый посредством изолированных гомоген­ных систем, составленный из сходств, нарастающих постепенно или же распространяющихся по способу зеркального отражения, органи­зованный вокруг возрастающих различий и т. д. Вот почему эта про­межуточная" область в той мере, в какой она раскрывает способы бытия порядка, может рассматриваться как наиболее основополагаю­щая, т. e. как предшествующая словам, восприятиям и жестам, пред­назначенным в этом случае для ее выражения с большей или меньшей точностью или успехом (поэтому эта практика порядка в своей пер­вичной и нерасчленяемой сути всегда играет критическую роль), как более прочная, более архаичная, менее сомнительная и всегда более "истинная", чем теории, пытающиеся дать им ясную форму, всесто­роннее применение или философскую мотивировку. Итак, в каждой культуре между использованием того, что можно было бы назвать упорядочивающими кодами, и размышлениями о порядке располага­ется чистая практика порядка и его способов бытия" 179.
Подставьте вместо "порядок в самой его сути" "бытие как источ­ник всякого порядка" — и вы в который раз получите позицию Хай­деггера. Вот потому-то Фуко и не обосновывает структурные решет­ки, которыми пользуется: в процессе предпринятого им истолкования эпохальных событий бытия они предстают ему как способы, в кото­рых в разное время самовыражается бытие, и которые опознаются благодаря связывающему и разделяющему их родству, при этом ни одна из укорененных в бытии решеток не в состоянии определить его раз и навсегда, а равно сама не может быть обоснована действием какого-либо известного и предсказуемого механизма.
VIII. O последнем прибежище Отсутствия...
VIII.1.
И при всем при этом структурами пользуются так, словно с их помощью можно объяснить все, и очевидный пример тому — Фуко 180. Так что же происходит с этим мышлением, так откровенно заявившем о своем выборе и все еще, однако, обеспокоенным посто-
179 Там же С. 33-34.
180 Ср. в связи с этим Un positiviste desespere ("Отчаявшийся позитивист") Silvie Le Bon, in "Les Temps Modernes", gennaio 1967) Более обстоятельный анализ ibidem, Michel Amiot (Le relativisme culturalute de M F) ("Культурологический релятивизм Мишеля Фуко")
354
янным расхождением собственных деклараций с собственными дей­ствиями?
И снова наиболее убедительный ответ мы находим у Деррида в заключительной части "Письма и различия", которая называется "Структура, знак и игра в дискурсе гуманитарных наук"181. Уроки Ницше и Хайдеггера, преподанные ликвидаторам структурализма, заключались в том, что никакое "присутствие" (ousia) не исчерпывает всего богатства проявлений бездонной безначальности. Но даже тот, кто вплотную подошел к пониманию этого, не в состоянии отказаться от структурных решеток, все еще полагая — полагая позитивистски, механистически, безнадежно эмпирически, — что они ему сгодятся как опора для рассуждения о вещах. Самым показательным примером такого противоречия для Деррида становится Леви-Строс. То, что Леви-Строс в итоге своего творческого пути придет к заключениям, о которых мы говорили, разбирая Лакана, уже было видно из проведен­ного нами анализа его текстов. Все анализы мифов, а равно всякое изучение систем родства, призваны вернуть продуктам культуры их природное достоинство, которое в свой черед помогает понять, отку­да берутся структуры. Но пытаясь решить проблемы в рамках оппо­зиции "природа — культура", сталкиваясь с феноменом, который, судя по всему, принадлежит сразу обоим порядкам, например, таким, как универсальный запрет инцеста, Леви-Строс обращает внимание на некий необъяснимый остаток, на непрозрачность системы; он не отваживается думать, что это нечто изначальное, предшествующее всякому различению и истолкованию, и это нечто надлежит отодви­нуть в область неосмысляемого, коль скоро немыслимое это то, к чему мы ближе всего онтологически и в чем нам надлежит обитать, стараясь не спугнуть то, что не дает себя поймать.
Однако Леви-Строс (и разве не о том же говорили и мы?) вечно колеблется между исследованием объективных структур и убеждени­ем в том, что эти структуры представляют собой не что иное, как удобный с методологической точки зрения инструментарий. Само собой, для Деррида такой наивный операционизм равнозначен при­говору, изначально осуждающему предприятие на поражение. Да и сами мы, видя, каковы крайние выводы "философского структурализ­ма", разве не признали провал конститутивной чертой операционизма? Провал, который, как подчеркивает Деррида, как раз и состоит в том, чтобы "держать в качестве рабочего инструмента то, чья пригод­ность на эту роль как раз и оспаривается", но на что — добавим мы — неизменно полагаются при обосновании самой пригодности. Леви-
181 Ит перевод в журнале "Portico", febbraio 1967
355
Строе напоминает, что "анализ мифов нескончаем, и ему нельзя по­ложить пределов, нет никакой потаенной единицы мифа, которую нельзя было бы по ходу дела разложить на более мелкие Темы убега­ют в бесконечность, как лучи, исходящие из некой точки, которая не может не быть воображаемой", и так и должно быть, ведь дискурс мифа, как и дискурс бессознательного, представляет собой нескончае­мый метонимический перенос, в котором одна иллюзия отсылает к другой и вместе они суть метафора центра, который отсутствует И все же, подчеркивает Деррида, "у Леви-Строса нет ни одной книги или сочинения, которые не преподносились бы как результат практичес­ких исследований, который можно дополнить новыми фактами или опровергнуть" Так, составление какого бы то ни было перечня эле­ментов, который структуралист, будь он лингвистом или этнологом, способен уточнить только после того, как разработает структуру со всеми ее комбинаторными возможностями, — занятие и невозможное и бесполезное Невозможно оно потому, что теоретически число этих элементов бесконечно и, стало быть, гипотеза должна предусматри­вать структурную целостность, которая выверяется шаг за шагом в ходе самого исследования, и в таком случае это методологический подход А бесполезно оно потому, что эта целостность как таковая не существует, она существует только виртуально, и, значит, нет никакой нужды придавать ей реальный статус Леви-Строс не знает, что вы­брать, невозможность или бесполезность, и поступает как эмпирик, обращаясь эмпирически с тем, что области эмпирического не принад­лежит Деррида пишет "Итак, если в приведении к целостности нет больше смысла, то это не потому, что поле безгранично и не может быть охвачено никаким конечным дискурсом, но потому, что такова сама природа поля , которое убегает всякого обобщения, ведь на деле это поле оказывается полем игры, где в пределах замкнутой системы осуществляется непрестанный процесс подмены", потому что "у него нет чего-то, что можно было бы понимать как центр, который заведует всеми этими подстановками" Так Деррида возвра­щается к Лакану, а от Лакана вместе с Хайдеггером снова к Ницше
VIII.2.
Теперь понятно, почему Леви-Строса так затрудняет реше­ние спора истории со структурой дело в нежелании признать вирту­альный характер тех начал, в которых рождается обосновываемая этой виртуальностью история, и в стремлении опереться на некую вневременную структуру, хотя она и не кладет начала истории и упраздняет время Структура — это Присутствие, которое растягива­ется вдоль времени, оставаясь неизменным, напротив, Начало оказы-
356
вается отсутствием, не имеющим ничего общего ни со временем, ни с историей, но потому-то и позволяющим им быть.
"Игра разрушает присутствие". С другой стороны, "поворот к утраченному или невозможному присутствию отсутствующих начал, вся эта структуралистская тематика распавшейся целостности являют нам печальный, тоскливый, пристыженный, руссоистский лик игры, в го время как ницшевское радостное приятие игры, его открытость грядущему, приятие мира, в котором знаки не лгут, но и не вещают истин, мира без истоков, открытого всем истолкованиям, — все это могло бы стать другим ее ликом" 182.
Деррида хорошо понимает, что сегодня еще рано решать спор этих двух направлений. В глубине души он равно оправдывает и бесхит­ростные колебания Леви-Строса, и много более осознанные злокоз­ненные сомнения Фуко. Во всяком случае, различение и взаимоисклю­чение этих возможностей (наличие обеих, при том что никакое реше­ние не гарантировано, только одна из характерных черт нашей эпохи) окончательно ликвидирует структурализм как философию.
VIII.3.
Но разве этих неустраненных сомнений нет и у Лакана? Разве не очевидна его попытка обосновать структуру детерминации бинарным кодом и в то же самое время ликвидировать какую бы то ни было структуру, гипостазируя отсутствие, которое разводит в про­странстве два утверждения любой бинарной коммуникации?
Замечания Деррида по поводу игры помогают разрешить эго оче­видное противоречие, а также осознать, почему у Лакана время от времени возникает недоверие к самому понятию кода.
Вспомним, что было сказано о коде в А.1 IV. Накладываясь на равновероятность источника информации, код призван путем внесе­ния некоторых правил ограничить сферу возможных событий. Код — это система вероятностей, сужающая изначальную равновероятность. Фонологический код осуществляет выбор нескольких десятков зву­ков, организуя их в жесткую абстрактную систему оппозиций и сооб­щая им дифференциальное значение. До этой операции перед нами был недифференцированный универсум всевозможных звуков и шумов, соединяющихся как угодно Код наделяет смыслом что-то такое, что первоначально этим смыслом не обладало, при этом какие-то элементы этого "чего-то" получают ранг означающего. Но пока кода нет и пока это нечто не кодифицировано, оно может осущест­влять бесконечное количество сочетаний, которые только позже, после наложения кода, могут стать носителями смысла.
182 Derrida, cit., pag. 16
357
Но как увидеть, описать, в конце концов, назвать то, что еще не кодифицировано? Это можно сделать с помощью теории вероятнос­тей. Но теория вероятностей, отождествляет ли она статистические законы с предполагаемыми объективными законами хаоса, или пони­мает их только как инструментарий, пригодный для предвидения. может сказать только одно: каким образом может произойти все, что угодно, там, где еще не оставил своего отпечатка код, и где, стало быть, еще нет структуры. Так вот, Лакан об этом ясно говорит: знаковая цепочка структурируется не с помощью кода, но на основе вероят­ностных закономерностей 183. И значит, нет ни кода, ни структуры, но только Источник, только Исток (Sorgente, Fonte). И надо же было случиться, (и это подлинная первозданная случайность, а не та веро­ятность, которую не преминул бы вывести из этого случая Лакан), что специалисты по теории информации, вероятно, никогда и не задумы­вавшиеся о проблемах онтологии, стали употреблять для обозначения источника два слова — Fonte, Sorgente, a не одно, и эти термины вкупе со всеми их коннотативными оттенками наилучшим образом означа­ют Начало и Различие, Родник, но также Открытость, из которой проистекают все события. "Исток" и "Источник" приводят на память поэтические мифы и метафоры Гельдерлина, из чьей поэзии извлек Хайдеггер свое учение о языке как гласе первоначал "Неведомо, что делает поток". И что происходит в источнике информации, тоже неведомо.
Круг замкнулся, жалкие остатки структур погребены под несчет­ными статистическими расчетами знаковых цепей, вceгo лишь матриц комбинаторной игры, в которой для Деррида, как и для Ницше, что истина, что ошибка — все едино.
Что же касается того, что позже цепь может формироваться как бинарная, то это не потому, что код лингвистов и фонологов так живуч, а потому, что Источник как способность различения если что и может рождать, так это игры с различениями. Как только сверхче­ловек убедился в своем собственном игровом происхождении, он уже
183 "Cet Autre, n'est rien que le pur sujet de la moderne strategie des jeux, comme tel parfaitement accessible au calcul de la conjecture, pour autant que le sujet rуel, pour y regler le sien, n'a a y tenir aucun compte d'aucune aberration dite subjective au sens commun, c'est-a-dire psychologique, mais de la seule inscription d'une combinatoire dont l'exhaustion est possible" (Ecrits, pag. 806) "Этот Другой представляет собой не что иное, как чистый субъект современной стратегии игры, и как таковой он вполне доступен рассчету вероятностей, если только реальный субъект, рассчитывая собственную конъюнктуру, не будет принимать во внимание никаких отклонений, называемых субъективными в обычном смысле, т e психологических, но только лишь вписывать себя в некую поддающуюся исчерпыванию комбинаторику"
358
может прекрасно обойтись без женевского человека (провозглашав­шего возвышение к природной мудрости, что, впрочем, не мешало ему заниматься культурным строительством).
IX. ... И о том, как с ним быть
IX.1.
И вот тут-то было бы логичным со стороны художественной критики, семиологии мифов, анализа социальных структур предъ­явить некоторые претензии тому самому структурализму, который был расшатан усилиями Лакана, а позже Деррида и Фуко. Если всякая структура есть не что иное, как сбывание бытия, и если бытие ответ­ствует нам в той мере, в которой, приближаясь к нему, мы его неус­танно вопрошаем 184, тогда все возможно, кроме одного — научного анализа цепочки знаков как чего-то объективного.
О какой объективности означающих может идти речь, если они разворачиваются в процессе неустанного и никогда не исчерпываемо­го вопрошания? Разве может критический анализ сводится к выявле­нию функционирования форм означающих и не принимать при этом во внимание смыслов, которыми они могут наделяться по ходу дела 185? Как может Леви-Строс, когда перед ним стоит вопрос о диа­лектической взаимосвязи структуры потребления и структуры произ­ведения, пренебрегая сказанным нами по этому поводу, утверждать, что произведение искусства может быть исследовано на манер кристалла186?
Если Последняя Структура существует, то она несказуема, потому что нет такого метаязыка, который мог бы ее схватить, а если она только сквозит в языке и его оборотах, то она — не Последняя, ибо в тот самый миг, когда она начинает вырисовываться, она утрачивает
184 Ср. Was heisst Denken?, cit., 2, IX Мысль — это не некая концептуальная добыча, течение мысли пренебрегает оковами понятий, подлинное мышление "всегда в пути" Toгда как система — это просто удачная находка Об аффектах см главу "Искусство, чувство, изначальность в эстетике Хайдеггера", Джанни Ваттимо (G Vattimo. Роеstа e ontologia, cit.)
185 Колебания между этой пресловутой абсолютной объективностью и пониманием того, что в процессе прочитывания произведения искусства его смысл непрерывно восполняется, характерны для критики Ролана Барта, см. например, Saggi critici, cit. или Critique et verite, Paris, 1966, (часть II)
186 Мы имеем в виду интервью, данное Леви-Стросом Паоло Карузо в "Паэзе Сера-Либри" 20 01 67, где он оспаривает нашу позицию по поводу "структуры потребления", отстаиваемую в Opera aperta, полагая, что анализ потребления не входит в задачи структурного рассмотрения произведения искусства, поскольку последнее должно рассматриваться исключительно как некая чистая значащая структура Нашу реплику см во втором издании Opera apena, Milano, 1967
359
те качества, которые делают ее Последней, т e. способность отступать в тень, порождая другие проявления. И однако, до всякого определе­ния к этой структуре обращаются, вызывая ее, и уже в само это вызывание входит тот самый аффективный компонент, который столь существен для всякого герменевтического отношения, и стало быть, структура не объективна, но наделена смыслом Но если мы возвращаемся к истолкованию (а мы уже видели, что без диалектики интерпретации нельзя претендовать на построение какой бы то ни было структурной онтологии или онтологического структурализма), то вера в то, что выявленная нами структура объективна, дело мисти­ческое, ведь тогда приходится соглашаться с тем, что Великий Постав­щик всех смыслов гарантирует мне законность и правильность выявленного мной смысла.
IX.2.
Но, если я воздерживаюсь от суждения по поводу объектив­ности структуры, мне ничего не остается, кроме как считать выявлен­ную структуру со всеми ее смыслами познавательной моделью
А если я знаю, что структура это модель, то из этого следует, что с онтологической точки зрения она не существует. Но если бы мы считали ее онтологической реальностью, мы должны были бы заклю­чить, что как структура а в этом мы уже убедились — она точно так же не существует. В любом случае структура отсутствует И ниче­го другого не остается, как то ли считать это Отсутствие конститутив­ным для моих отношений с бытием, то ли признать структуру Фик­цией. Третье решение, состоящее в том, чтобы продолжать обращать­ся с ней как с истинной и поддающейся описанию в одно и то же время, иллюзорно и ложно.
IX.3.
Но не даем ли мы вовлечь себя снова в череду скучных противоречий, с которыми онтологически корректное мышление бы­стро бы расправилось, причем исходя из наших собственных предпо­сылок?
Что же такое эти предложенные нами на место объективных струк­тур фикции — ясно, это коды, рассматриваемые в качестве социальных установлений, как попытки обрисовать механизм событий, а также объяснить порождение сообщений, исходя при этом из лежащей в их основе системы правил. Но противопоставлять фикции как таковые мужественному приятию невозможности определения истоков, разве это не бегство от удела?
И удел этот ныне, на закате структурализма, похоже, предполагает две возможности, часто их путают, но иногда они драматически про­тивостоят друг другу, как в случае апории структуры и отсутствия.
360
С одной стороны, структурализму грозит испустить дух в хайдеггерианстве скорее периода "Бытия и времени", чем позднего Хайдег­гера: заботливое попечение психоаналитика во имя освобождения от заботы (как Sorge) претворяется в обреченность бытия-к-смерти. С другой стороны, хайдеггерианство, памятуя о своем ницшеанском коконе и об открытии не-изначальности, побуждает к радостному приятию игры если "в каждый миг начинается бытие" и «вокруг каждого "здесь" катится "там"», если "центр — повсюду" и "изогнут путь вечности", тогда "имена и звуки не затем ли даны вещам, чтобы человек освещался вещами? Говорить — это прекрасное безумие; говоря воспаряет человек над вещами. Как приятна всякая речь и всякая ложь звуков! В лад звукам танцует наша любовь на разноцвет­ных радугах"187. К чему и приходит всякая повисшая в пустоте поэти­ка, склонная черпать из неиссякаемых кладезей языка, повествующего о себе самом.
Но если высший удел состоит в том, чтобы смириться с отверстой раной, с которой нам выпало маяться от рождения до самой смерти, то отворачиваться от нее — значит только бередить ее. И если он состоит в том, чтобы принять игру, то отворачивайся-не отворачивай­ся от зияния — все едино, разве что, прежде чем исполниться, удел этот родит на свет поэтику игры, и мне придется расставлять ловушки, запускать бумажных змеев, устраивать фейерверки, изобретать по ходу игры разного рода утешительные безделушки, вроде Науки, Метода 188, Культуры.
IX.4.
А что если есть такая ловушка, такое ухищрение, при помощи которого можно сладить с внутренним беспокойством? Нет, такой нет, ответствует онтологическое мышление, — ты просто еще раз выставляешь себя на посмешище. А вдруг окажешься в одной из таких ловушек, и все — по-другому? Нет, — отвечает онтологическое мыш­ление, — ничего такого быть не может, расстояние, отделяющее тебя от бездны, осталось тем же самым, ты ни на миллиметр не убежал от конституирующего тебя соседства со смертью. Самое большее, что тебе суждено, это получить удовольствие от игры, излечиться прияти­ем вечного возвращения.
Логика этих ответов столь сильна (и столь же сильна логика про­цесса, приведшего онтологический структурализм к отрицанию вся­кой возможности объективного познания), что остается только согла­ситься. И замолкнуть.
187 Ницше ? Так говорил Заратустра III Выздоравливающий.
188 "Метод — это то, что ничему не служит" (Флобер Словарь прописных истин)
361
Но только при том условии, что мы продолжим вращаться в кругу тем, предопределенных исходным вопросом, задаваясь которым, мы перемещали себя из домыслительной сферы в сферу мышления. А во­прос был такой: "Кто говорит?"
IX.5.
А теперь посмотрим получше: это самый первый вопрос, конституирующий все мышление, если согласиться с тем, что он вста­вал всегда и всегда нас опережал, разворачиваясь в нас мыслью. Но допустив это, мы уже заранее соглашаемся с теми конечными вывода­ми, которые следуют из такой постановки вопроса. Другими словами, этот вопрос принимается за то, чем он и является, — за акт веры, некий мистический постулат. Это не значит, что такой вопрос не может быть поставлен, и человеку не свойственно им задаваться Нелепо было бы так думать, тем более что уже в течение тысячелетий человек ничем иным и не занимается. Но кто этим занимался? Этим занимались те люди, кому рабский труд всех прочих позволял углубиться в созерца­ние бытия, они ощущали этот вопрос как наиболее настоятельный 189
Предположим, однако, что можно задаться еще одним вопросом, причем более насущным, исторгнутым не свободным человеком, ко­торый наделен привилегией "созерцать", но рабом, которому не до созерцания и для которого важнее спросить не "кто говорит?", но "кто умирает?". И именно этот вопрос побуждает его не к философ­ским занятиям, но к тому, чтобы построить водяное колесо, которое отдалит его смерть, освободив его от жернова, к которому он привя­зан190.
Бытие не так уж близко рабу, гораздо ближе ему собственное тело и тела ближних И ощущая это сродство, раб не уходит, не ведая того, из сферы онтологического в сферу онтического, он всего лишь подхо-
189 Приоритет созерцания, утверждаемый Аристотелевой "Метафизикой", покоится на устойчивом общественном устройстве, предполагающем рабский труд, о чем и говорится в ''Политике" Другого решения нет
190 Но господин Созерцатель не склонен соглашаться с таким решением столь далеким от правильного мышления о Сущем метафизический огородник, о котором поведал Чжуан Цзы в складном переложении Элемира Золлы (Volgarita e dolore, Milano, 1962), на предложение использовать для орошения водочерпалку возмущенно отвечает «Я помню слова своего учителя "Кто пользуется машиной и сам уподобляется машине, кто уподобляется машине, у того вместо сердца машина, у кого вместо сердца машина, тот не ведает простоты, кто не ведает простоты, у того беспокойный дух, а беспокойный дух никогда не станет пристанищем Тао" Не то чтобы я не был знаком с вашим изобретением, но мне совестно им пользоваться» И, как известно, огородник потратил на ручной полив то самое время, которая хорошая водочерпалка сэкономила бы ему для Долгого Перехода
362
дит к мышлению с другой, докатегориальной позиции, ничуть не более ущербной, чем позиция того, кто спрашивает "кто говорит?".
Вопрос "кто умирает?" сразу же переносит нас в другое эмпиричес­кое измерение, в котором разные философии не больно-то много значат. Но исходя из другой дофилософской установки, мы творим и другую философию.
(Если кому-то покажется не очень философичным предположение о том, что открытие бытия не так уж много стоит по сравнению со вкусом яблока, тому мы разъясняем, что мы сейчас вращаемся в пределах докатегориальных установок, исходя из которых можно вообще отрицать какую бы то ни было философию, которая нутром ощущается как обман.)
"Кто умирает?". Признать субъект видимостью не более милосерд­но, чем считать собственную смерть важнее, чем смерти других Нашу — важнее, чем тех. Смерть сопутствующих мне в этом мире, чем смерть тех, кто умер сотни лет назад. Смерть всех людей во все време­на, чем термическую смерть универсумов и туманностей. Да будет ясно, что философии Сверхчеловека здесь противопоставляется фило­софия рабов.
IX.6.
Вот устрашающая страница из "Что значит мыслить" Хай­деггера, на которой он задается вопросом, достаточно ли метафизи­чески подготовлен человек, все еще упорно сопротивляющийся мыш­лению бытия, к тому, чтобы управлять землей с помощью техники, ведь наибольшему осмыслению в наше время подлежит тот факт, что мы еще не мыслим. И такому-то человеку, пребывающему в плену у · своих коротких мыслей, по преимуществу политического и социаль­ного свойства, недавно выпало пережить страшное потрясение (речь произносилась в 1952 году) Но зададимся вопросом: что дало челове­ку окончание войны? Ничего. Война ничего не решила.
Хайдеггер прав, но в другом. Он хочет сказать, что перемены, последовавшие за окончанием войны, ни на йоту не изменили отно­шений человека с тем, что единственно достойно быть предметом его мыслей 191. Так вот (хотя и не очень прилично использовать такую едва ли не демагогическую аргументацию, еще менее прилично, убо­явшись демагогии, отказываться от аргументации такого свойства), если, к примеру, окончание войны прекратило убийство шести мил­лионов евреев, и окажись я первым из седьмого миллиона, первым, кому удалось избежать смерти, окончание войны, надо признать, имело бы для меня огромное значение.
191 Prima parte, lezioni di collegamento, dalla VI alla VII ora
363
И с какой стати мне считать, что этот порядок вещей менее важен с философской точки зрения, чем другой?
IX.7.
Итак, в итоге ряда умозаключений, приведших нас к призна­нию того факта, что, по-видимому, философский структурализм ока­зывается несостоятельным, налицо несколько неоспоримых выводов, разумеется, структурное мышление, дошедшее до своих пределов, обнаруживает, что глубинное вопрошание неотъемлемо присуще самим основам познания, попыткам человека определить свое место в мире, а равно определить, что такое этот мир.
Но когда молния этого открытия повергает меня, заставив покло­няться тому началу, из которого она ударила, могу ли я быть уверен в том, что то, что не было ею освещено, менее значительно? Если наука бытия к смерти учит меня, как мне не стать жертвой ложного целеполагания, то диалектика пресловутого ложного целеполагания — это все же диалектика вопрошания и действия, которая, давая возмож­ность изменять вещи, позволяет мне отдалять мою смерть и смерть ближнего. Признавать наличие смерти это не значит разрабатывать некую культуру смерти, но значит вырабатывать соответствующие техники бросания ей вызова.
Таковы резоны, по которым в ограниченном пространстве струк­туралистского мышления мой выбор все равно предопределяется неким эмоциональным пристрастием и завербованностью, благодаря которым, даже если другие, в ком мы узнаем себя, всего лишь одна из стольких ловушек Различия, именно в собеседовании с ними свойст­венно человеку находить утешение Структура как фикция, как пред­положение в той мере, в какой она предоставляет в мое распоряжение инструментарий, позволяющий мне прокладывать путь в социально-историческом универсуме, хотя бы отчасти утоляет мое бесцельное влечение, полагая ему пределы, пребывая в которых животное-чело­век ощущает умиротворение. Последнее сомнение (а вдруг это кого-то беспокоит) заключается в том, что такое решение сразу приобщает меня к идеологии техники как переустройства, которая роковым об­разом связана с диалектикой владения, приводящей меня к самораз­рушению. В таком случае, реализация этой попытки ставит меня на пороге смерти, онтологическое мышление выигрывает пари, мой пер­вый ход оказывается промахом, но теперь по крайней мере я это знаю, испытав все на себе, и могу сложить оружие, не терзаясь тем, что не пытался сопротивляться.
364
Ну а если я выйду победителем? Как говаривал некий китайский мудрец последней династии, "чтобы приобрести знания, надо стать участником преобразующей мир деятельности. Для того чтобы узнать вкус груши, нужно преобразовать ее путем поедания" 192.
192 "Прагматизм" такого подхода может задеть того, кто считает, что сознание должно максимально сохранить свою концептуальную независимость и находить в самом себе структурные условия собственной верификации Таков тезис авторов книги Lire le Capital. Ho что любопытнее всего и более всего настораживает, так это то, что авторы, которые считают себя революционерами и ленинцами, открыто опираются, обосновывая свою эпистемологию, на Лакана и Фуко. В своей антиисторицистской, антипрагматистской и антиэмпиристской полемике авторы Lire le Capital стараются исключить воздействие исторических факторов, которые могли бы поставить под сомнение самодетерминацию познавательных структур, прозрачных и самодостаточных, как кристалл Но для того чтобы сознание могло само себя определять, а кроме того, познавать и изменять мир, необходимо, чтобы Бытие все-таки каким-то образом было. А если Бытие есть, то трансформация сущих будет всего лишь эпифеноменом, и такое поверхностное понимание преобразующей деятельности, скорее всего, обеспокоило бы Маркса. Поэтому, когда речь заходит о том, чтобы объяснить, как сознание, обитающее на уровне чисто познавательных структур, может все-таки оказывать влияние на реальный мир, Альтюссер обращается (скрыто, но цитаты его выдают) к верховному магистру всех онтологических штудий — к Спинозе. Марксистская философия потому способна воздействовать на мир, что, в конечном счете, ordo et connexio idearum idem est ac ordo et connexio rerum (порядок и связь идей те же, что и порядок и связь вещей). Это, конечно, великое и впечатляющее метафизическое решение, но закрадываются сомнения в подлинной революционности подобной философии Необходимости. Еще раз: Wo Es war, soll Ich werden
365
6. Методы семиологии
I. Оперативная фикция
I.1.
Мы, таким образом, возвращаемся к главному нашему тезису. Отсутствующая в любом случае структура уже не может рассматри­ваться как объективная цель исследования, но считается рабочим инструментом описания явлений ради включения их в более широкий контекст.
Напомним также, что все, что сказано выше, было порождено стремлением описать структуры (выявить коды) на уровне феноменов коммуникации Так, значительно упрощается эпистемологический во­прос о том, что представляет собой описываемая мной структура природных явлений: семиологическое исследование изучает такие со­циальные феномены, как коммуникация, и такие сложившиеся в куль­туре системы конвенций, как коды. В качестве кодов они не более чем некие фикции, но когда мы рассматриваем их как интерсубъективные феномены, укоренившиеся в истории и жизни общества, мы обретаем твердую почву под ногами.
Утверждение существования атома есть некая оперативная фик­ция, предваряющая описание его структуры, но установить, что люди обмениваются сообщениями, — это значит заложить фундамент, на основе которого уже можно строить гипотезы относительно структур, обеспечивающих коммуникацию.
Эти описательные фикции помогают нам перескочить из мира существ, которые умеют говорить, в мир коммуникативных моделей.
I.2.
Переиначив Фуко, мы могли бы сказать, что в известном смыс­ле семиология сталкивается с теми же проблемами, с которыми стал­киваются все гуманитарные науки, старающиеся вырваться из фило­софского тупика, в котором человек сделался проблемой для самого себя, избрав первоочередной темой речей свою собственную речь, свой вопрос, заданный бытию. И науки о человеке вынуждены были изгнать человека с культурной сцены. Но нам ясно, в каком смысле он изгоняется: ведь науки сводят исследовательскую деятельность к вы­явлению культурных кодов, позволяющих изучать формирование — избыточное или нормативное — всякого сообщения, а равно модифи-
366
кации культурных конвенций, вызванные реальным обменом сообще­ниями и взаимодействием разных кодов во времени и пространстве.
Как мы убедились, именно в целях изучения взаимосвязей семио­логия и постулирует коды как структурные модели всевозможных коммуникативных обменов. Речь идет о перспективных, частичных, обусловленных обстоятельствами гипотезах, одним словом, о гипоте­зах "исторических". Но сказать "исторические" — значит поставить двойную проблему. Ведь, с одной стороны, надо определить, в каком смысле эта историчность препятствует пониманию коммуникации вообще, а с другой, следует посмотреть, насколько они, будучи исто­рическими и вместе с тем притязающими на универсальную значи­мость, позволяют осознать историчность самой коммуникации. Мы же еще не знаем, присуща ли эта историчность вообще диалектичес­ким взаимоотношениям кода и сообщения или же она — следствие невозможности (о которой говорилось в предыдущих главах) ухва­тить объективно существующую цепочку означающих и при этом не укоренять ее в уничтожающих ее глубинах.
II. Структура и процесс
II.1.
Оперативистская семиология дает модель смыслопорождаю­щего механизма, который представляет собой коммуникативную цепь, уже рассмотренную нами в А.1.II. Эта модель предполагает, что в миг достижения адресата сообщение "пусто". Но это не та пустота произведения-воронки, отсутствующего произведения, которую по­стулирует "новая критика", это готовность к работе некоего означи­вающего аппарата, на который еще не пал свет избираемых мною, чтобы высветить его смысл, кодов.
Но как я узнаю, что это смыслопорождающий механизм? Благода­ря тому, что в самый миг получения я высвечиваю его некими фунда­ментальными кодами. "I vitelli dei romani sono belli" — я получаю сигнал и соотношу его с фонологическим кодом, и внезапно обретает форму некая последовательность означающих, которая еще до того, как я пойму, что же она означает, уже оповещает о себе как о некой структуре. И лишь в тот миг, когда я налагаю на сообщение код латинского или итальянского языка, я начинаю опознавать денота­тивные значения. И все же в сообщении остается некоторая недоска­занность, позволяющая мне продолжать выбор. Если я представил его себе на латыни, то спрашивается, кто такой этот призываемый в бой Вителлий? Велениям какого бога он следует? Каков был воинствен­ный клич в мифологии и воинском ритуале древних римлян? Что это,
367
трубящая труба, песнь Тиртея, звон меча и т. п.? Сообщение мало-по­малу наполняется смыслом, но стоит только несколько измениться обстоятельствам адресата, а кодам расслоиться, как в сообщение вры­ваются новые смыслы.
Но какие смыслы воспринимаются? Уже само приложение к сооб­щению кода есть некая структурная гипотеза, которая вовсе не стано­вится менее рискованной и интересной с эпистемологической точки зрения оттого, что, как правило, мы ее выдвигаем наугад. Предложить код — это значит выдвинуть гипотезу и прикинуть, что из этого выходит.
Предложенный код выявляет определенные значения, но затем он сопоставляется с другими кодами, лексикодами и подлексикодами для того, чтобы убедиться в том, что все коннотативные возможности сообщения исчерпаны. При этом само зарождение движения связано с тем, что сообщение — осознанное сообщение (произведение искус­ства) или неосознанное (отношения родства) — сталкивается с мощ­ным айсбергом социальных конвенций (кодов) и обстоятельств (см A.2.VI.1.2.), обусловливающих выбор кодов и представляющих собой такой параметр референта, который, не предопределяя однозначно содержания сообщения, сужает круг поисков.
II.2.
Незаполненность сообщения не связана с каким-то особым качеством. Его так называемое "отсутствие" — ясно, однако, что речь идет о метафоре, — обязано вторжению наслаивающихся друг на друга конвенций. Сообщение прозрачно вовсе не из-за своего "отсут­ствия": сразу и вдруг оно мне не раскрывается, оно непрозрачно, потому что отторгает коды, которые ему оказываются чуждыми. Наи­более адекватные действия состоят в том, чтобы сделать ряд шагов ради восстановления исходного кода и проверить, насколько верны выдвинутые гипотезы. Конечно, пригодность кодов подчинена логике означающих, но мы уже видели, что и сама по себе логика означающих, коль скоро мы выделяем эти означающие, а не другие, есть продукт уже состоявшейся декодификации. Некий ритм, геометрическая или арифметическая упорядоченность, которые заведуют определенными формами и не дают мне приписать им значения, противоречащие складывающимся закономерностям, уже представляют собой какую-то гипотетическую структуру. Имея последовательность 2, 4, 6, 8, логично предположить, появление 10, но только при том условии, что исходя из собственного опыта, я считаю, что передо мной совершенно определенный вид прогрессии (каждое следующее число больше предыдущего на два). Если даны числа 3, 7, 10, то одна логика ряда устанавливается, когда я подчиняю его коду-правилу: "каждое сле-
368
дующее число получается путем прибавления предыдущего", таким образом, следующим числом должно быть 17. Но если код относится к ряду чисел, наделенных сакральным значением (Троица, смертные грехи, заповеди), то логика будет другой, и числовой ряд должен быть иным и последнее число, возможно, будет семьдесят семь 193.
Подчеркивая значение "логики означающих", мы на самом деле воздаем должное последовательности использованных кодов. На краю этой бездны смыслопорождения ощущается не пустота, но неис­черпаемое богатство социально-исторических кодов, которые борют­ся с сообщением, обеспечивая ему жизнь во времени. И длительность этой жизни зависит от того, насколько оно намеренно "открыто", и от того, насколько оно оказывается кстати. Во всяком случае, комму­никативная цепочка предполагает историческое измерение, развора­чиваясь историей, она историей же и обосновывается.
И если вполне можно представить себе эту яростную схватку между структурой и историей, то не только потому, что структура, о которой идет речь, не является орудием синхронного исследования исторических в своей сути явлений, но потому что с самого начала структура понимается как отрицание истории в той мере, в какой она претендует на обоснование Тождественного.
193 Ср. анализ "Кошек" Бодлера, проведенный P. Якобсоном и К. Леви-Стросом ("Les chats" di Charles Baudelaire, di P. Jakobson e C. Levi-Strauss, "L'Homme" gen -aprile 1962), который должен являть собой пример "объективного" структурного анализа. Несомненно, что это структурный анализ, но что означает в данном случае "объективный"? Если стихотворение обретает статус некоего "абсолютного объекта", так это потому, что анализ, проведенный на одном уровне, отсылает к анализу на другом уровне, и все они вместе "поддерживают" друг друга (что полностью совпадает в нашим представлением об эстетическом идиолекте, о котором речь шла выше). Разумеется, выявление фонологических и синтаксических структур может показаться вполне объективной операцией, но как быть с утверждением авторов о том, что "эти феномены формальной дистрибуции в свою очередь покоятся на семантическом фундаменте"? Мы определенно имеем дело с прочтением каких-то элементов, обретающих коннотативное значение в свете тех или иных культурных кодов (как, например, при имени Эреб возникает коннотация tenebre (мрак), и с этого момента соответствия в плане означающего устанавливаются по указке плана означаемых, и это вполне естественно. Абсолютным объект оказывается потому, что он выступает как устройство, допускающее различные прочтения, и абсолютен он в том смысле, что внутри определенной исторической перспективы, той самой, которой принадлежат его читатели, он обеспечивает максимум объективности. В данном случае объективности прочтения способствует то обстоятельство, что сравнительная историческая близость позволяет читателям довольно легко восстанавливать авторские коды, особенности бодлеровской интонации, отвечающей нормам современного французского, на основе которых устанавливается рифма и т. д.
369
II.3.
Ложное впечатление "объективности" означающих распро­страняется также и на то ответвление семиологии, которое, казалось бы, застраховано от него, а именно на семантику как науку о значени­ях. Когда структурная семантика старается привести в систему едини­цы значения, возникает сильный соблазн считать — коль скоро перед нами система, — что мы имеем дело с однозначно определяемой объ­ективной реальностью.
Посмотрим, например, какие упреки адресует Клод Бремон авто­рам попыток структурного и семантического анализа текстов Корана при помощи перфокарт 194.
Бремон замечает, что это исследование эффективно, поскольку "обнаруживает совместимость или несовместимость понятий, кото­рые никто не стал бы соотносить, оно выявляет неожиданные констел­ляции смыслов, присущие самой структуре текста, хотя и невосприни­маемые при самом внимательном чтении", однако в конечном счете авторы, навязывая сообщению собственные коды, систематизируют не "объективные" идеи Корана, но "мысли современного западного ученого о Коране". Бремон противопоставляет этим начинаниям идею некоего объективного исследования, призванного выявить "им­манентную тексту" систему понятий, вдохновляясь не столько удоб­ствами кодификации, сколько "посильно точной декодификацией" Здесь нетрудно распознать еще один пример "утопии означающих". на самом деле нельзя указать на какое-либо означающее, не приписав ему самим фактом указания на него какого-либо смысла, в связи с чем чаемая имманентная тексту система "сем" все равно окажется не чем иным, как попыткой современного западного ученого описать содер­жание данного текста. Даже такая строгая процедура, как ельмслевское описание семантической значимости какого-либо понятия путем отграничения его от семантического поля другого понятия, предпо­лагает, что оба понятия уже наполнены смыслом, что они уже поняты, установить, что смысловое поле французского bois шире итальянско­го bosco, можно только в том случае, если известно, что сказав bosco, итальянец не имеет в виду дрова и строительный лес. Итак, если структурирование означающих не может не зависеть от конкретных условий их использования и если, с другой стороны, допустив, что значения и есть их использование говорящими, я не пойду никуда дальше общих рассуждений и буду вынужден заняться переписью соответствующих узусов, то идея перечня узусов должна уступить
194 М Allard, М Elzeire, J. С. Gardin, F Hoars, Analyse conceptuelle du Coran sur cartes perforees, Paris—Aja, 1963, Claude Bremond, L analyse conceptuelle du Coran, in "Communications", 7, 1966
370
место представлению о ситуационных кодах. Оно позволяет лучше понять, как строится коммуникативная цепь, когда то или иное сооб­щение, организованное на базе одних кодов, интерпретируется с по­мощью других и, следовательно, оказывается способным быть носи­телем многих значений и смыслов.
II.4.
И подобно тому как это происходит в области семантики, изучение крупных синтагматических цепей и нарративных "функций" также слишком часто оказывается в зависимости от утопического представления об объективности означающих. В этом случае внима­тельное прочтение Аристотелевой "Поэтики", от которой так зависит множество работ по нарративному дискурсу, могло бы избавить от многих заблуждений. Разумеется, можно рассматривать фабулу как ряд функций или как матрицу бинарных функциональных оппозиций, но нельзя распознать эти функции, не приписав загодя каждой из них какого-то смысла и, стало быть, значения. Что значит, например, что с каким-то персонажем должно случиться что-то ужасное или жалост­ное? Это значит, что с ним должно произойти что-то такое, что в глазах членов конкретного сообщества должно считаться ужасным или жалостным. Страшно или нет, если персонаж обречен, сам того не ведая, пожрать своего сына? Конечно, страшно и древнему греку, и современному западному человеку. Но нетрудно представить себе такую модель культуры, в которой это ритуальное поведение не будет выглядеть страшным. Понятно, что древний грек испытывал состра­дание, видя, что Агамемнон должен принести в жертву Ифигению, но если бы мы познакомились с этой историей вне исходного контекста и узнали бы, что человек исключительно из суеверия согласился убить свою дочь, все это показалось бы нам неприятной историей, и мы испытывали бы по отношению в Агамемнону не сострадание, а пре­зрение и поинтересовались бы, понес ли он заслуженное наказание. "Поэтика" непонятна без "Риторики": функции обретают смысл толь­ко в сопряжении с ценностными кодами того или иного сообщества. Нельзя назвать поступок неожиданным, не зная системы ожиданий адресата. Равным образом, исследование нарративных структур от­сылает к социально-историч. обусловленности кодов; оно небезуспеш­но может развиваться как изучение констант повествования, но не следует превращать очередную структур в окончательную, даже если вслед за выделением функций неизбежно возникает вопрос, а не осно­вываются ли они на психофизиологических константах.
371
III. Языковые универсалии
III.1.
И здесь возникает проблема языковых универсалий, т. e. тех самых поведенческих констант, благодаря которым во всех известных языках выделяются сходные решения, иначе говоря, встает вопрос о том, что собой представляют интерсубъективные основы коммуника­ции. Чарльз Осгуд утверждает, что коды разных языков похожи на айсберги, только малая частичка которых выглядывает из воды, между тем общий фундамент языков находится как раз под водой, там складываются универсальные механизмы метафоры и синестезии, укорененные в психофизической общности людей 195, и Роман Якоб­сон считает, что поиски универсальных семиотических констант — это главная проблема лингвистики будущего (и всякой будущей семи­ологии) 196. Якобсон достаточно проницателен для того, чтобы пони­мать, какие эпистемологические нарекания может вызвать такая по­становка вопроса, и все же он замечает: "Нет сомнения, что более точные и исчерпывающие описания существующих в мире языков дополнят, исправят и усовершенствуют выведенные законы. Но было бы ошибкой откладывать на потом выведение этих законов в расчете на накопление фактов... Я согласен с Гремоном в том, что лучше иметь закон, требующий поправок, чем не иметь никакого закона" 197.
III.2.
Конечно, изучение универсалий понуждает лингвистов втор­гаться в область философии, которая, как считают многие, не так уж им близка (исключая Якобсона с его эрудицией). Но каких универса­лий? Платоновских? Кантовских? Фрейдовских? Биологических? С другой стороны, не слишком ли самонадеянно во имя эпистемоло­гической чистоты отказывать лингвистам в праве говорить об универ­салиях, могущих объяснить многое в языке? Следует хорошо отличать поиск универсалий коммуникации в том виде, какой он приобретает у лингвистов, от предваряющих всякое исследование онтологических постулатов (подвергнутых нами критике в связи с лаканизмом), ни с того ни с сего и без всякого эмпирического подтверждения диктую­щих некие Абсолютные Нормы коммуникации.
Прежде всего, выявляемые в какое-то определенное время языко­вые универсалии не обязательно представляют собой всеобщие струк­туры духа. Они являются фактическими. Например, сказать, что "вся-
195 Language Universali and Psycholinguitics, in J. Н. Greenberg, ed., Universals of Language, M. I. T., 1963, pag. 322.
196 Implication of Language Universals for Linguistics, in Universals, cit., pagg. 276 -277.
197 Saggi di linguistica generale, cit., pagg. 50-51.
372
кий язык, располагающий лабиализованными гласными переднего ряда, располагает и лабиализованными гласными заднего ряда", или что "означающее множественного числа, как правило, отражает чис­ленное увеличение путем увеличения своей длины"198, или "уровень избыточности чаще всего постоянная величина для всех известных языков" 199, вовсе не значит утверждать, что, скажем, лингвистическая
структура детерминируется сущностной разверстостью бытия-в-мире.
Другими словами, одно дело (полезнейшее) констатировать нали­чие констант и совсем другое философски обосновывать их так, чтобы и не возникло никакой нужды ни в каких перепроверках.
В этом плане изучение универсалий коммуникации примыкает к изучению психологических структур и их биологических основ 200, биология и кибернетика подают друг другу руку во имя идентифика­ции физических структур, обеспечивающих коммуникацию 201.
III.3.
Впрочем, такого рода проблемы становятся особенно насто­ятельными при изучении естественных языков, когда, отталкиваясь от относительности кода, приходят к универсалиям. С другими знаковы­ми системами дело обстоит по-другому. Возьмем язык жестов. Обыч­но никто не сомневается в его инстинктивности и универсальности, и требуется известное усилие для того, чтобы изучать его как явление историческое, зависящее от обстоятельств и конвенциональное. Таким образом, при изучении этих систем требуется прежде всего признать их относительность, выделить соответствующие коды, впи­сав их в социо-культурную обстановку. В этом смысле сохраняет свое значение гипотеза Уорфа, согласно которой человек в своем видении мира зависит от культурных кодов, управляющих общением; она сохраняет свое значение даже в том случае, если иногда имеет смысл сводить коммуникацию к пресловутым гипотетическим бионейро-психологическим константам, которые ею заведуют.
Разумеется, впоследствии семиологическое исследование должно озаботиться различением разных уровней кодификации; некоторые
198 R. Jakobson, Saggi, cit., pag. 50, A la recherche de l'essence du langage, in Problemes du langage, cit., pag. 30. Роман Якобсон. В поисках сущности языка. — В кн: "Сборник переводов по вопросам информационной теории и практики", N 16. М., 1970. С. 4—15. Перепечатка в кн.. "Семиотика". М., 1983. С. 102—117.
199 Universals, cit, pagg. XVII—XVIII.
200 См. напр., Jean Piaget, Biologie et connaissance, Paris, 1967; Ross Ashby, Design for a Brain, London, 1952
201 См. Вяч. Bс. Иванов Роль семиотики в кибернетическом исследовании человека и коллектива. В кн: "Логическая структура нашего знания. М., 1965."
373
коды окажутся обусловленными биологически, как, например, код восприятия, и тогда чаще всего культурной обусловленностью можно пренебречь, посчитав их чисто природными явлениями; некоторые — явно культурного происхождения, но в то же время они настолько укоренились в обычаях и в памяти вида или групп, что их также можно считать естественными, а не условными (как, например, какой-нибудь иконический код), и наконец, такие, которые со всей очевидностью принадлежат к социальным и историческим, и их нужно выявлять и описывать как таковые, прежде чем считать устаревшей "сосюровскую догму произвольности языкового знака".
IV. Фактор психолингвистики
IV.1.
Сомнения в объективном характере означающих, усиленное внимание к кодам адресата и эмпирический подход к универсалиям коммуникации предполагают обсуждение еще одной темы, а именно вопроса о психологии восприятия. И поныне традиция семиотико-структурных исследований в полном согласии с догмой синхронного и объективного описания уделяет главное внимание сообщению и его кодам. Проблема восприятия прописывалась по ведомству психоло­гии, в то время как проблема порождения сообщения отдавалась филологии, социологии и романтическим трактовкам творческого процесса. Одного подозрения в том, что кого-то заинтересовала структура не кода или сообщения, но его потребления, было достаточ­но, чтобы отлучить провинившегося от семиологии.
То же заблуждение характерно и для попыток содержательного анализа, при которых значения, вложенные в сообщение самим уче­ным и обусловленные всем его культурным багажом и классовой принадлежностью, рассматриваются как объективное содержание со­общения. Мы же, напротив, все время стремились особенно подчерк­нуть роль адресата сообщения, его собственных кодов и идеологии 202, а также значение обстоятельств коммуникации.
Таким образом, сегодня дискуссия по поводу коммуникации на каждом шагу наталкиваются на проблемы психолингвистики.
IV.2.
Если, как мы не раз говорили, семиология не может сказать, что именно происходит с сообщением при его получении, то психолин­гвистика, напротив, как раз и занимается конкретными ситуациями, разбираясь с тем, что же привносит в сообщение адресат, и таким
202 Эти аспекты особенно подчеркивает F Rossi-Landi, Significato, comunicazione e parlare comune Padova, 1961
374
образом поставляет семиологии необходимые данные для описания кодов получателя, позволяя разработать перечень обстоятельств ком­муникации и предсказать, какие модификации сообщения (со всем спектром колебаний между избыточностью и информативностью)могут обусловить смещения значения при получении И наука экспериментальная, она "впрямую занимается процессами кодифика­ции как способами преобразования сообщения в общение" 203. Психо­лингвистические исследования, таким образом, переплетаются с паралингвистическими (об этом ниже), касаясь проблем интонации, пауз, ритма, лексических и синтаксических предпочтений, использо­вания дополнительных экстралингвистических средств, таких как ми­мика, жестикуляция и т.д., при этом подчеркивается роль контексту­ального обрамления сообщения для выработки ответа, который пред­ставляет собой соответствующую интерпретацию, обращается внима­ние на эмоциональный тон сообщения, на психофизическое состояние адресата (усталость, печаль и т.д. ), понуждая включать в рубрику "обстоятельства" все то, что семиология неспособна рассмотреть тео­ретически И ясно что опыт психолингвистики (а в будущем следовало бы говорить вообще о психосемиотике) помогает разобраться с эсте­тической, эмотивной, фатической и т.д. функциями общения
Все проблемы коннотаций — это сфера психолингвистики, и вовсе не потому, что коннотации могут быть сведены к психологическим событиям и не поддаются структурированию через оппозиции, но напротив, для того чтобы выявить эти коннотативные оппозиции требуется опыт психолингвистики, примером тому служат исследова­ния Осгуда по семантике 204.
IV.3.
Все эмпирические исследования такого рода поставляют ма­териал для выявления кодов, и в то же время они призваны проверить,
203 Ch. Osgoode Th A Sebeok ed., Psychohnguistics, Indiana Un Press, 1965, pag. 4. Эта книга представляет собой наиболее полное введение в тему содержит обширную библиографию начиная с 1954 г , когда психолингвистика становится самостоятельной дисциплиной Общий обзор темы см Tatiana Slama-Cazacu, Essay on Psycholmguistic Methodology and Some of Its Applications, in "Linguistics", 24, V См также Renzo Titone, Qualche problema epistemologico della psicolinguistica, in "Lingua e stile", 3, 1966, AAVV, Problemes de Psycho-Linguistique, Paris, 1963 (Пиаже, Олерон, Фресс и др.) Пионером в этой области является Лев Семенович Выготский, Мысль и язык, М , 1934 (ит. перевод 1966 г ), но также одна из первых работ принадлежит Миллеру (G A Miller, Language and Communication, N Y , 1951) Из работ Миллера см Psychology and Communication, NY 1967 Хороший подбор текстов дан в антологии Sheldon Rosenberg ed., Directions in Psychuhnguistics N Y 1965 Об основах психолингвистики см Roger Brown, Words and Things, Glencoe, 1958
204 См фундаментальную работу CH E Osgood, G.J. Suci, P. H. Tannenbaum, The Measurement of Meaning, Urbana, 1957
375
в какой мере коды, устанавливающиеся при получении адресатом сообщения, соответствуют предполагаемым исходным кодам. Но оз­начает ли эта неизбежная опора на эмпирику, что построение кодов осуществляется путем индукции?
Итак, семиологический подход предусматривает, что опора на конкретный опыт не противоречит постулату теоретико-дедуктивной произвольности кодов.
V. Произвольность кодов и временный характер струк­турной модели
V.l.
В предыдущих главах мы проследили процесс саморазруше­ния притязающих на "объективность" структур и положили необхо­димым признать, что описываемые семиологией структуры представ­ляют собой не что иное, как объясняющие модели. Эти модели явля­ются теоретическими в том смысле, что, будучи наиболее удобными и "элегантными", они предваряют какую бы то ни было эмпиричес­кую фиксацию и индуктивную реконструкцию, оказывающиеся не­осуществимыми из-за изобилия материала и диахронии описываемых феноменов 205.
Как отмечал Эммон Бах 206, бэконовский метод регистрации дан­ных опыта в "таблицах" уступает место кеплеровскому методу гипо­тез: например, мир мог бы быть таким, теперь посмотрим, насколько этот выдуманный образ соответствует конкретному опыту. Вслед за Поппером Бах полагает, что "самые лучшие гипотезы — те, что на­именее вероятны", они рассчитаны надолго.
В идеале эти гипотезы имеют аксиоматическую форму, именно этой форме близка лингвистика Хомского, но ведь не далеко от нее ушли и структурные гипотезы комбинаторики, управляющей разви­тием сюжета. В каком бы направлении ни развивались эти гипотезы
205 Похоже на то, что под влиянием трансформационного метода, а может быть и под влиянием фундирующей его рационалистической философии, Ролан Барт, распрощавшись с утопией абсолютной объективности, в Introduction a l'analyse structurale des recits (m "Communications", 8, 1966) подходит очень близко к такой постановке вопроса. Имея перед собой великое множество повествований и не имея возможности эмпирическим путем выявить их структуру, структурная методология "начинает с того, что выстраивает гипотетическую описательную модель" и "затем мало-помалу модифицирует ее в такую модель, которая сохраняя общие черты первоначальной, в то же время от нее отходит" О трансформационных методах лингвистике и, в частности, о "рационализме" Хомского, см. Luigi Rosiello, Linguistica illuminista, Bologna, 1967
206 Linguistique structurelle et philosophie des sciences, in Problemes du langage, cit.
376
их эпистемологическим идеалам всегда останется глоссематика копенгагинской школы: "такие системы могут выстраиваться совершен­но произвольно, как если бы это была игра, которая хорошо получа­ется тогда, когда соблюдаются все установленные правила... Систему определяет выбор элементов, и этот выбор может быть произволен, поскольку указанные системы не обязательно имеют отношение к объектам реального мира." Но это значит, что, "с одной стороны, теория рассматривается как чисто дедуктивная система, не связанная обязательными отношениями с реальными объектами, а с другой стороны, она же является дедуктивной системой, которую можно использовать как инструмент описания, иначе говоря, она должна представлять действительно существующие лингвистические факты вкупе с их отношениями"207.
Ничем не отличаются от описанной модели ядерной физики. Вы­страивая как физические, так и семиологические модели, приходится принимать во внимание как синхронию структуры так и диахронию изучаемых явлений; но даже если выстраиваемые модели получают эмпирическое подтверждение, надо иметь достаточно мужества, чтобы осознавать их сугубо временный характер.
V.2.
И вот одна из наиболее неотложных и настоятельных проблем семиологии завтрашнего дня. Эти модели эффективны в той мере, в какой они позволяют структурно представить какие-либо явления в виде системы различий и оппозиций Но мы уже убедились в том, что соблазн гипостазирования выделенных структур не дает разли­чить за ним другие, новые структуры, и было бы небезынтересно наряду с выявленными структурами попытаться обнаружить правила их порождения, которые объясняли бы их становление. Примером строгой генеративной методологии является грамматика Хомского, однако вопрос в том, не приводит ли методология Хомского к ликви­дации структурного метода 208.
Во всяком случае, она отменяет "таксономическое" понятие сово­купности элементов, определенной раз и на всегда со всеми своими комбинаторными возможностями. Порождающая грамматика под-
207 Hans Christian S0rensen, Fondements epistemologiques de la glossematique, in "Langages", 6, 1967, pagg. 10-11 (единственный номер, посвященный глоссематике) Относящийся к этой теме материал блестяще изложен Ельмслевым Fondamenti della teoria del linguaggio, cit., capp. 3-5
208 В этой связи помимо указанной работы Кальболи cit, см Т Todorov, Recherches semantiques, in "Langages", 1,1966, pagg.24 и сл., N Ruwet, введение в N "Langages", посвященный генеративной грамматике, cit., В. Pottier, Аи dela du structuralisme en linguistique, in "Critique", febbraio, 1967
377
меняет структурную таксономию системой правил, способных порож­дать бесчисленное множество высказываний, она признает, что у них есть некая структура, однако она выявляет правила порождения, не прибегая к структурным методам.
Как уже сказано, генеративная грамматика дает возможность вести речь о поверхностных структурах (о различных известных кодах), но, переходя к глубинной структуре, она, на самом деле, гово­рит о чем-то таком, что уже не является структурой в структуралист­ском смысле слова (рассмотренном нами в Д. I.2.3.).
К этому вопросу можно подойти по-разному:
а) можно было бы сказать, что семиология предполагает диалек­тическое взаимодействие кода и сообщения, тогда как генеративная грамматика находит эту диалектику в отношениях между "компетен­цией" (competence) и "употреблением" (performance); но это не значит, что код обязательно должен быть описан структурно. А это лишний раз доказывает, что по отношению к пресловутой универсальности кодов лучше быть осторожным
б) можно было бы сказать, что открытая Хомским перспектива не исключает структуралистской интерпретации; например, порождаю­щая фонология не знает такой единицы, как фонема, однако она признает фонологические оппозиции и рассматривает их, сейчас по крайней мере, как бинарные 209; более того, та же структура kernel sentences, а также структуры, полученные путем трансформации пос­ледней, описываются у Хомского в терминах бинарных дизъюнкций; анализ некоторых поэтических текстов, проделанный с помощью ге­неративных матриц, в то же время не исключает применения струк­турных критериев и дистрибутивных методов 210.
в) и наконец, можно было бы утверждать, что методы, которыми трансформационная грамматика пытается скорректировать структу­рализм, неадекватны и что структурные методы пока что остаются более эффективными 211.
209 Sanford A Schane, Introduzione a La phonologie generative, весь номер "Langages", 8, 1967
210 N. Ruwet, L'analyse structurale de la poesie, in "Linguistics", n 2, S Levin, Linguistic Structures in Poetry, Aja, Mouton, 1962 О недавней дискуссии по этому вопросу см Т A Sebeok, Linguistics here and now, in "A C L S Newsletter", 18(1), 1967
211 См., в частности, Sebastian K Saumjan, La cybernetique et la langue, in Problemes du langage, cin., Gustav Herdan, Quantitative Linguistics or Generative Grammar?, in "Linguistics", 4, Principi generali e metodi detta linguistica matematica, in "Il Verri", 24, 1967, C. F. Hockett, Language. Linguistics and Mathematics, Aja., Monton, 1967
378
V.3.
На нынешнем этапе исследований трудно сделать окончатель­ный выбор: разве не уклон в сторону эмпиризма думать, что семиологу следует применять наиболее эффективные методы там, где они дают наибольшие результаты, занимаясь в первую очередь упорядочивани­ем тех или иных феноменов и оставляя на потом отработку деталей и уточнение отношений и все же эмпирическая осторожность требует, по-видимому, вспомнить о принципе дополнительности, уже полу­чившем права гражданства в физике, и признать, что наиболее сроч­ной задачей семиологии в настоящее время является разработка ком­муникативных систем, соответствующих тем, которые у Хомского называются поверхностными структурами. Вопрос о правилах их порождения может быть рассмотрен позднее 212.
V.4.
С другой стороны, нет смысла скрывать, что такой выбор предполагает некую философскую позицию, а именно философию трансакционизма, которая ближе всего феноменологии восприятия, даже когда последняя становится в какой-то мере психологией вос­приятия во имя того, чтобы превратиться (случай Пиаже) в генетичес­кую эпистемологию.
VI. Эпистемологический генезис структуры
VI.1.
Проблемам структурализма, предвосхищая множество воз­никших впоследствии вопросов, посвятил одну из самих блестящих статей в "Signes" Морис Мерло-Понти: конечно, при достаточно глу­боком изучении социальных феноменов мы все более убеждаемся в том, что они сводимы к структурам, а эти структуры в свою очередь — к еще более всеобъемлющим, но можно ли утверждать, что в конце концов мы приходим к неким универсальным инвариантам? "C'est a voir. Rien ne limite dans ce sens la recherche structurale — mais rien aussi ne l'oblige en commencant a postuler qu'il y en ait" ("Это как посмотреть. В этом смысле ничто структурные исследования не ограничивает, но ничто и не обязывает нас предполагать, что эти инварианты действи­тельно существуют"). И стало быть, какая-то смутная неосознанная мысль подстегивает изнутри социальные и лингвистические систем­ные исследования, "une anticipation de l'esprit humain, comme si notre
212 См. главу 3 в Syntactic Structures, в которой Хомский вырабатывает понятие "финальных состояний языка", основываясь на исследованиях Шеннона и Уивера, которое он считает слишком грубым для описания грамматики словесного языка, но вполне подходящим для других знаковых систем См также G A Miller, "Project Grammarama", in The Psychology of Communication, cit
379
science etait deja faite dans les choses, et comme si l'ordre humain de la culture etait un second ordre naturel, domine par d'autres invariants" ("духовное предвосхищение того, что наша наука уже осуществилась в вещах, и человеческий порядок культуры — это некий второй естественный по­рядок со своими собственными инвариантными нормами"), но даже если бы этот порядок и существовал, универсум который он бы очерчивал, мог заменить собой конкретную реальность не более, чем геометричес­кие схемы — истинность конкретных отношений внутри евклидова про­странства. Чистые модели, диаграммы, разработанные на основе чисто объективного метода, суть инструменты познания. Этнолог принужден выстраивать систему общих точек отсчета, в которой находили бы себе место и его собственное мышление, и мышление туземца: такой способ мышления навязывается нам, когда объектом исследования является "иное" и оно требует от нас, чтобы мы сами изменились, чтобы ему внять. В этом-то все дело.
В этом плане позиция Мерло-Понти не очень отличается от уже упомянутой позиции Ельмслева, а также от подхода исследователей, связанных с трансакциональной психологией: опыты в помещении не­правильной формы показывают, что структурная гипотеза зарождается в конкретной ситуации, и что действие, которое я могу совершить, (tatonnement — ощупывание палкой), поставляет мне данные для того, чтобы скорректировать гипотезу, благодаря чему я (при монокулярном зрении, требуемом экспериментом) лучше управляюсь с палкой, хотя и не знаю, каково помещение "в действительности", соответствует ли его структура моим позициям. Как напоминает генетическая психология, в самом восприятии уже осуществляется непрерывная коррекция выстра­иваемых моделей и исходных данных 213.
VI.2.
Трансакциональное отношение как формирующее всякое восприятие и всякое интеллектуальное понимание исключает улавли­вание каких бы то ни было совокупностей элементов, уже обретших собственную объективную упорядоченность, которая могла бы рас­познаваться благодаря основополагающему (но как он основан?) изо­морфизму структур объекта и психофизиологических структур субъ­екта. Опыт складывается.
Будучи человеческими существами, мы схватываем только те це­лостности, которые имеют смысл для нас как человеческих существ. О великом множестве иных целостностей нам знать ничего не дано. Очевидно, что мы не в состоянии объять все элементы, характеризую­щие какую-либо ситуацию со всеми их предполагаемыми отношения-
213 Jean Piaget, Les mecanismes perceptifs, Paris, 1961.
380
ми... Поэтому мы вынуждены раз за разом опираться на накапливаю­щийся опыт как фактор, формирующий восприятие... Иначе говоря, то, что открывается нашему взору, опосредовано и промерено пред­шествующим опытом. Похоже на то, что путем сложного интегриро­вания пробабилистского типа мы соотносим определенный pattern стимулов с имеющимся опытом... Откуда следует, что восприятие как результат такого рода операций — это вовсе не открытие того, что "вне нас", но некоторая вероятность, некое предсказание, базирую­щееся на имеющемся опыте 214.
Интеграция пробабилистского типа — это то, о чем говорит Пиаже, когда рассматривает структурирование сенсорного воспри­ятия как продукт непрекращающегося сбалансирования врожденных и внешних факторов 215.
В любом случае речь идет о некоем опыте структурирования, имеющем процессуальный и открытый характер и описывающемся у Пиаже наиболее полно при анализе интеллекта. Исходя из имеюще­гося опыта, мыслящий субъект предполагает и допускает, в итоге формируя структуры: но это не статичные и предуготованные формы гештальтпсихологии, а обратимые и подвижные структуры, откры­тые различным оперативным возможностям 216.
Впрочем, также и на уровне восприятия можно говорить если не об обратимости интеллектуальных операций, то о разнообразной регулировке, которая "предвосхищает механизмы интеграции, всту­пающие в действие, как только достигается полная обратимость". Иными словами, если на уровне интеллекта конституируются подвиж­ные и изменчивые структуры, то и на уровне восприятия мы имеем случайные и вероятностные события, которые превращают также и восприятия в процесс со множеством вероятных исходов 217.
VI.3.
Эти результаты, полученные психологом и эпистемологом, помогают определить характер итогового ответа, который методоло­гу (Ельмслеву) дает эпистемолог, как открытый и процессуальный. Но еще до того как сделать выбор в пользу реализма или номинализма, эпистемолог обращает внимание на непрестанную структурацию, на то, что структуры обретают форму, непрестанно воспроизводясь в различных обличьях и взаимоуравновешиваясь.
214 J. P. Kilpatrick, The Nature of Perception, in Explorations in Transactional Psychology, New York, 1961.
215 Piaget, Rapport al Symposium La Perception, Paris, 1955, pag. 21.
216 cm. Psicologia dell' intelligenza.
217 Piaget, in La perception, cit., pag. 28.
381
"Отличительное свойство восприятия заключается в том, что оно является результатом процесса флюктуации, предполагающего непре­рывный обмен между предрасположениями субъекта и возможной конфигурацией объекта, а также то, что эти конфигурации объекта относительно стабильны или нестабильны внутри относительно изо­лированной пространственно-временной системы, характеризующей данное конкретное поведение... Восприятие может быть описано в терминах теории вероятностей по образу термодинамики или теории информации" 218.
Действительно, воспринятое предстает в виде сразу устанавлива­ющейся конфигурации, за которой располагаются блоки полезной информации, более или менее избыточной, извлеченной воспринима­ющим под воздействием стимулирующего поля во время собственно процесса восприятия. И это потому, что именно стимулирующее поле дает возможность получить некоторое количество моделей с разной степенью избыточности; если, действительно, то, что в гештальтпсихологии называется "хорошей формой", это та среди моделей, для которой потребен "минимум информации и которая характеризуется максимумом избыточности". Таким образом, хорошая форма отвеча­ет "состоянию максимальной вероятности флюктуирующей перцеп­тивной целостности".
Но тут-то и становится ясно, что выраженное в терминах статис­тической вероятности гештальтистское понятие хорошей формы ут­рачивает какие бы то ни было онтологические коннотации и более не коррелирует ни с какой устойчивой структурой нервной системы субъекта.
Действительно, стимулирующее поле, о котором говорит Омбредан, открывает благодаря своей неопределенности широкие возмож­ности для перераспределения и не противостоит хорошей форме, как недоступная восприятию бесформенность противостоит тому, что фактически воспринимаемо и воспринято. Пребывая в стимулирую­щем поле, субъект, побуждаемый какими-то частными мотивами, вы­являет наиболее избыточную форму, но это не значит, что он отказы­вается о других попыток координации, до поры до времени остаю­щихся невостребованными. Омбредан полагает, что с оперативными целями, "а также типологически" могут быть выделены различные способы освоения стимулирующего поля:
"Можно было бы указать на тех, кто ограничивает свое исследо­вание одной выделенной структуры, пренебрегая информацией, кото­рую он мог бы собрать; на тех, кто продолжает разведку, отказываясь
218 A. Ombredane, Perception et information, in La perception, cit., pagg.85-100
382
брать на вооружение открытые структуры, тех, кто ведет себя двойственно: и перебирает всевозможные решения, и пытается интегриро­вать их в целостном постепенно выстраиваемом образе. Сюда можно добавить тех, кто легко переходит от одной структуры к другой, не отдавая себе отчета в их возможной несовместимости, как, например, в случае онейризма. Если восприятие требует усилия, то существуют разные способы, как реализации этого усилия, так и отказа от него при поисках полезной информации".
В этой связи на память приходят критические замечания Мерло-Понти по поводу гештальтистского изоморфизма, когда, напротив, он считал форму (структуру) не элементом мира, но пределом, к которому стремится познание природы и который оно само определяет 219.
И нам хотелось бы подчеркнуть здесь, что если уже на уровне чувственного восприятия и интеллекта структурирующая деятель­ность представляется свободной и испытательной (чтобы не сказать изобретательной), то с тем большим основанием ее следует считать таковой на уровне разработки эпистемологических моделей, призван­ных упорядочивать универсум культуры.
VII. Действовать так, как если бы Структуры не было
VII.I.
Ho понимая структуру как инструмент прогнозирования, упраздняем ли мы тем самым предположение о существовании кон­стант умственной деятельности?
Когда семиологическое исследование (возьмем, к примеру, семио­логические исследования сюжетов, столь точно выявляющие кон­стантные структуры повествования) наталкивает нас на мысль о кон­стантах, нам не остается ничего иного, кроме как внять этому призыву и извлечь из него максимум пользы, не спеша с верификацией. И в самом деле, непрестанная деятельность человеческого ума — одна из плодотворнейших гипотез всякого семиологического исследования.
VII.2.
Создание модели, чей гипотетический характер заранее из­вестен, не отменяет уверенности в том, что смоделированные конкрет­ные феномены на самом деле представляют существующие отноше­ния. Можно быть совершенно уверенным в реальности выявляемых структурой моделью связей и вместе с тем признавать, что вполне возможны другие решения, которые возникнут, если поменять угол зрения. И, конечно, работая с одной моделью, я не всегда представляю себе, сколько возможностей уходит при этом из моего поля зрения.
В то время как я выпрямляю реальность на модели (а иначе мне ее не поймать) я отдаю себе отчет в том, что описываемая мною реаль-
219 La struttura del comportamento, cit.
383
ность — это та реальность, которая позволила мне себя описать Такого рода деятельность, оправданием которой служит то, что я выхожу на иной уровень понимания вещей и мое представление о них обогащается, позволяя мне больше влиять на ход событий в мире, не должна наводить меня на мысль, будто реальность исчерпывается только теми сторонами, которые мне известны.
Итак, ошибка онтологизации структуры заключается не в том, что разрабатываются константные модели, которые позже уточняются и углубляются, что в свою очередь может поставить под сомнение сами константы. Ошибка в том, что пресловутые константы полагаются единственным предметом и последней целью исследования, его конеч­ным, а не отправным пунктом. Располагать гипотезой того же само­го, чтобы подступиться к тщательному изучению различного, это не значит онтологизировать структуру. Онтологизировать структуру — это значит, опустошая запасники различного, всегда, везде и с полной убежденностью в своей правоте открывать То же самое
VII.3.
Операционистский подход представляется наиболее эффек­тивным, потому что не исключает других подходов, можно заинтере­соваться стремлением к преобразованию установившихся кодов в новые конвенциональные коммуникативные структуры, занявшись изучением механизма их формирования, отклонений от норм, порож­дающих новые образования; можно обратить внимание на то, как коммуникативные начинания претворяются в коды, развивая семиографию — описание системы конвенций, можно сделать предметом изучения гипотетическую трансцендентальную или онтологическую матрицу кодов, практикуя в таком случае некую философию языка, опирающуюся на семиогрфическое изучение мифов и крупных на­рративных синтагм, а равно отыскивая законы коммуникации в ме­ханизмах бессознательного, — но семиологическое исследование, не забывающее о диалектическом взаимодействии кода и сообщения, охватывает все эти подходы, не давая поглотить себя ни одному из них. Операционистская гипотеза оказывается наиболее плодотвор­ной в той мере, в которой оставляет открытым любой из этих путей. Эмпирическая установка позволяет быть чувствительным к разного рода нарушениям и отклонениям от предполагаемой нормы вплоть до необходимости тотального пересмотра гипотез В итоге я склоня­юсь к тому, чтобы переиначить "пари" Паскаля, преобразив его так,чтобы оно пришлось по вкусу боккаччевскому Кавальканти, пре­бывая в неуверенности относительно существования Духа, определя­емого во всех его комбинаторных возможностях, имеет смысл стро­ить семиологическое исследование так, словно "возможно открыть, что Бога нет"*
384
Д. Граница семиологии
1. Систематизирующаяся система
I. Семиология и семиотики
I.1.
Заявленная Пирсом в последние десятилетия прошлого века, постулированная Соссюром в начале нашего, а еще до того предуга­данная Локком 1, семиология ныне предстает не только как развиваю­щаяся дисциплина, но как дисциплина самоопределяющаяся, все еще ищущая собственный предмет и выясняющая самостоятельность соб­ственных методов. И позволительно задаться вопросом, а не следует ли ее рассматривать как некую междисциплинарную науку, в которой все феномены культуры изучаются под "назойливым" знаком комму­никации, для чего подбирается наиболее пригодный инструментарий для каждого сектора, способный выявить коммуникативную природу изучаемого явления.
I.2.
Начнем с того, что само название дисциплины является темой дискуссий Семиотика или семиология? О семиологии говорят, имея в виду определение, данное Соссюром 2, а о семиотике, когда на ум
1 См Ferruccio Rossi-Landi, Note di semiotica — Perche "semiotica" in "Nuova Corrente", 41, 1967
2 "Язык — это система знаков, выражающих идеи, и потому сравнимая с письмом, азбукой глухонемых, символическими ритуалами, формами вежливости, знаками воинских различий и т. д. и т. п. Просто это самая важная из этих систем Следовательно, можно вообразить науку изучающую функционирование знаков в общественной жизни, она не могла бы стать частью социальной психологии и, стало быть, общей психологии, назовем ее семиологией (от греческого ??????? — "знак") Эта наука могла бы рассказать нам, что такое знаки и какие законы ими
385
приходят Пирс и Моррис И еще о семиологии можно говорить в тех случаях, когда речь идет о дисциплине общего порядка, которая изу­чает знаки вообще, включая и лингвистические Однако Барт перевер­нул соссюровское определение, трактуя семиологию как некую транс­лингвистику, которая изучает все знаковые системы как сводимые к законам языка В связи с чем считается, что тот, кто стремится изучать знаковые системы независимо от лингвистики (как мы в этой книге) должен называться семиотиком И термин семиотика сегодня предпочитают американские и советские исследователи (и вообще ему отдают предпочтение в славянских странах) С другой стороны, бартовское толкование не мешает нам вернуться к Соссюру, восстановив первоначальный смысл термина
В этой книге мы использовали слово "семиология", и у нас есть основания продолжать употреблять именно его В такой стране, как наша, в которой одна часть населения называет обедом то, что другая часть называет ужином, и одни называют вторым завтраком то, что другие именуют обедом, вопрос, в конечном счете, упирается в то, в котором часу явится гость, приглашенный "к обеду"
А потому — и да будет ясно, чем мы руководствуемся или какая конвенция обуславливает наш дискурс, — мы будем именовать "семи­ологией" общую теорию исследования феноменов коммуникации, рас­сматриваемых как построение сообщений на основе конвенциональных кодов, или знаковых систем, и мы будем именовать "семиотиками" отдельные системы знаков в той мере, в какой они отдельны и, стало быть, формализованы (выделены в качестве таковых или поддаются формализации, внезапно проявляясь там, где о кодах и не помышля­ли) В иных же случаях придется признать, что семиология выявляет не подлинные "семиотики", но репертуары символов (некоторые на­зывают их semie), которые, не попадая под разряд семиотик, все же должны по способу функционирования, приписываться к тем или иным базовым семиотикам
управляют Поскольку этой науки еще нет, мы не можем сказать, чем она станет, и все же она имеет право на существование, и ей уже уготовано место среди других наук Лингвистика только часть этой общей науки, законы, открытые семиологией, будут приложимы к лингвистике, и таким образом лингвистика обретет свое вполне определенное место в ряду человеческих деяний"
3 См Tomas Maldonado, Kommunikation und Semiolik, in "Ulm", 5, 1959 А также Beitrag zur Terminologie der Semiotik, Ulm, 1961
4 Elementi di semiologia, cit, Введение
5 См F Rossi-Landi, Note di semiotica, cit., а также Sul linguaggio verbale e non verbale, in "Nuova Corrente", 37, 1966, pag.7, прим
386
I.3.
Как видим, здесь предлагается эмпирическая, а не системати­ческая дефиниция. Мы склонны были бы принять (хотя бы для целей каталогизации, которую мы предлагаем в главе 2 настоящего раздела) классификацию, разрабатывавшуюся Ельмслевым уже начиная с 1943 г6.
По Ельмслеву, кроме естественных языков следовало бы выделять другие знаковые системы, позже переводимые в систему естественно­го языка, они-то и составили бы семиотики. Семиотики подразделя­лись бы на денотативные и коннотативные. Денотативными притом будут семиотики, в которых порознь ни план содержания, ни план выражения не составляют семиотики. Между тем коннотативная семиогика в качестве плана выражения (согласно схеме, предложенной в А.2.1.8.) имеет денотативную семиотику.
Затем семиотики можно было бы подразделить на научные и нена­учные.
Семиология предстала бы тогда метасемиотикой, имеющей своим предметом ненаучную семиотику. Изучение специальной семиологи­ческой терминологии сделалось бы задачей метасемиологии. Ельм­слев даже предлагает некую коннотативную мета-семиотику, кото­рая имела бы своим объектом коннотативные семиотики. Но эта классификация оставляет многие вопросы нерешенными. Например, имеются такие системы, как игры, которые служат моделями для научных семиотик, но Ельмслев предпочитает не называть их семио­тиками. Также можно задаваться вопросом, почему общая семиоло­гия не должна изучать все семиотики, включая научные (как она в значительной степени и поступает) и коннотативные.
Наконец, Ельмслев полагает, что к коннотативным семиотикам относятся и "коннотационные" — connotatori (тоны, регистры, жесты и т. д.), которые потом рассматривает как имеющие отношение не к форме плана выражения, а к его субстанции и которые традиционно не подпадают под ведение семиологии, поскольку изучением этих материальных явлений занимается метасемиология. Таким образом, метасемиология с одной стороны, выступает как металингвистичес­кая формализация инструментария общесемиологических исследова­ний (соотносясь в этом смысле с characteristica universalis, о которой речь ниже), а с другой, сближается с дисциплиной, которая во времена Ельмслева еще не сложилась, а именно с паралингвистикой и ее отно­сительно независимыми ответвлениями кинезикой и проссемикой (см. гл. 2). Кроме того, предмет метасемиологии как исследования субстанции и экстралингвистических феноменов частично включает
6 1 fondamenti della teoria del linguaggio, Torino, 1968
387
в себя изучение языковых универсалий и психолингвистику, при этом некоторые аспекты (например, коннотационные), изучаемые пара­лингвистикой и психолингвистикой, должны были рассматриваться как метасемиологией, так и коннотативной мета-семиотикой. Нако­нец, Ельмслев полагает, что частью коннотативной мета-семиотики являются исследования тех экстралингвистических реалий (социоло­гических, психологических, религиозных и т. д.), которые не поддают­ся анализу семиологии как науки о денотативных семиотиках. Между тем сегодня семантические исследования, которые, по Ельмслеву, должны были быть частью денотативной семиотики, организуют в систему те единицы значения, которыми как раз и являются психоло­гические, социальные и религиозные факты (как мы увидим позже, это подтверждается исследованиями моделирующих систем, культурной типологии или семантических полей в отдельных обществах).
I.4.
Эти замечания не имеют целью выхолостить исторический смысл и оперативный характер ельмслевской систематизации, имею­щей принципиальное значение. Ельмслев был тем, кто, после Соссю­ра, отдал себе отчет в том, что "не сыскать такой не-семиотики, которая не была бы частью какой-либо семиотики, и в конечном счете нет такого объекта, который не попадал бы в поле зрения лингвисти­ческой теории" (мы бы сказали семиологической); и стало быть, "лин­гвистическая теория по своей внутренней необходимости не только констатирует наличие языковой системы с ее схемой и узусом, всеоб­щими и индивидуальными свойствами, но также видит через язык человека и человеческое сообщество, а равно всю сферу человеческого познания". И именно Ельмслев является тем, кто, как замечает Липски, привлек внимание лингвистов и общей семиологии к проблеме существования и обнаружения смыслоразличителей на уровне плана содержания (с чем и связана семиологическая проблема коннотатив­ных кодов, которую нам уже неоднократно доводилось рассматри­вать). Впрочем, сам Липски отмечает, что разведение плана выраже­ния и плана содержания, непрерывно воспроизводящееся в ходе семи­отического коннотирования, пока что прояснило далеко не все вопро­сы (почему он приходит к выводу, что пока еще "план содержания — это скорее область континуального, нежели дискретного 7).
А потому остановимся на том, что на нынешнем этапе семиологи­ческих исследований оказывается весьма затруднительным оконча­тельно очертить их границы, построив строгую иерархию семиотик и метасемиотик 8 и во второй главе данного раздела, не плодя лишних
7 Ср. введение к Fondamenti della teoria del linguaggio, cit., pagg.135—136
8 В связи с нашей классификацией см. Christian Metz, Les semiotiques ou semies, in "Communications, 7, 1966 Мы хотим указать на несовпадение наших взглядов по данному вопросу с Греймасом (A Y Greimas, Modelli semiologici, Urbino, 1967), который в "Заметках по теории языка" называет "семиотиками" формализации, характерные для естественных наук, и "семиологиями" — те, что характерны для гуманитарных наук, поясняя, что «название "семиотики" следовало бы сохранить за науками о выражении и использовать термин "семиологии" для наук о содержании» (pag. 23)
388
схем, мы представим всего лишь некий эмпирический перечень наи­более острых проблем. И в этом смысле обобщающая гипотеза Ельм­слева служит нам стимулом в деле теоретической систематизации этих проблем 9.
II. По поводу возможной каталогизации
II.1.
Попытаемся дать сводную картину всех когда-либо описан­ных учеными семиотик. Актуальное состояние вопроса не позволяет дать строгую систематизацию, ограничивая наши возможности катологизацией, не носящей исчерпывающего характера. В библиографи­ческих сносках приводятся примеры упоминаемых исследований и указываются источники. Вместе с тем приведение полной библиогра­фии представляется затруднительным, и мы предпочитаем отослать читателя к библиографическим бюллетеням, которые выпускаются достаточно часто, освещая положение дел в данной сфере 10.
9 Как отмечает Цветан Тодоров, "Семиотика была постулирована прежде, чем стать наукой И поэтому ее основополагающие понятия обуславливаются не эмпирической необходимостью, но постулируются априори" (Perspectives semiologiques, in "Communications", 7, 1996) В связи с этим существует опасность посчитать несущественными те ее подразделы, которые позже могут обрести исключительную важность Например, Тодоров полагает, что большая часть невербальных коммуникативных систем (паралингвистика) не представляет особого интереса, разве что для лексикографии, поскольку у них нет синтаксиса, и отдает предпочтение лингвистическим, этнолингвистическим и эстетическим штудиям Однако недавние исследования выявляют наличие довольно развитых систем кодификации в самых неожиданных областях С семиологическим подходом полемизирует Гвидо Морпурго Тальябуэ (L'arie e linguaggio? in "Op Cit.", ?, 1968)
10 Помимо других упомянутых периодических изданий обратим внимание на. Semiologie - Bulletin d'information (Ecole Pratique des Hautes Etudes-CECMAS, этот бюллетень вошел в состав Social Science Information — Information sur les sciences sociales, публ. Межд. советом по общ наукам при Юнеско и Ecole Pratique des Hautes Etudes (изд. Monton) В н VI 2/3 имеется библиография по семиотике за 1964-65 гг. Обновленная библиография в LLBA (Language and Language Behaviour Abstracts, Мичиганский у-т, изд. Appleton-Century-Crofts e Mouton См также Aldo Rossi, Semiologia a Kazimierz sulla Vistola, в "Paragone", 202, 1966
389
II.2.
В нижеследующем перечне размеры параграфов не обязатель­но отвечают важности рассматриваемого раздела. Мы уделяем боль­шее внимание наименее изученным разделам, опускаем библиографи­ческие сведения для тех разделов, о которых говорилось в другой части книги; в случае признанных семиотик, таких как естественные языки, мы ограничиваемся простым упоминанием.
Разумеется, во многих случаях все еще неясно, имеем ли мы дело с уже сложившимися семиотиками или же еще не окончательно сфор­мировавшимися (semie). В каждом разделе мы выделяем коды, субко­ды, лексикоды и просто репертуары 11.
При нынешнем состоянии дел приходится включать в каталог некоторые рубрики, которые не вполне отвечают критериям строгой классификации: так, мы даем рубрику "семантика", в то время как любая из семиотик должна выявлять свой собственный семантичес­кий уровень, но нельзя не поместить в отдельную рубрику ряд само­стоятельных исследований по семантике, послуживших фундаментом для дальнейших семантических разработок 12.
11 Предлагаются следующие классификации, и в частности, секцией семиолингвистики Лаборатории социальной антропологии при Ecole Pratique des Hautes Etudes и Коллеж де Франс.
1 Теория семиотики (общая часть, диахронический аспект, метаязыки науки),
2 Лингвистика (семантика, грамматика, фонетика и фонология),
3 Семиотика форм и литературных объектов (семиотика литературы, поэтика, структуры повествования),
4 Разные семиотики
Советские исследователи из Тарту различают лингвистические штудии и вторичные моделирующие системы, складывающиеся на основе первичной денотативной языковой системы по знаковым системам, см Труды по знаковым системам, II, Тарту, 1965, Эрвинг Гоффман предлагает различать 1) "детективную модель", "detective model", представляющую собой индексы, 2) семантические коды, 3) системы коммуникаций в узком смысле, 4) социальные связи, 5) феномены, возникающие в процессе двустороннего речевого общения
12 Помимо цит. текстов см. Approaches ?? Semiotics, Mouton, 1964, далее в тексте этот сборник обозначается как "Прил." с указание страницы См также Структурно-типологические исследования, М , 1962, в дальнейшем Strukt, Симпозиум по структурному изучению знаковых систем, М , 1962, далее Simp
390
2. Семиотики
1. Коды, считающиеся "естественными"
Зоосемиотика. системы коммуникации у животных составляют один из аспектов этологии Например, последние открытия в области коммуникации у пчел, похоже, ставят под сомнение все, что мы знали раньше о вошедшем в поговорку "пчелином танце" и его значениях. Зоосемиотическое исследование может внести вклад в выявление ком­муникативных универсалий, но оно также может привести к пересмот­ру представлений об интеллекте у животных и к выявлению началь­ных этапов конвенционализации 13.
Сигналы обоняния:
одного кода парфюмерных запахов (свежий, чувственный, мужской и т. д. ) было бы достаточно, для того чтобы можно было говорить о возможностях коммуникации в этой области. Некоторые указания на это дает поэтическая традиция (Бодлер). Если искусственные запахи обладают прежде всего коннотативным значе­нием, о чем уже говорилось, то у естественных запахов имеется ярко выраженное денотативное значение В таком случае их можно было бы каталогизировать как "индексы" (запах горелого), но в упоминав­шихся работах Холла по проссемике говорится, что во многих куль­турах личные запахи наделяются социальным смыслом, а это выходит за рамки индексной коммуникации.
Тактильная коммуникация
будучи основной при первом опыте внешнего мира, она, по мнению некоторых, предопределяет после­дующее понимание ребенком словесных сообщений. В эту рубрику включаются исследования состояния кожи под влиянием гигиеничес­ких процедур, духов, мазей, точно так же тактильный опыт влияет на выбор одежды; по мере усугубления конвенциональности тактильной коммуникации устанавливаются табу, — а это уже сфера проссемических кодов, рассмотренных в Б 6.III. Поцелуй, объятие, пощечина
13 Сравн. исследования Т.А. Себеока (как, например, его сообщение на семиологическом конгрессе в Казимерже, см упоминавшийся доклад Альдо Росси в "Paragone", 22, 1966 ) А также Sebeok Aspects of Animal Communication в "Etc.", 24 1967 и La communication chez les animaux в "Revue Int de Sс Sociales", 19, 1967 (где дифференцируются зоопрагматика, зоосемантика и зоосинтаксис) Укажем также на Н and M Fringis, Animal Communication, N Y , 1964
391
в той мере, в которой они представляют ритуал, а не стимул, являются компонентами кодифицированных тактильных сообщений 14.
Вкусовые коды:
кроме очевидных различий во вкусовых предпочте­ниях у разных культур при предельном разнообразии сочетаемости вкусовых качеств, существуют определенные конвенции, регулирую­щие состав блюд и организацию праздничных столов. То же самое можно сказать и о напитках. А затем открывается широкая сфера коннотаций и синестезий ("острый вкус", а также метафорические переносы вкусовых определений на другие области, как например "сладкая жизнь"). Семантическим системам, сложившимся на основе вкусовых ощущений, посвящены работы Леви-Стросса "Сырое и ва­реное" и "От меда к пеплу".
II. Паралингвистика
Паралингвистикой называется наука, изучающая суперсегмент­ные свойства (тоны голоса) и факультативные варианты, дополняю­щие словесное общение и представляющие собой системы конвенций, которые, даже считаясь "естественными", все же поддаются какой-то систематизации Речь идет о явлениях, ставших объектами более точ­ного изучения благодаря новым системам записи, которые позволяют анализировать изменения, мало заметные при непосредственном на­блюдении Обычно к паралингвистике причисляют и кинезику, кото­рая понимается как изучение жестов и телодвижений, наделенных конвенциональной значимостью В настоящее время, впрочем, есть тен­денция к постепенному разделению этих двух сфер.
Станкевич, посвящающий данной теме в "Прил." уже упоминав­шийся очерк "Вопросы эмотивной речи" 15, задается вопросом, не являются ли паралингвистические знаки такими же готовыми едини­цами, как знаки лингвистического кода, или же они представляют собой характеристики сообщения, иными словами, индивидуальные вариации, вводимые говорящим для того, чтобы как-то окрасить коммуникацию, организованную по правилам лингвистического кода.
Однако он допускает, что в распоряжении говорящего имеются некоторые приемы, с помощью которых можно окрасить сообщение, и в таком случае позволительно спросить, а не правы ли те, кто
14 См L К Frank, Comunicazione tattile, in Comunicazione di massa, Firenze, 1966
15 C библиографией, включающей 136 наименований См вообще все "Прил."
392
пытается эти приемы закодировать. От Бюлера, который первым за­говорил об эмоциональных аспектах языка, не делая, однако, разли­чия между эмоциональными явлениями, определяемыми контекстом и приемами передачи эмоций, предусмотренными кодом, до Карцевского, с его работами о междометиях как подсистеме с определенными лингвистическими характеристиками, и далее к исследованиям Мак-Коуна, Пайка, Хоккетта, Смита, Трагера, Холла, Себеока, Уэлса, Хайеса, Маля, Шульце16 вплоть до упоминавшихся работ Фонаджи и материалов конкретных психологических, клинических и антропо­логических исследований. Как замечает Маль, когда некоторые начи­нают с намеком покашливать, уже можно говорить об институционализации паралингвистического поведения. Этот код может оказаться не менее важным, чем лингвистический (Прил. 133).
Согласившись с этой программой, можно наметить перечень воз­можных областей исследования. При этом не следует забывать о том, что некоторым ученым знание паралингвистических кодов кажется полезным не только для изучения чужеземных языков и обычаев, оно также помогает избежать неверных толкований при общении с чужой культурой, там где обращение к чисто денотативному языковому коду приводит к ошибкам и неправильному пониманию всех коннотатив­ных уровней сообщения, часто влекущим тяжелые человеческие, по­литические и социальные последствия 17.
Медицинская семиотика:
здесь следует выделить две рубрики: с одной стороны, систему естественных индексов, указывающих врачу на симптомы (а поскольку в медицинских кругах опреде­ленные симптомы выражаются определенными индексами, то уже на уровне врачебного общения складывается система конвенций); с другой стороны, систему лингвистических выражений при помо­щи которой пациенты, принадлежащие разным социальным груп­пам или культурам, обычно объясняют какой-либо симптом, при­бегая к словам или жестам .18
16 См. Прил. работы Ф. Маля и Г. Шульце с библиографией, включающей 274 наименования, и работу Хайеса (с библиографией из 84 наименований).
17 По этому вопросу см. в Прил., стр. 218—120, выводы Ла Барра. См также Stuart Chase, Il potere delle parole, Milano,1966 O языке в связи с проблемами понимания см. всю полемику о General Semantics. В частности, Alfred Korzybski, Science and Sanity. An Introduction to Non-Aristotelian Systems and General Semantics, 1933 О критике общей семантики с точки зрения семантической философии ср. Adam Schaff, Introduzione alla semantica, cit. и Francesco Barone, La semantica generale, in "Archivio di Filosofia", специальный номер "La semantica", Roma, 1955
18 См. Прил. работу П. Ф. Оствальда с библиографией из 97 наименований. К этим исследованиям примыкают исследования по психопатологии, рассматривающие проблемы языка, среди них известная работа Якобсона о двух типах афазии ("Очерки" цит.). См также Sergio Piro, Il linguaggio schizofrenico, Milano, 1967 (библиография содержит свыше тысячи наименований, но она не конкретна и включает практически все работы в этой области, от Кроче до Гримма и Эйнштейна). См. также G. Maccagnani, Psicopatologia dell'espressione, Imola, 1966, см. T.S. Szasz, Il mito della malattia mentale, Milano, 1967, главы "Истеричность и язык". См. также работы Фердинандо Барисона об искусстве и шизофрении (см. полную библиографию у Пиро, цит.) и L. Bertucelli, Arte e schizofrenia, in "Psichiatria", 2, 1965 (продолжение работ Барисона).
393
Собственно паралингвистика.
Трагер19 подразделяет все шумы, не обладающие собственно лингвистической структурой, на следующие группы:
A. Тип голоса; зависит от пола, возраста, здоровья, места говоря­щего и т. д. Изучаются различные тоны голоса, свойственные одному и тому же лицу в разных обстоятельствах. Оствальд (Прил., 235) упоминает исследования зависимости голосовых модуляций от обсто­ятельств (речь, не разжимая губ, разговор по телефону, в разное время суток в связи с изменением количества калия и натрия в крови). Такого рода исследования отсылают к биологическим основам коммуника­ции и являются частью медицинской семиотики. Фактически, для Трагера тип голоса не имеет отношения к паралингвистике.
B. Параязык, подразделяющийся на
а) вокальные качества, как-то: высота звуков, зависимость от спо­соба и места образования, тяжесть или легкость дыхания, артикуля­ция, резонанс, темп и т. д.;
б) вокализации, подразделяющиеся на:
б.1. факторы, определяющие характер звука (например, смех при­глушенный или подавленный, плач, всхлипывание, рыдание, шепот, крик пронзительный или приглушенный, бормотание, стон, визг, икота, зевок, прерывистость голоса...);
б.2. факторы, определяющие качество звука (например, интенсив­ность и высота);
б.3. голосовые сегрегации: это звуковые комплексы, не столько модулирующие фонетические эмиссии, сколько сопровождающие их, как-то: назализация, придыхание, хрюканье, "хм" как комментарий и междометие, шумы, производимые языком и губами (попутно заме­тим, что все это было достаточно хорошо закодировано в той повы­шенно эмоциональной транскрипции, свойственной комиксам, в ко­торой сегрегации трактуются как знаки).
Языки свиста и барабана:
подозрение, что тоны конвенциальны, подтверждается, когда мы переходим к рассмотрению таких систем,
19 George L. Trager, Paralanguage· A First Approximation в сборнике авторов Dell Hymes, Language in Culture and Society, N. Y., 1964 (весь сборник представляется важным)
394
как сигнализация с помощью прерывистого или непрерывного свиста, флейт и барабанов, уже изучавшихся антропологами. Вестон Ла Барр (Прил., 212) перечисляет целый ряд знаковых систем, таких как: язык свиста и переговоры при помощи ксилофонов у бирманцев округа Чин, выстукивание дроби по корням деревьев у народов квома, раз­говор с закрытым ртом в Чекъянге, альпийский йодль, свистовой код у негров Ашанти, когда сообщается о местонахождении какого-то предмета, язык свиста жителей Канарских островов, которые модели­руют не паралингвистические тонемы, но самые настоящие фонемы разговорного испанского языка, барабанный язык Западной Африки, который воспроизводит тонемические черты разговорного языка в двух основных тонах барабана и при этом способен передавать строго конвенциональные сообщения (а народность эве из Того пере­водит в конвенции даже целые фразы по типу систем транскрипции наших телеграфных кодов), и наконец, четырехтоновые сигналы рога, передающие не мелодичный эквивалент суперсегментных кодов, а самые настоящие абстрактные дифференцированные единицы.
III. Кинезика и проссемика
Сказанное о паралингвистике актуально и для кинезики: о чем идет речь — об индивидуальных приемах индивидуальной окраски сооб­щения или о приемах, предусмотренных кодом? Специалисты в этой области, уже в значительной мере ставшей наукой, наряду с наукой о системах письма говорят о самых настоящих кодах 20.
Как говорит Бердвистелл, "когда люди издают звуки и слушают, двигаются и смотрят, трогают и осязают, распространяют и воспри­нимают запахи и т. д, все это в самых разнообразных сочетаниях участвует в формировании коммуникативной системы, и логично предположить, что все эти явления сами могут быть структурированы сходным образом. Если взять в качестве примера фильмы с мэром Ла Гвардиа, в которых он говорит по-итальянски, на идиш и американ­ском английском, то можно увидеть, как последовательно меняется
20 См по библиографии в Прил. работы Ла Барра и Хайеса Итальянская библиография у Aldo Rossi, Le nuove frontiere della semiologia, in "Paragone", 212, 1967, par 2 1 Здесь приводится также план научной деятельности по исчерпывающему исследованию жестикуляции, с которым меня познакомили в частном порядке Греймас и Метц от этносемиологии до патологии, транскрипции, изучения конвенциональных систем в кино, комиксах, в произведениях живописи, вплоть до лингвистической перекодировки жеста в литературных произведениях
395
его манера двигаться, так что даже при выключенном звуке можно понять, на каком языке он говорит. (Прил. 178).
Предположение о том, что кинезика есть не что иное, как форма параязыка, противоречит другому предположению, по правде говоря довольно романтическому, о том, что язык жестов предшествует артикулированному языку. Но настоящая причина дифференциации заключается в том, что, похоже, кинезика обрела свой собственный предмет и инструментарий. Ныне Бердвистелл разработал довольно строгую систему записи значений телодвижений, составив номенкла­туру смыслоразличителей и жестовых синтагм, о которых мы упоми­нали, когда говорили о кинематографическом коде (См. Прил. 159).
Что касается того, что изучает кинезика, то воспроизведем частич­но перечень Ла Барра (Прил. 190—220): немой язык жестов монахов-затворников, язык глухонемых, язык индийских купцов, персов, цыган, воров, продавцов табака; ритуальные движения рук буддист­ских и индуистских священников, способы общения патанских рыба­ков; восточная и средиземноморская кинезика, в которой большую роль играет неаполитанская жестикуляция; стилизованные жесты в живописи майа, использованные при расшифровки их письменнос­ти; равным образом, изучение греческой жестикуляции по вазовой росписи может пролить свет на изучаемый период (как изучение жес­тикуляции по фризам Парфенона — на кинезические обычаи Великой Греции и Аттики). В том же ряду кинезика изучает ритуализованную театральную жестикуляцию классических восточных театров, панто­мимы и танца 21.
Сюда же отнесем характер походки, меняющийся от культуры к культуре и соответственно коннотирующий разный этос; отличи­тельные черты положения стоя (в этом случае код более строг, но и более изменчив), различные положения при команде "Смирно!" и при почти литургическом ритуале парадного шага.
Элементы параязыка, различные манеры смеяться, улыбаться, плакать — это тоже элементы кинезики, и изучение их культурной вариативности (распространяющейся как на сами жесты, так и на их значения) может рассеять философский туман, окутавший проблему комического. Более того, исследования культур с высокоразвитой кинезикой (мы уже упоминали работы Мосса о техниках тела) опи-
21 В Прил. Ла Барр обращается к работе A. De. Jorio, La mimica degli antichi investigata nel gestire, Napoli, 1832. O ритуализованной жестикуляции в театре, на церемониях и в пантомиме см. Т. В. Цивьян, Т. М. Николаева, Д.М. Сегал и З. М. Волоцкая. Жестовая коммуникация и ее место среди других систем человеческого общения в Strukt См. также J. Guilhot, La dynamique de l'expression el de la communication, Aja, 1962.
396
сывают положения при дефекации, мочеиспускании и коитусе, включая положение больших пальцев ног при оргазме, обусловленное не толь­ко физиологией, но и культурными причинами, о чем свидетельству­ют различные примеры античной эротической скульптуры).
К этому следует добавить исследования движений головой (всеми признана относительность жестов "да" и "нет" в разных культурах), жестов, выражающих благодарность, поцелуя (исторически общих для греко-римской, германской и семитской культур, но, по-видимо­му, чуждых кельтской культуре, в любом случае, в разных восточных культурах эти жесты несут разную смысловую нагрузку). Такие кине­тические семы, как показывание языка, имеют противоположные дено­тации в Южном Китае и в Италии; жесты, выражающие пренебреже­ние, которыми столь богата итальянская кинезика, кодифицированы в той же мере, что и жесты, выражающие указания (один и тот же жест в Латинской Америке означает "иди сюда", а в Северной — "уходи".) Жесты вежливости относятся к наиболее кодифицированным, тогда как подвергшиеся конвенционализации рефлекторные движения на­столько меняются со временем, что, например, кинезика немого кино делается малопонятной, а то и смешной, даже для западного зрителя. Жесты, сопровождающие разговор, уточняющие или заменяющие целые фразы, объединяются с масштабными ораторскими жестами. Есть работы, описывающие различия жестикуляции при разговоре итальянца с американским евреем; равным образом, проводятся ис­следования конвенционального значения символических жестов (жесты предложения, дарения), а также жестикуляции в различных видах спорта (бросок в бейсболе, гребля на каноэ), вплоть до манеры стрельбы из лука, которая вкупе с ритуальными жестами чайной цере­монии составляет один из устоев эстетики дзен. И наконец, разные значения шума и свиста (аплодисменты, выражение пренебрежения и т. п.), а также различные способы есть и пить.
В каждом из этих случаев, как и во всем, что касается параязыка, в конечном счете, можно заметить, что даже если жесты и тоны голоса не имели бы сложившегося формализуемого значения, они в любом случае понимались бы как условные сигналы, ориентирующие адре­сата на тот или иной коннотативный код, дешифрующий словесное сообщение, и стало быть, их роль указателей кода семиологически очень важна.
Отдельную главу следовало бы посвятить проссемике, но на этом мы уже останавливались, когда говорили об архитектурных кодах в B.6.II.
397
Что касается этикета, то некоторые авторы (Бердвистелл, Прил. 230) полагают, что он не может исчерпываться кинезикой, поскольку здесь участвуют другие вербальные или визуальные элементы.
IV. Музыкальные коды
Обычно музыка оказывается в поле зрения тогда, когда речь захо­дит о том, можно ли кодифицировать тонемы. Оствальд (прил. 176) напоминает, что современная нотная запись рождается из древних записей жестов и пневматической записи, которая регистрировала одновременно кинезические и паралингвистические явления. Во вся­ком случае в области музыки можно говорить о:
Формализованных семиотиках:
это различные шкалы и музыкаль­ные грамматики, классические лады и системы атракции 22. Сюда входит изучение музыкальной синтагматики, гармонии, контрапунк­та и т. д. В настоящее время к этому можно добавить новые системы нотной записи, используемые в современной музыке, отчасти идиолектальные, отчасти схожие с иконическими знаками, базирующиеся, впрочем, на культурных конвенциях.
Системах, основанных на звукоподражания:
Системах, основанных на звукоподражания: от систем словесного языка до репертуаров ономатопей, характерных для комиксов.
Коннотативных системах:
Коннотативных системах: в пифагорейской традиции каждый лад коннотировался с каким-либо этосом (при этом имелась в виду сти­муляция какого-то определенного поведения), что отмечает и Ла Барр (прил. 208). Соответствующие коннотации прослеживаются и в таких музыкальных традициях, как, например, классические китайская и индийская. С тем, что крупные музыкальные синтагмы наделены оп­ределенными коннотациями, можно согласиться и применительно к современной музыке, даже при том что не стоит считать, что каждая музыкальная фраза обладает какой-то своей семантикой. Тем не менее трудно отрицать, что у некоторых музыкальных жанров есть свои устойчивые коннотации, достаточно вспомнить пасторальную музы­ку, военную музыку и т. д., кроме того, некоторые произведения так прочно связались с конкретными идеологиями, что их коннотации неоспоримы (Марсельеза, Интернационал).
Денотативных системах:
Денотативных системах: например, военные музыкальные сигна­лы, связь которых с той или иной командой ("смирно", "вольно", "подъем флага", "прием пищи", "отбой", "подъем", "атака") настоль-

<< Пред. стр.

страница 8
(всего 10)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign