LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 2
(всего 12)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

классическое философское определение понятия ответственности), но та, которую
приходится брать за другого, вместо другого, от имени другого или от своего
имени в качестве другого, перед другим другим, и другим другого, что и
составляет неоспоримую сущность этики. Мы только что употребили выражение "в еще
большей степени", но должны пойти еще дальше: в той степени, в какой
ответственность не только не умаляется, но, напротив, возникает в дополнительной
самой по себе структуре. Ответственность всегда осуществляется от моего имени,
но как бы от имени другого, и это никак не затрагивает ее индивидуальный
характер. Эта ответственность предстает, колеблясь в двойственности и крайней
неуверенности этого "как бы".
Если бы опыт ответственности не сводился к опыту обязанности или долга; если бы
глагол "отвечать", в смысле нести ответственность, не появлялся более в
концепте, где нужно "знать, будет ли...."; если бы все это бросало вызов
пространству проблемы в целом и оказывалось снова не только по эту сторону
пропозиционной формы ответа, но и по эту сторону вопросительной формы мысли или
речи, тогда мы более не могли бы, мы ни в коем случае не должны были бы
рассматривать прямолинейно, прямо в лоб, прожективно, даже готически или
тематически то, что уже или еще не является проблематичным или находящимся под
вопросом и, следовательно, критичным (как, напри-
27 страсти
мер, судейские решения). И эти слова: "не делать этого", "ни в коем случае не
должно", которые, казалось бы, уводят от проблемы, замысла, вопроса, темы,
тезиса, критики, ни в коей мере не являлись бы ошибочным, случайным пробелом в
строгой и убедительной логике рассуждений, а чем-то совершенно противоположным
(впрочем, при условии, что настоятельная необходимость строгости рассуждений,
stricto sensu, самой жесткой строгости, не может вызывать никаких вопросов7).
Если бы нарушение юридической нормы или прочтения текста имело место, то скорее
всего оно произошло бы там, где возникло желание заставить такие
"не-делать-этого", "ни-в-коем-случае-не-должно" предстать перед неким
философским или нравственным судом, то есть перед некой инстанцией, являющейся
одновременно критической и юридической. Требовать большей прямолинейности,
большей проблемности или большей тематичности, предполагать, что у нас есть
единица измерения кажется одновременно верхом насилия и верхом наивности. Как
сделать выбор между экономичностью и сдержанностью недосказанности, за счет
которых создается текст, и а-тематичностью, недостаточным тематическим
объяснением, в котором считается возможным обвинять философа?

II


Вместо того, чтобы приступить к рассмотрению какого-либо вопроса или проблемы
непосредственно, прямо в лоб, что, конечно, было бы невозможным, неуместным или
незаконным, не должны ли мы действовать косвенным образом? Со мной это нередко
случалось (я доходил до того, что призывал к "косвенности" (obliquite) под ее
настоящим именем8 и признавался в этом). Некоторые могли бы расценить это как
измену

28 Ж. Деррида

долгу, поскольку косвенное часто ассоциируют с недостатком искренности или
прямоты. Несомненно, именно в связи с этой неотвратимостью, то есть традицией
косвенности, в которую я в некотором роде оказался вовлеченным, Дэвид Вуд, желая
пригласить меня, заинтересовать или заставить принять участие в этом
произведении, предложил мне озаглавить эти несколько страниц "Косвенное
приношение" (An oblique offering). Он даже заранее внес это название в проект
оглавления общей рукописи прежде, чем я успел написать хотя бы одну строчку
данного текста9.
Можно ли будет когда-нибудь определить, является ли это "приношение" моим или
его приношением?
Кто возьмет на себя ответственность за него?
Этот вопрос является настолько же серьезным и неизъяснимым10, как и вопрос
ответственности за имя данное или за имя носимое, имя, которое получают или дают
себе сами. Здесь вырисовываются бесконечные парадоксы того, что так спокойно
называют нарциссизмом: предположим, что X, кто-либо или что-либо (свойство,
произведение, институт, ребенок) носит ваше имя, то есть обладает вашим званием.
Наивное истолкование или типичные фантазмы: вы отдали Х ваше имя; следовательно,
все, что принадлежит X, в прямом и косвенном смысле, прямо или косвенно
возвращается к вам в качестве вознаграждения за ваш нарциссизм. Но так как вы не
являетесь ни вашим званием, ни вашим именем, и так как X, так же как имя или
звание, прекрасно обходится без вас и вашей жизни, а именно без конкретного
места, к которому что-либо могло бы вернуться, поскольку именно в этом состоит
определение и сама возможность всякого свойства, имени и всякого звания, то ваш
нарциссизм apriori лишается того, чем он располагает или надеется располагать.
Предположим обратное: Х не желает ни ва-
29 страсти
шего имени, ни вашего звания; по той или иной при-
чине Х освобождается от вашего имени и выбирает себе другое, совершая некоего
рода повторное отнятие первичного отнятия; тогда ваш дважды уязвленный
нарциссизм окажется, как раз посредством этого двойного отнятия, вознагражденным
в той же степени. Тот, что носит, носил, будет носить ваше имя, представляется
достаточно свободным, могущественным, творческим и независимым для того, чтобы
существовать одному и полностью обходиться без вас и без вашего имени. Вашему
имени, тайне вашего имени предоставляется возможность исчезнуть в вашем имени.
Невозвращение к себе является условием дара (например, имени), но также и всякой
экспансии личности вовне, всякого самовозвышения, всякого auctoritas, В обоих
случаях этой раздвоенной страсти невозможно отделить самый большой выигрыш от
потери. Как следствие, невозможно создать непротиворечивую и связную концепцию
нарциссизма и, таким образом, придать однозначный смысл понятию "я". Невозможно
говорить или действовать как "я" и, по выражению Бодлера, "без церемоний" (sans
faсons). В этом заключается тайна лука или струны музыкального инструмента
(neura) для Филоктета; тайна страсти по Филоктету: ребенок - это всегда
проблема, вот истина.
По размышлении, косвенное не представляется наилучшей моделью для всех действий,
которые я пытался таким образом квалифицировать. Несмотря на то, что я так часто
употреблял это слово, каждый раз я чувствовал себя неудовлетворенным, даже если
делал это в основном негативным образом, скорее для того чтобы нарушать, чем
предписывать, чтобы избегать или говорить о необходимости избегать, что, помимо
прочего, нельзя не избегать столкновения или прямой конфронтации,
непосредственного подступа. Стало
30 Ж. Деррида
быть, признание или самокритика: можно лишь мило улыбнуться самой нахальной
(hybris*) гиперболической гипотезе, предположив, что всякий "критический
читатель" (critical reader) в конечном счете мог бы стать "самокритичным
читателем" (autocriticai reader) (критичным по отношению к себе, но критичным по
отношению к кому на самом деле? к кому относится здесь возвратная форма?), т. е.
читателем, который относится к самому себе и соотносится с собой, не испытывая
при этом никакой необходимости в "я", в том самом "я", которое само не нуждалось
бы ни в ком, чтобы ставить перед собой любые вопросы или противостоять каким
угодно критическим замечаниям. (Впрочем, в синтаксисе предложения "X:
критический читатель" всегда будет сложно определить, кто является чьим
читателем, кто является субъектом, кто текстом, кто объектом, и кто предлагает
что - или кого - или кому.) Если и нужно что-то критиковать теперь в косвенном
(или в "косой линии"), то геометрическую фигуру, все еще случающийся компромисс
с примитивностью плана, линии, угла, диагонали и, следовательно, прямым углом
между вертикалью и горизонталью. Косвенность - принадлежность пока еще
недоработанной стратегии, вынужденной делать самое неотложное, производить
геометрический расчет, чтобы как можно быстрее уклониться как от фронтального
подхода, так и от прямой линии - предположительно самого короткого расстояния
между двумя точками. Даже в своей риторической форме и в том, что называют
oratio obliqua, это перемещение по-прежнему выглядит слишком прямым, линейным, в
целом экономичным, подобно диагональной дуге. (Прямой намек на то, что лук
____________
* От hybris; (гр.) - надменность, нахальство, оскорбление. - Прим. перев.
31 страсти
(arc)* иногда бывает натянут, и на страсти Филоктета; сказать о луке, что он
натянут (tendu), может означать, в зависимости от контекста, что его струна
натянута и готова послать смертоносную стрелу, или же, что этот лук кому-то
отдается, дарится, передается, оставляется", handed on, over to.) Итак, забудем
о косвенном.
Является ли это способом не отвечать на приглашение Дэвида Вуда и всех тех, кого
он здесь представляет? Должен ли я ему отвечать? Кто знает? Что такое
приглашение? Что означает отвечать на приглашение? Кому надлежит это делать и к
чему это сводится? Приглашение оставляет свободу действий, в противном случае
оно становится принуждением. Оно никогда не должно подразумевать: ты обязан
придти, ты должен придти, это необходимо. Вместе с тем, приглашение должно быть
настоятельным, не безразличным. Оно никогда не должно подразумевать: у тебя есть
возможность не придти, и если ты не придешь, ну что ж, ничего не поделаешь, это
неважно. Лишенное толчка, который дает желание, говорящее одновременно
"приходи", но оставляющего другому абсолютную свободу действий, приглашение
исчезает и теряет оттенок гостеприимности. Следовательно, оно должно раздвоиться
и удвоиться одновременно, оставить свободным и заставить быть зависимым
одновременно (двойной удар, удвоенный удар). Возможно ли вообще приглашение? Мы
только что выяснили при каких условиях оно было бы возможно, если бы имело
место; но даже если оно получено, представляется ли когда-либо оно в таком
качестве на самом деле?
_________________
*Фр. "arc" может означать: "дуга" или "лук" (оружие). - Прим. перев.
**Фр. "Un arc est tendu" может означать, в зависимости от контекста, "Лук
натянут" или "Лук протянут (кому-либо)". - Прим. перев.
32 Ж. Деррида
То, что мы подразумеваем под приглашением (так же, как и под любым призывом
вообще), предполагает логику ответа, ответа на приглашение и просто ответа.
Всякий, кто размышляет о необходимости, генеалогии и, следовательно, границах
понятия ответственности, не может в определенный момент не задуматься о том, что
означает слово "отвечать" и незаменимое слово "responsiveness", которому я не
нахожу достаточно точного эквивалента во французском языке. Он также не может не
задуматься над тем, имеет ли глагол "отвечать" свою противоположность, которая -
если верить здравому смыслу - должна заключаться в том, чтобы не отвечать.
Возможно ли иметь ясное представление по поводу "отвечать" и "responsiveness"?
В настоящее время мы можем наблюдать или принимать участие в предпринимаемых
почти повсеместно усилиях, привлекательных и тревожных, с целью восстановить
нравственность и, главным образом, успокоить тех, кто имел серьезные основания
волноваться по этому поводу. Так, некоторые умы видят в Деконструкции (как будто
она существует в единственном числе) современную форму безнравственности,
аморальности или безответственности и т. д. (слишком известные речи, заезженные,
но неустаревающие: ну и бог с ними). Другие, более серьезные, менее торопливые,
более благожелательные по отношению к этой Деконструкции, отстаивают сегодня
противоположную точку зрения. Они обнаруживают все более и более многочисленные
обнадеживающие признаки (иногда, признаться, в моих текстах), которые могут
свидетельствовать о постоянном и серьезном, прямом или косвенном, во всяком
случае усиливающемся интересе к тем вещам, которые называют такими красивыми
словами, как "этика", "мораль", "ответственность", "субъект" и т. д.
33 страсти
Прежде чем вернуться к теме "не-ответа", необходимо самым недвусмысленным
образом заявить, что условием сохранения чувства долга и чувства ответственности
стал бы отказ от этих двух форм реставрации нравственности, включая, новый
морализм деконструкции, которая при этом, естественно, выглядит более
привлекательной, чем то, чему она противостоит, но может в любой момент путем
самоуспокоения успокоить других и способствовать консенсусу нового
догматического сна. И не следует спешить с утверждением того, что неприятие этих
двух форм нравственности, в какой бы степени оно ни проявлялось, декларируется
исключительно во имя более высокой ответственности и более строгих требований
морали. Несомненно, что с момента утверждения некоторых крайностей стало
возможным предполагать некоторую долю безнравственности и даже скрытое лицемерие
проповедников нравственности, но ничто не дает возможности гарантировать, что
самыми подходящими именами или формами для этого утверждения будут этика,
мораль, политика, ответственность, субъект. Нравственно ли и ответственно ли,
впрочем, было бы действовать по законам морали именно (подчеркнем еще раз) в
силу обладания чувством долга и ответственности? Несомненно, нет: это было бы
слишком просто, естественно, запрограммированно самой природой; не очень
нравственно быть нравственным по той причине, что обладаешь нравственным
сознанием (пониманием нравственности), осознаешь величие закона и т. д. [Хорошо
известна проблема "уважения" нравственного закона, самого по себе являющегося
"причиной" для уважения в кантовском понимании, интерес к коей полностью основан
на парадоксе, который она запечатлевает в глубине морали, неспособной отразить
само вхождение в аффект (Gefuhl)
34 Ж. Деррида
или в чувствительность, отразить то, что не должно быть там вписано или же
должно лишь предписывать принесение в жертву всего того, что подчинялось бы
только этой чувствительной склонности; известно, что жертва и жертвенное
приношение находятся в центре кантианской морали и определяются как Opferung,
Aufopferung, как, например, в "Критике практического разума" (Кн. 1. Гл. 3.).
Приносимое в жертву здесь всегда из разряда чувственных побудителей, из разряда
скрытых "патологических" стремлений, которые, как говорит Кант, необходимо
"унизить" перед лицом нравственного закона; это понятие жертвенного приношения,
следовательно, приношения в общем смысле, предполагает наличие всего механизма
"критических" различений кантианства: чувственный/рассудочный,
бесстрастность/спонтанность, intuitus derivativus/ intuitus originarius и т. д.;
то же самое относится к понятию страсти; то, что здесь ищется, это страсть,
которая, по-моему, является не "патологическим" понятием, в кантовском
понимании].
Все это, таким образом, остается открытым, отсроченным, нерешенным, спорным даже
за пределами данного вопроса и, если употребить другую формулировку, абсолютно
апоритичным. Что такое этичность этики? Нравственность нравственности? Что такое
ответственность? Что такое "что это?" в таком случае? и т. д. Эти вопросы всегда
безотлагательны и требуют немедленного ответа. В какой-то степени они должны
оставаться безотлагательными и без ответа; во всяком случае без общего и точного
ответа, без какого-либо иного ответа, чем тот, который странным образом связан
всякий раз с фактом принятия решения вне правил и воли, неразрешимым при новом
доказательстве. Не спешите утверждать, что эти вопросы или эти суждения уже
навеяны той озабоченностью, которую с

35 страсти
полным правом можно назвать этической, нравственной, ответственной и т. д.
Несомненно, говорить подобным образом ("Не спешите утверждать, что... и т. д.")
означает вооружать активных защитников антидеконструкции; впрочем, если все
взвесить, не будет ли это предпочтительнее, чем создание всеобщей эйфории или,
что еще пагубнее, чем формирование сообщества деконструктивистов, убеждающих и
убежденных, примирившихся со всем миром в этической уверенности, с чистой
совестью, удовлетворением от оказанной услуги и чувством исполненного долга
(или, выражаясь более героически, с ощущением величия стоящей перед ними
задачи)?
Итак, мы имеем дело с не-ответом. Очевидно, всегда можно сказать, и это будет
справедливо, что не-ответ также является ответом. Всегда существует и всегда
должно было бы существовать право не отвечать, и эта свобода является частью
самой ответственности, а именно свободы, которую всегда принято связывать с
ответственностью. Необходимо обладать свободой не отвечать на призыв и на
приглашение - об этом полезно напоминать и постоянно возвращаться к сущности
этой свободы. Те, кто думают, что ответственность или чувство ответсгвенности -
хорошее дело, главная добродетель, само Добро, одновременно убеждены в том, что
всегда надлежит отвечать (за себя, другому, перед другим или перед законом) и
что не-ответ к тому же всегда является формой, определяемой в открытом
пространстве неизбежной ответственностью. Следовательно, нет ничего другого, что
можно было бы еще сказать о не-ответе? О нем, по поводу него, если не в его
пользу?
Чтобы скорее убедить вас, приведем пример вне зависимости oт того, насколько он
оправдан. Какой пример? Вот этот. Несомненно, говоря "вот этот", я уже говорю
больше и нечто другое, я говорю нечто,
36 Ж. Деррида
что выходит за рамки tode ti, данности этого образца. Сам образец в качестве
такового выходит за рамки своей единичности в той же степени, что и своей
идентичности. Вот почему образца нет, хотя и существует лишь это, безусловно, я
слишком часто на этом настаивал, приводя различные примеры. Образцовость
образца, несомненно, никогда не является образцовостью примера. У нас никогда не
будет уверенности в том, что положен конец этой очень старой детской игре, для
которой приемлемы все рассуждения философского и нефилософского толка,
когда-либо имевшие отношение к деконструкции, даже если прибегнуть к удачной
фантазии, заключающейся в том, чтобы, возобновляя игру, произнести: "возьмем
именно этот пример".
Если, например, я отвечу на сделанное мне предложение дать ответ на
представленные здесь тексты, которое оказывают мне честь или свидетельствует о
дружеской расположенности, поскольку в них проявляется определенный интерес к
некоторым моим прошлым публикациям, не явится ли это умножением ошибок и,
следовательно, примером безответственного поведения и принятия на себя ложной
ответственности? В чем, собственно, ошибки?
1. Прежде всего в том, что тем самым я оправдал бы определенную ситуацию,
согласился бы с ней и повел бы себя так, как будто я чувствую себя вполне уютно
в таком странном положении, как будто я нахожу по существу нормальным и
естественным здесь высказываться, как если бы мы сидели за столом, в компании
двенадцати человек, которые говорят в итоге обо "мне" или обращаются "ко мне".
"Ко мне", который одновременно является двенадцатым, так как входит в эту
группу, одним среди прочих, но также - раздвоенный или удвоенный - тринадцатым,
в силу того,
37 страсти
что я не типичный пример этого ряда двенадцати. Какой бы я имел вид, претендуя
на то, чтобы отвечать всем этим мужчинам и этой женщине одновременно;
претендуя на то, чтобы начать с ответа, не принимая во внимание таким образом в
высшей степени искусную и своеобразную, такую великодушную и одновременно
настолько мало снисходительную, такую предопределенную стратегию, присущую
каждому из этих одиннадцати или двенадцати выступлений? Высказываясь последним,
одновременно в качестве заключения и введения, в двенадцатую или тринадцатую
очередь, не возьму ли я на себя безрассудный риск и не поставлю ли себя в
ужасное положение, выражающееся в отношении ко всем этим ученым как к ученикам,
или даже как к апостолам, часть которых были бы моими любимцами, а другие
сильными, злобными предателями? Кто был бы в этом случае Иудой? Что должен
делать тот, кто не хочет быть и знает о себе, что не является ни апостолом
(apostolos, посланником Господа), ни Иисусом, ни Иудой (но как можно быть в этом
уверенным и как избавиться от этих стереотипов?) Сосчитав собравшихся участников
и увидев, что их как раз двенадцать (а кого еще можно было ожидать?), и заметив
затем в письме Дэвида Вуда слова "oblique offering" (косвенное приношение) и
"passion" (страсть), я с опозданием стал подозревать, что Дэвид Вуд является,
возможно, дьявольским режиссером некоей мистерии и что на самом деле косвенное
приношение ("oblique offering"), которое принадлежит ему в той же степени, что и
мне, имеет иронически, саркастически эвхаристический привкус (ни один
вегетарианец - среди приглашенных я знаю по меньшей мере двоих - никогда не
сможет отказаться от возвышающего мистического каннибализма): слова "сие есть
Тело Мое, которое за вас предается; сие творите в мое воспоми -
38 Ж. Деррида
нание" - не означает ли это дар, в наибольшей степени косвенный? Не это ли я
комментировал в течение целого года в "Glas" или во время недавних семинаров на
тему "съесть другого" и "риторика каннибализма"? Еще один повод не отвечать. Это
не Тайная Вечеря, и ироническая дружба, которая нас связывает, заключается в
том, чтобы, признавая это, одновременно коситься в сторону мрачного
каннибализма.
2. Действительно, отвечая, я бы поставил себя в положение того, кто чувствует
себя способным отвечать: он на все имеет ответ, он считает себя в состоянии
ответить каждому, на любой вопрос, на каждое возражение или критическое
замечание; он не видит, что каждый из представленных здесь текстов обладает
собственной силой, собственной логикой, особенной стратегией; он не понимает,
что пришлось бы все перечитать, восстановить творческий процесс, побудительные
мотивы и аргументы каждого, дискурсивную традицию и многочисленные привлеченные
тексты и т. д. Претендовать на выполнение всего вышесказанного и сделать это на
нескольких страницах свидетельствовало бы о нахальстве (hybris) и безграничной
наивности, а также, и прежде всего, об очевидном неуважении к высказываниям,
работе и приношению другого. Еще одна причина, чтобы не отвечать.
3. Эти два аргумента убеждают нас в том, что некий не-ответ может
свидетельствовать о той вежливости без правил, которую мы упоминали выше, и, в
конечном счете, об уважении к другим, то есть другими словами, о требовании
ответственности. Может быть этот не-ответ и является наилучшим ответом, может
быть он является еще одним ответом и признаком ответственности? Может быть.
Подождем еще. Как бы там
39 страсти

ни было, возникает мысль о том высокомерии, той снисходительности, той
элементарной уверенности, которая толкает нас отвечать, в то время как хорошее
воспитание предписывает детям "не отвечать" (во всяком случае, в соответствии с
традиционными французскими манерами) в тот момент, когда взрослые обращаются к
ним, упрекают их или делают им замечания, то есть, не задают им никаких
вопросов.
4. Заносчивое самомнение, от которого никогда не сможет избавиться ни один
ответ, не объясняется лишь тем, что оно претендует на соизмеримость с
высказыванием другого, на способность локализовать его, понять его и даже
очертить его границы, отвечая таким образом другому и перед другим. Отвечающий
полагает, что может ответить другому и перед другим с той же легкостью и
высокомерием потому, что прежде всего он способен отвечать за себя и за все, что
мог сделать, сказать или написать. Отвечать за себя означало бы в данном случае
знать все, что мог сделать, сказать или написать, синтезировать все это в
содержательной и логичной форме, скрепить все одной и той же печатью (независимо
от жанра, места и даты, формы выражения, контекстуальной стратегии и т. д.),
предположить, что одно и то же "я думаю" сопровождает все "мои" представления,
которые сами по себе образуют систематизированную, однородную и
субъективизированную ткань "тезисов", "тем", "объектов", "повествований",
"критических суждений" или "оценок", о которых некий "я" имел бы целостные и
неискаженные воспоминания, знал бы все предпосылки и все последствия и т. д.;
это означало бы также предположение о том, что деконструкция - явление того же
порядка, что и критика, концепцию и историю которой она, собственно, и
деконструирует. Сколько же догматической наивности, которую вряд ли удастся
40 Ж. Деррида

разубедить, но которая является еще одной причиной, чтобы не отвечать, не
поступать так, как будто возможен ответ другому, перед другим и ответ за себя!
Кто-то возразит: конечно, но тогда этот не-ответ явится опять же ответом, самым
вежливым, самым сдержанным, самым осторожным, самым уважительным ответом - как
за другого, так и за истину. Этот не-ответ явился бы еще одной благородной
формой вежливости и уважения, ответственной формой бдительного осуществления
ответственности. Во всяком случае, это подтвердило бы мысль о том, что никто не
может или не должен не отвечать. Невозможно и недолжно совсем не отвечать. Долг
и возможность здесь обоюдно предопределены самым причудливым образом. Может
быть. Подождем еще.
Руководствуясь четырьмя предшествующими аргументами, я мог бы избежать ошибок
(ошибок вежливости, нравственности и т. д.), не отвечая, отвечая выборочно,
отвечая уклончиво. Я мог бы сказать себе: будет лучше, правильнее, более
достойно, а также более нравственно отвечать; это более уважительно по отношению
к другому, более ответственно перед безусловным требованием критической мысли,
гиперкритической и особенно "деконструктивной", которая предписывает в возможно
минимальной степени уступать догмам и допущениям. Но вот в чем дело: если бы я
следовал всем этим благим соображениям и если бы, продолжая считать, что
не-ответ является лучшим ответом, принял решение не отвечать, то в этом случае
подвергся бы еще большему риску Какому именно?
1. Прежде всего оскорблением или несправедливостью было бы демонстрировать
недостаточно серьезное отношение к личностям (лицам, персонажам) и текстам,
здесь представленным, выказывать по отношению к ним недопустимую неблагодарность
или непростительное равнодушие.
41 страсти

2. Во-вторых, искать "уважительные причины", чтобы не отвечать, значит
обращаться к еще одной стратегии молчания: искусство не-ответа или отсроченного
ответа является риторикой войны, полемической хитростью. Вежливое молчание может
стать самым дерзким оружием и самой едкой иронией. Под предлогом необходимости
подготовки к серьезному ответу: повторного чтения, размышления, проработки (что
действительно необходимо и могло бы занять вечность), не-ответ, в форме
отсроченного или уклончивого ответа, даже абсолютно урезанного ответа, всегда
сможет надежно защитить от любых нападок. Но под предлогом отсутствия
возможности ответить другому и за себя, не подрываем ли мы, теоретически и
практически, концепцию ответственности, являющуюся на самом деле сущностью
социума (socius)?
3. Оправдывая свой не-ответ с помощью всех этих аргументов, вновь обращаются к
правилам и общим нормам и не соблюдают таким образом принцип вежливости и
ответственности, о котором мы напоминали выше: никогда не считать себя полностью
рассчитавшимся с долгом и поэтому никогда не действовать только по правилу, в
соответствии с долгом и даже из чувства долга, еще менее "из вежливости". Ничто
не являлось бы более аморальным и более невежливым.
4. Ничего не было бы хуже, чем заменить пусть даже недостаточно полный, но все
же свидетельствующий об искреннем, скромном, послушном усилии, ответ
нескончаемой речью. Этим самым создалась бы видимость, что вместо ответа или
не-ответа предлагается перформатив более или менее эффективный, более или менее
металингвистический, относительно всех этих вопросов, не-вопросов или
не-ответов. Подобное действие подверглось бы вполне обоснованной критике, оно
предложило бы свое тело, оно отда-
42 Ж. Деррида

<< Пред. стр.

страница 2
(всего 12)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign