LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 17
(всего 17)

ОГЛАВЛЕНИЕ






§ 2. XX век — век социально-антропологической напряженности

Античеловеческие «оборачивания» общества в XX веке. Сточки зрения развития человека, его общественного бытия XX в. обнаружил целый ряд глубочайших противоречий и парадоксов. Основной осью этих противоречий явилось отношение «человек—общество». Именно здесь, в этом пространстве резко возросло число своеобразных «оборачиваний» общества, его институтов против человека. Остановимся на некоторых примерах этих «оборачиваний».

В XX в. человечество непрерывно совершенствовало формы организации своей общественной жизни. В этом направлении развивались демократические институты, избирательные системы, отношения различных ветвей власти — законодательной, исполнительной, судебной. В этом же плане следует оценить и развитие средств массовой коммуникации как регуляторов сложной гаммы общественных отношений. В целом человечество достигло заметного прогресса в эффективности, мощи институтов общественного управления.

В то же время человек обнаружил, что возросшая мощь механизмов социального управления, созданная его трудом, умом, казалось бы, только для его блага и процветания, далеко не всегда склонна следовать своему предначертанию. Разумеется, отчуждение политико-управленческих структур и их противостояние интересам основной массы людей не новое явление в истории, оно нередко имело место и в прошлом. Когда господствовали традиционно-сословные связи, оно было в какой-то мере оправданным и понятным. Но в XX в. в основной массе стран со старой корпоративностью люди давно уже рассчитались, однако античеловеческие тенденции направленности функционирования этих структур обнаружились не менее наглядно, чем прежде.

Более того, история XX в. явила миру, пожалуй, самую массовую и жестокую форму античеловеческой направленности управленчески-социальных структур, подобной которой не знала прежняя история, — тоталитаризм. На фоне тоталитарных тенденций становится все более очевидным феномен своеобразного «оборачивания» идеологических ценностей. Обнаружилось, что самые прогрессивные, самые гуманистические идеи — типа приоритета интересов народа, социального равенства и социальной справедливости, даже идея прав и свобод человека — в определенных политических условиях служат обоснованием действий, прямо противоположных своей сути.

История XX в. выявила реальную возможность их «оборачивания» против человека, довольно тонкую грань, отделяющую созидательное воздействие политико-управленческих форм от их превращения в античеловеческие инструменты. Здесь применим тот же подход, что и при оценке атомной энергии: как эта энергия может быть использована во благо и во зло человека, так и политические институты могут быть повернуты в совершенно разных направлениях. Эта опасность антигуманного разворота возрастает прямо пропорционально силе, изощренности политико-управленческих средств, она настолько велика, что человечество может подвести себя к порогу самоуничтожения.

Как во все века, человек развивал в XX в. свои социальные связи, социальные общности, механизмы своей социальной идентификации. Пожалуй, наиболее примечательным явлением в этой области можно считать тотальное омассовление общества. Рост элементов общественного производства, универсально развиваемая социальная мобильность, всепроникающее и всех уравнивающее воздействие средств коммуникации, культуры и т.д. — все это вместе взятое привело к возникновению нового социального явления — массы, возрастание ее воздействия на все процессы жизни общества и человека.

Развившиеся контакты человека с социальной массой сказались на нем противоречивым образом. С одной стороны, эти связи в какой-то мере освободили человека от определенной замкнутости, расширили горизонты его бытия. Безусловно, чувство сопряженности с интересами, ценностями массы людей придало ему чувство социальной устойчивости, защищенности. Но, с другой стороны, разрыв старых социальных связей в условиях, когда масса приобрела предельно широкий, аморфный характер, когда ее общие интересы весьма неопределенны и неустойчивы, привел к тому, что конкретный живой единоличный человек ощущал себя предоставленным самому себе, никому не нужным, одиноким, потерянным. Парадокс социального развития заключается как раз в том, что та самая человеческая масса, которая была казалось бы, опорой социального бытия человека, мостом, соединяющим его с миром, вдруг превращается в некий институт, ввергающий его в одиночество.

Вообще эволюция социальных идентификаций человека в XX в. обнаруживает множество примеров античеловеческих метаморфоз различных общностей. Люди, исходя из интересов своего развития, создают различные социальные общности: классовые, национально-этнические, региональные, профессиональные, идентифицируют себя с ними. Но нередко эти сложившиеся общности как бы сдвигают на периферию интересы человека, выдвигая на авансцену свои собственные. В итоге конкретный человек как бы растворяется в эфире социальной общности, превращаясь в ее безликую частицу. XX век и явил миру множество примеров подобных растворений человека в классах, нациях, народах.

Более того, сложная динамика социальных сил, порождая свой комплекс противоречий, борьбу за приоритет той или иной общности, втягивает в себя, как в огромную воронку, и человека. Мало того, что он растворяется в той или иной социальности, он еще оказывается средством разрешения социальных конфликтов, инструментом утверждения тех или иных социальных притязаний.

История XX в. продемонстрировала множество примеров подчинения людей ложным социальным приоритетам. Все это свидетельствует о том, что социальная эволюция XX в. обнаружила возросшую сложность, противоречивость соотношения развития человека и его социальности.

Целый комплекс сложных проблем возник в связи с современной материально-экономической деятельностью человека.

Человек XX в. живет не просто в национально-государственной экономической среде, не в регионально-замкнутой системе, а в материально-экономической среде всего мира. Это расширение социально-экономических масштабов сопряженности человека приводит к разным следствиям. С одной стороны, поскольку человек сам становится все больше субъектом всеобщего труда, созидания, эта новая масштабность сопряженности является естественным проявлением его собственного развития. Поскольку человек усилил свой контроль над общими процессами производства, постольку и общие итоги его совокупной деятельности оказались в большей степени прогнозируемы, в какой-то мере управляемы, а их отрицательные последствия блокированы. С другой стороны, поскольку сопряженный с человеком материально-экономический мир глобален и в силу гетерогенности своего состава трудно управляем, чреват конфликтностью и деструктив-ностью, постольку этот мир все время стремится не просто вырваться из-под контроля человека, но и подмять его под себя.

Иными словами, человек в XX в., создав своим умом, своими руками мощные глобальные производственно-экономические системы, сам оказался в определенной степени в плену этих систем, как бы съежился перед их масштабами и совокупной мощью их функционирования. Все это приводит к тому, что у него развивается ощущение возросшей зависимости от мировой материально-экономической системы, ожидание от нее непредсказуемых опасностей и угроз, причем угроз, затрагивающих сами основы человеческого бытия. Отсюда же и возрастающее чувство своей малости в этом мире.

Пожалуй, самой острой формой противостояния человека и общества, «оборачивания» общественных институтов против самой сути человека в XX в. явились мировые войны, реальная опасность глобальной термоядерной войны. Трагический опыт свидетельствует о том, что часто общественные институты, ввергая человека в войны, приговаривая его к смерти, «оборачивались» против него.

История XX в. представляет собой весьма сложную и противоречивую панораму развития человека. Укрепление материально-экономических основ жизнедеятельности каждого человека, широкие возможности социальной мобильности, насыщенность и разнообразие духовной атмосферы, связь и реальное воздействие на органы управления обществом, богатый выбор вариантов социальной идентификации — все это несомненно признаки развития человека, его индивидуальности, возросших степеней его раскованности, свободы и творчества. И в то же время, создав этот комфортный общественный мир, мир, обслуживающий человека, он обнаруживает, что нередко общество, его институты «оборачиваются» против него, подавляют его [1].

1 «Отличительная особенность нашего кризиса — перемена в отношении человека к вещам и связям, созданным его трудом или при его косвенном участии. Эту особенность можно бы определить как отторжение человека от его творении. Человек отныне не может совладать с миром, который есть создание его рук. Этот мир сильнее своего творца, он обособился от него и встал к нему в отношение элементарной независимости...

Так человек оказался перед страшной реальностью, смысл которой в том, что творец демонов перестал быть их господином. Вопрос о природе этой человеческой силы — бессилия вырастает в вопрос о сущности человека — на сей раз в новом, сугубо практическом смысле» (Бубер М. Проблема чсловека//Я и Ты. М., 1993. С. 112-113).

Так что не только гармонией и развитием человека в его взаимосвязи с обществом примечателен XX в., но и глубокими явлениями дисгармонии, проявлениями одиночества, слабости, беззащитности его в этом мире [1].

1 Недавно умерший поэт Владимир Соловьев писал:

Я устал от двадцатого века,
от его окровавленных рек.
И не надо мне прав человека,
я давно уже нс-че-ло-век.

См.: Приставкин А. И никаких разговоров о правах//Московские новости. 1997. № 47. С. 7.


Чем же был в целом XX в. для человека в его сложном взаимодействии с обществом? Был ли он антропологическим триумфом или, напротив, антропологической катастрофой? Думается, однозначно на этот вопрос ответить нельзя, ибо в принципе в истории человечества не бывает ни чистых антропологических триумфов, ни чистых антропологических провалов. Эволюция взаимоотношений человека и общества в XX в. как и всегда, представляла собой очень сложный, многоплановый, противоречивый процесс, в котором наличествовали как глубинные прорывы к человеческой свободе, так и существенные потери. И все же XX в. в многовековой истории взаимосвязи человека и общества весьма примечателен. Пожалуй, в этом веке, больше, чем когда бы то ни было прежде, наблюдались огромные перепады, включающие в себя как взлеты человека в его взаимосвязи с обществом, так и его глубинные падения.

Все это свидетельствует о том, что XX в. ознаменовался резким ростом социально-антропологической напряженности, т.е. обострением отношений «человек—общество» в самых различных областях. Пожалуй, ни в одном из предшествующих веков острота отношений человека, обретающего и осознающего свою самоценность, с обществом, своеобразные моменты оппозиционности, полярности этих отношений не проявлялись в столь острых, разнообразных, явных, наглядных формах.

Эта возросшая напряженность, открытость, наглядность позволяет, может быть, четче, чем когда-либо прежде, определить основной вектор в развитии их взаимоотношений.

Конечно, XX в. дал немало примеров «давящего» воздействия общества, своеобразных «поражений» человека в его общественной жизни. И тем не менее история XX в. наглядно выявила, что несмотря на всю остроту и напряженность противостояния в конечном счете именно человеческие интересы и ценности побеждают и вся совокупность общественных установлений рано или поздно подчиняет свою эволюцию, свое функционирование его интересам. И весь смысл исторического процесса заключается в том, что через все зигзаги, отступления и поражения человек укрепляет свои позиции, свое влияние в обществе, а гуманистические ориентации в конечном счете являются преобладающими.

Россия как узловой пункт социально-антропологической напряженности XX века. Для понимания некоторых черт соотношения человека и общества в России XX в. необходимо рассматривать ее в исторической целостности, включая сюда и революционный старт начала века, и десятилетия господства партийно-государственного абсолютизма и фундаментальные перемены 80—90-х гг.

Эволюция России в XX в. как бы обрамлена двумя вехами всемирно-исторического масштаба. Первая веха — это революция 1917 г., вторая — преображение России 80—90-х гг. Как мы полагаем, эти вехи позволяют подметить в эволюции определенный, относительно завершенный цикл, известный в теории диалектики как закон отрицания отрицания. Если революцию 1917 г. можно характеризовать как первое отрицание дореволюционных форм жизни, то события 80-90-х гг. явились своего рода отрицанием отрицания, включающим в себя как поиск новых форм жизни, так и определенное возвращение к ранее отрицаемым формам. Какая-то странная прихоть мировой истории выразилась в том, что такая достаточно условная временная характеристика, как XX в., оказалась для России вместилищем определенного логически и социально-исторически завершенного цикла развития, хронологическая целостность времени совпала с социально-исторической целостностью истории России.

В XX в. перед российским обществом — с точки зрения развития человека — стояли как бы две задачи. Одна задача — это разрешение глубоких социально-экономических и социально-политических противоречий, ликвидация неравноправного положения российских крестьян, пролетариев, избавление от унижающего их положения, ликвидация различных форм эксплуатации. Вторая задача — это освобождение российского человека в целом: и рабочего, и крестьянина, и интеллигента, и предпринимателя, и дворянина, одним словом всех — от вековых традиций зависимости, порабощения общественными порядками. Иначе говоря, вторая задача — это задача развития российского человека, его подъема на более высокую ступень самореализации, гражданственно-индивидуального самосознания, на более высокую ступень самооценки себя именно как всеобшеиндивидуального субъекта, как личности, индивида.

Как мы полагаем, этот человечески-глубинный смысл в эволюции России не всегда оценивается в должной мере. Внимание обычно фокусируется на классовой поляризации населения России, на социально-классовых противоречиях. Но мы хотели бы подчеркнуть, что останавливаться на констатации только этого пласта было бы неправильно. Нужно видеть, что за классовыми противоречиями и задачами имелось и другое противоречие, связанное с универсальной проблемой развития человека, становления его как индивида, активного субъекта своей общественной жизни. Именно этот пласт человеческой жизни, его противоречия, на наш взгляд, явились универсально-основополагающими, но философски исследовались значительно меньше.

Как бы ни оценивать революции начала XX в., роль в их возникновении различных политических сил и течений, ясно одно — в фундаменте этих преобразований лежат действительные интересы, потребности освобождения и развития человека в России. Определенные социально-экономические условия, устаревшие формы общественной жизни сдерживали возможности его развития, закрепляли социальное неравенство, рождали чувство приниженности, неравноправия, ограниченных возможностей самореализации, желание изменить существующие условия жизни ради собственного раскрепощения и лучших условий своей жизни. Аккумулируясь и нарастая, эти стремления, чувства многих людей и выплеснулись в революционных проявлениях 1905 и 1917 гг.

Куда конкретно направилась эта энергия социального протеста, какие формы общественной жизни с достаточными и без достаточных оснований она принялась разрушать, какой образ желаемого нового человека она взяла на вооружение, какой политической силе позволила себя обуздать и возглавить, каким идеям будущего устройства поверила — это вопросы, ответы на которые в значительной степени объясняют зигзаги и противоречия последующего развития России. Но, думается, они не отменяют фундаментального факта: преобразования в России начала века развернулись на почве реального и обоснованного стремления людей избавиться от порабощения и несвободы и построить общество, более достойное человека. Иначе говоря, человек, его интересы лежали в основе того поворота, который свершила Россия в начале века.

В результате революционных перемен в России установился общественный строй, который называл себя социалистическим и который мы характеризуем как партийно-государственный абсолютизм. Социально-антропологические последствия установления этого строя крайне противоречивы. С одной стороны, миллионы людей — бывших «господствующих» классов — были изначально противопоставлены новому обществу. С другой — бесспорно, что миллионы людей из числа трудящихся в условиях этого строя избавились от старых форм порабощения, социального неравноправия, обрели новые социальные гарантии, новую социально-идеологическую идентификацию, новое самоощущение своей ценности. С одной стороны, общество партийно-государственного абсолютизма провозглашало верховенство прав, свобод человека, брало на себя социально-экономические функции обеспечения его существования, жизнедеятельности, с другой — произошло «оборачивание» общественных институтов от гуманистических деклараций в сторону безусловного приоритета собственных интересов и пренебрежения и подавления возможностей и интересов остальных людей. Если же учесть склонность данной системы к насилию, ее беспощадность к своим врагам, идеологическую нетерпимость, пренебрежение нравственно-гуманистическими ценностями, то нетрудно представить, в каком реально несвободном положении очутился человек в этом обществе.

Таким образом, в обществе не произошло коренного разрешения глубинных противоречий российского человека и форм общественной жизни. Избавившись от старых противоречий, обретя в новом обществе некоторые новые грани своего развития, российский человек тем не менее попал под еще более жесткий, чем прежде, диктат общества.

Финиш XX в. ознаменовался глубинным поворотом в судьбе России и, по существу, во всех бывших, называвших себя социалистическими, государствах. Можно и нужно с разных позиций оценивать причины перестройки и постперестройки и краха определенной формы общественной жизни. Верно то, что Россия и другие страны отставали по темпам экономического развития не только от западного, но и восточного мира, верно то, что они не смогли по-настоящему использовать возможности НТР, технологических, компьютерных революций, верно то, что государственные формы жизни находились в состоянии глубокой стагнации. Все это так, и все это в определенной мере объясняет тот кризис и тот поворот, который осуществляется в 80—90-е гг. в России и странах, разделивших ее судьбу. Но, думается, что все же самым главным импульсом, обусловившим столь радикальный отказ от прошлого, было неприятие природы прежнего режима. Ущемленность и бесправие человека в рамках этого режима привели к своеобразному ценностному сдвигу в мировосприятии людей, когда ограничение свободы стало особо нетерпимым, а она сама заняла одно из первых мест в иерархии человеческих ценностей. Как писал В. Гроссман: «С магической очевидностью определился святой закон жизни: свобода человека превыше всего, в мире нет цели, ради которой можно принести в жертву свободу человека» [1].

1 Гроссман В. Все течет//Октябрь. 1989. № 6. С. 91.


Во имя этой свободы и был отвергнут старый режим.

Точно так же и в современных поисках ориентиров и ценностей будущего развития России играли и играют роль различные факторы: стремление обеспечить эффективное развитие экономики, преодолеть ее закатный характер, добиться расширения демократии, свободомыслия и т.д. Но в основе поисков оптимальных направлений все же лежит и более глубинная детерминанта: стремление построить такое общество, где интересы человека, его свобода творчества имели бы куда большее значение, чем прежде. Таким образом, эволюция взаимосвязи российского человека и российского общества в XX в. исключительно сложна, противоречива. В эту эволюцию вместились самые разные состояния российского человека, самые разные — зачастую парадоксально разные — грани его отношения с обществом, его институтами. Здесь налицо высочайшая социальная активность российского человека и глубочайшая пассивность; непримиримость в отстаивании своих идеалов и податливость любым требованиям общественных институтов; способность напрямую влиять на судьбы общества и готовность подчиниться самому мелкому чиновнику; героизм в экстремально-общественных ситуациях и ничтожество в делах повседневных; самое тесное слияние с институтами общества и самое тотальное отчуждение.

Развитие всей мировой цивилизации в XX в. прошло под знаком самоутверждения человека в его взаимоотношении с обществом, его институтами. Разными путями, средствами, терпя поражения и добиваясь побед, человек XX в. все больше освобождался от давления разных общественных форм, все больше превращал их в средства своего самоутверждения, развития. Эта же тенденция характерна и для России.

Если сопоставить свободо-устремленный выбор российского человека в начале века, советское бытие — прозрение и угнетение, которое он вынес и пережил, — его новый выбор конца XX в., связанный с отбрасыванием тоталитаризма и устремлением к обеспечению условий жизни, способствующих развитию гражданских свобод и самоутверждению человека, то становится очевидным, что основной вектор эволюции России в XX в. — это путь к человеку. Пройдя через многие испытания, впадая в самые парадоксальные крайности, заплатив неимоверно высокую цену, Россия шла и идет к дальнейшему пониманию того, что нет выше ценности, чем ценность человека, что в вечном диалоге-споре человека и общества приоритет должен принадлежать человеку. Вот эта объективная устремленность к такому итогу и объединяет эволюцию России с эволюцией всей мировой цивилизации XX в., развитие российского человека с развитием человека как западной, так и традиционной восточной цивилизации.

В то же время следует подчеркнуть, что социально-антропологическая эволюция России имеет ряд особенностей. Здесь все социально-антропологические коллизии как бы укрупнены, до предела радикализированы. Д.С. Лихачев отличал склонность к крайностям в российском характере. «Одна черта, замеченная давно, — писал он, — действительно составляет несчастье русских — это все время доходить до крайностей, до пределов возможного. Эту черту доведения всего до границ возможного и при этом в кратчайшие сроки можно заметить в России во всем» [1]. Эта тяга к крайностям наглядно проявлялась и во взаимоотношениях человека и общества в XX в. Если западные философы писали о репрессивности общества, о беззащитности человека, то в России эта репрессивность проявилась в самых массовых и беспощадных сторонах, а беззащитность человека была абсолютной.

1 Лихачев Д.С. О национальном характере русских//Вопросы философии. 1990. № 4. С. 4-5.


Мы писали, что в истории XX в. было немало примеров «оборачивания» общественных институтов против человека. Однако же, на наш взгляд, самые глубинные и масштабные формы такого «оборачивания» связаны с эволюцией стран, где господствовал партийно-государственный абсолютизм, прежде всего с Россией. Если в демократически-цивилизованных странах это были определенные тенденции, которые как-то амортизировались общественно-демократическими формами общества, то в советской России это «оборачивание» ничем не амортизировалось и ему ничего не противостояло. Если в демократически-цивилизованных странах эти тенденции «оборачивания» проявлялись преимущественно в какой-то одной или нескольких областях, то в советской России они носили тотальный характер, Здесь ситуация сложилась таким образом, что на определенных этапах не тот или иной общественный институт противостоял конкретному человеку, а как бы само общество в целом «ощетинилось» против человеческой индивидуальности. Россия превратилась в ту территорию мировой истории XX в., на которой общее противоречие человека и общества, противоречие, как бы разлитое во всей мировой истории, проявилось в самой острой форме. Думается, такой противоречивости, парадоксальности, наполненности самыми разными зигзагами, перепадами не знает эволюция человека и общества ни в одной другой стране в XX в. Россия в этом отношении уникальна. И тем не менее эта эволюция не отгорожена от общей эволюции человека и общества во всем остальном мире.

Может быть, Россия XX в. с ее отступлениями к тоталитаризму, которые, казалось бы, не оставляли никаких шансов вновь вернуться к приоритету человеческих ценностей, тем не менее последующим поворотом к ним нагляднее, чем история любой другой страны, свидетельствует о глубинности гуманистических ориентации общества, о неотвратимости приоритета человека в любых метаморфозах общественного развития.

Если XX в. является веком социально-антропологической напряженности, то это определение с полным правом относится к России. Более того, оно относится к ней, пожалуй, с наибольшим основанием. Как мы полагаем, Россия XX в. может быть охарактеризована как квинтэссенция, своего рода узловая точка мировой социально-антропологической напряженности.







§ 3. Социализация общества — глобальная тенденция XX века

Как отмечал Н.А. Бердяев, «проблема социализма, имеющая мировое значение, очень сложна и имеет разные стороны. Очень разной оценке подлежит метафизическая и духовная сторона социализма и его социальная и экономическая сторона» [1]. Что же такое социализм в свете социально-исторического опыта XX в.?

1 Бердяев Н.А. О рабстве и свободе человека//Мир философии. М., 1991. Ч. 2. С. 483.


Социалистическая тенденция в странах западной цивилизации. Стоит задуматься над тем, каким образом капитализм обеспечил свое процветание в XX в. Конечно, основные социально-экономические тенденции классического капитализма остались при нем и в XX в. Однако к чести народов этих стран, наиболее обеспеченных слоев, политической и интеллектуальной элиты следует отнести то, что они поняли: если дальше наращивать классовую эксплуатацию, закабалять трудящихся, игнорировать их права, свободы, творчество, то это путь, ведущий к саморазрушению общества. Отсюда переориентация в политике, последовательное развитие демократизма и культурно-гуманистических традиций, непрестанное ограничение эгоистических тенденций работодателей, поворот к приоритету общих интересов, неустанный поиск форм социального консенсуса, его сохранение и развитие. Нередко говорят, что процветание народов в странах современного капитализма — результат борьбы трудящихся. Конечно, это достижение трудящихся нельзя сбрасывать со счетов и недооценивать. Но, признавая эту истину, нельзя закрывать ею другую, более глубокую — рост и процветание общества, социальный мир и гармония в нем, высокий уровень жизни всех людей — все это было и остается предметом общего интереса всего общества, всех его классов и слоев. Одним словом, капитализм в XX в. добился того, что человеку стало жить лучше, комфортнее, что он стал социально более защищенным, политически более активным, а в целом — более свободным и творческим субъектом. Например, в Швеции основная доля собственности принадлежит 20-25 семействам магнатов финансового капитала. Вместе с тем правящая социал-демократическая партия добилась фактически полной занятости населения, нормального воспроизводства рабочей силы. Государство через бюджет, социальные учреждения обобществило перераспределение доходов и потребления. Услуги в образовании, здравоохранении, уходе за престарелыми бесплатны или дешевы. По выравниванию доходов Швеция опережает все страны: 20% богатых семей имеют 37% доходов, 20% самых бедных — 12%. В Японии господствуют мораль и политическая доктрина, утверждающие главной ценностью жизни — преодоление бедности и социальную справедливость.

Нетрудно убедиться, что эти результаты и ценности, к которым стремился и достиг капитализм, носят общечеловеческий характер. Более того, их общечеловеческая сущность является одновременно и выражением ценностей социализма. Ведь первым символом и высшей целью социализма во всех его модификациях — от самых примитивных до самых сложных — является человек, его процветание, социальная справедливость. Иначе говоря, мы можем сказать, что капитализм в XX в., исходя из собственных тенденций и преследуя собственные цели, развивался по пути поворота к общечеловеческим и одновременно социалистическим ценностям. Более того, именно в XX в. эти тенденции приобрели особый размах и интенсивность. «...Пора окончательно преодолеть иллюзию, — писал О. Богомолов, — что социализм не может зародиться в недрах капитализма, а требует слома созданных им институтов, должен конституироваться полностью заново. Такие взгляды несовместимы с пониманием общественного развития как естественноисторического процесса, питают политический волюнтаризм и игнорируют факты. Последние дают основание считать, что развитой капитализм эволюционирует в сторону практической реализации многих социалистических принципов» [1].

1 Богомолов О. Меняющийся облик социализма//Коммунист. 1989. № 4. С. 34-35.


Определенную роль в интенсификации процессов социализации в странах западной цивилизации сыграли революции в России, первый опыт социалистических преобразований.

Прежде всего, первые шаги социалистического развития показали всему миру притягательность идей гуманизма, социальной справедливости, социализма для трудящихся, да и для всего общества. Далее, тоталитарная жизнь показала всему миру, как важны ценности, которыми он обладает, как важно их ценить, как легко можно их потерять и к чему можно прийти в результате этой потери. И все же, признавая всю значимость этого примера, не надо его и преувеличивать. Капитализм развивался не путем плагиата социалистических ценностей, существующих где-то вне его социального пространства, а по собственной траектории, реализуя тот потенциал, те возможности, которые заложены именно в нем. В этой связи то обстоятельство, что общечеловеческие, социалистические ценности могут развиваться именно на этой базе, заставляет об очень многом задуматься.

«Факт многовекового, широко распространенного и чрезвычайно устойчивого «присутствия» социализма в капитализме, — писал Ю. Буртин, — наводит на мысль о том, что социалистическая идея имманентна капиталистическому обществу и составляет его необходимую грань; более того, оно отвечает некоторым неустранимым потребностям, свойственным природе человека, а потому — определенному кругу вечных общечеловеческих ценностей. В их числе — чувства справедливости и сострадания, сознание индивидом своего равенства со всеми другими людьми, гражданственность, коллективизм. Еще важнее... глубокая эволюция, которую с течением времени претерпели взаимоотношения социалистической тенденции капитализма со стержневой для него либерально-консервативной тенденцией» [2].

2 Буртин Ю. Конвергенция//Нсзависимая газета. 1998. 3 апр.


Разумеется, социалистическая тенденция в странах западной цивилизации реализуется в сложном ансамбле всех тенденций общественного развития, в числе которых высок удельный вес антисоциалистических сил. В результате нередко подвижки к социализму оказываются дискредитированными либо вовсе утерянными. Поэтому идеализировать этот мир, считать, что в нем восторжествовали принципы социализма, социального равенства, нельзя. В этом мире есть и эксплуатация, и социальное неравноправие, и попрание человека труда. Однако, признавая всю сложность противоборства социалистических тенденций с антисоциалистическими, нельзя отрицать ни самого наличия социалистических тенденций в этом мире, ни того, что они приобретают все больший масштаб. И это понятно, ибо социалистические тенденции связаны с основной антропологической ориентацией данных обществ, являются ее развитием.

Советская модель социализма, ее элементы и историческая судьба. Что такое социализм в марксистско-ленинской интерпретации, воплощавшейся в советской [1] модели?

1 С 1944 г. до конца 40-х гг. на путь реализации данной модели, кроме СССР и Монголии, встали Албания, Болгария, Венгрия, КНДР, Польша, Румыния, Чехословакия. Югославия В 1949 г. — ГДР, КНР. затем (60-61-е гг.) Куба, в 70-е гг. — Лаос, Южный Вьетнам (с 1976 г. — ДРВ). Эти страны занимали 26,2% территории Земли.


Характеризуя марксистско-ленинскую концепцию социализма в целом, мы бы выделили следующие четыре момента.

Во-первых, эта концепция фиксирует ряд показателей осуществления социальной справедливости, социального равенства, социального развития человека, его прав, свобод. Сюда относятся преодоление эксплуатации, социального неравноправия, обеспечение права на труд, оплату по труду, право на бесплатное образование, медицинскую помощь, доступное жилье, приоритет коллективизма, курс на всестороннее развитие личности.

При этом следует помнить, что социальное равенство и неравенство, социальная справедливость и несправедливость, свобода, развитие личности и т.д. в идеологии общества имеют свою интерпретацию. Этот аспект концепции социализма можно характеризовать как социально-гуманистический.

Во-вторых, эта концепция фиксирует характеристики общества в целом, его структуры, элементов, механизмов, этапов функционирования и развития. Сюда относятся, например, характеристики собственности (отрицание частной и утверждение общественной), власти (руководство коммунистической партии, форм советов и т.п.), социального строя (ликвидация класса частных собственников, социальное лидерство рабочего класса), определение социального старта общества (социалистическая революция), его глобально-исторической цели (построение коммунизма).

Этот аспект концепции социализма можно характеризовать как социально-социологический, социально-структурный.

В-третьих, она включает в себя признание жесткой взаимосвязи социально-гуманистических и социально-социологических аспектов. Иными словами, движение к социальной справедливости понимается как осуществление ее на базе и в единстве с социально-социологическими переменами, точно так же как и осуществление таких перемен понимается как имманентно содержащее в себе осуществление социальной справедливости. Этот аспект можно характеризовать как социально-интегральный.

В-четвертых, эта концепция включает в себя отрицание иных моделей социализма. Хотя оценка и отрицание иных версий социальной справедливости находится, казалось бы, за пределами позитивного содержания марксистско-ленинской концепции социализма, тем не менее это отрицание составляет его неотъемлемую часть, ибо данная концепция изначально сформировалась и функционировала как альтернативная. Марксистско-ленинская концепция социализма включает в себя и отрицание возможности осуществления движения к социализму на базе иных, нежели те, что выделяются в данной концепции, форм организации общественной жизни, ее структуры. Так, частная собственность, наличие противоположных классов характеризуются как явления, не могущие быть социалистическими. Следовательно, капитализм понимается как общество в принципе несоциалистическое, антисоциалистическое. Этот аспект можно охарактеризовать как социально-альтернативный.

Характеризуя эти аспекты социализма, мы бы выделили некоторые методологические основания, на которых они базируются.

Во-первых, это принцип всеохватности, когда в качестве социалистических понимаются все элементы общества.

Во-вторых, это принцип формацизации, когда под социализмом понимается особый тип общества, особая общественно-экономическая формация (социализм как составная часть, ступень коммунистической формации).

В-третьих, это принцип социологической контрастности, когда все общества, не соответствующие данным социологическим критериям, объявляются несоциалистическими.

Таким образом, советская модель социализма отличалась своеобразным дуализмом, когда наряду с задачей достижения реального социального равенства ставилась задача «построить», утвердить определенный тип общества, противопоставив его другим типам. Как нам представляется, основная ориентация в области социалистических преобразований в советском обществе была взята на социально-структурные перемены, т.е. на изменение типа общества.

Какова же судьба социалистических преобразований в советском обществе?

Конечно, в советском обществе были реализованы определенные элементы социализма: ликвидирована эксплуатация, связанная с негативными проявлениями частной собственности, обеспечено право на труд, образование, медицинское обслуживание, дешевое жилье, изменился статус трудящихся и т.д.

Но при этом необходимо подчеркнуть, что в реалиях партийно-государственного абсолютизма наряду с социалистическими ориен-тациями утвердились антииндивидуальные, тоталитарные тенденции. И суть вопроса заключается не в том, были социалистические элементы в этом обществе или не были — конечно же, были, а в том, каковы место и роль этих тенденций в общем балансе социальных перемен, сохранили ли они свою социалистическую суть в соотношении с общими тенденциями общества, тенденциями противоположными? Ответ на этот вопрос не прост.

В самом деле, могут ли взять верх социалистические достижения в обществе, где люди отчуждены от собственности, в котором нет механизмов контроля над властью, а гражданские свободы выродились в пустой звук, в котором нет свободомыслия и господствует одна идеологическая модель, человеческая жизнь подчинена тотальному партийно-идеологическому контролю, где превыше всего ценится идеал классовой борьбы и непримиримости к «врагам», а нравственность низведена до уровня простой идеологической функции построения коммунизма? И самое главное, может ли взять верх социалистическая тенденция в обществе, где во всей системе ценностей, во всей общественной практике человек, не классовый, не «передовой», не «новый», а именно реальный человек не занимает центрального места, а сдвинут на периферию, где сам по себе хороший лозунг «Все во имя человека, все во благо человека» совмещается с тотальным игнорированием его самоценности? [1]

1 «Возникшая в стране система, подчеркиваю, — не задуманная, а возникшая, была такова, что в ней все были винтиками, выполнявшими лишь вполне определенные функции и обязанные следовать вполне определенным правилам игры. И человек, который этим неписаным, но хорошо всем известным правилам не следовал, автоматически системой отбраковывался. В системе не должно было быть личностей, она не могла взаимодействовать с личностями — в этом, может быть, и состояла ее трагедия. И это касалось всех» (Моисеев Н.Н. Современный рационализм МГВП КОКС, 1995. С. 334.


Как мы полагаем, достаточно так поставить вопрос, как станет очевидным, что те реальные подвижки к социальной справедливости, которые были в советском и других аналогичных обществах, были дискредитированы, извращены антисоциалистическими тенденциями, укорененными в самой природе партийно-государственного абсолютизма. Именно это извращение, «предательство» социалистических устремлений, воплощенное во всей практике абсолютизма, и было, на наш взгляд, глубочайшей основой краха партийно-государственного абсолютизма. Можно сказать, что устремление к социализму победило в советском и аналогичных обществах, подвигнув народы отвергнуть все те формы, которые стояли на пути этого устремления.

Некоторые выводы. Мировой опыт развития социализма в XX в. побуждает сделать некоторые выводы.

Первый. Корни социализма — прежде всего антропологические. Никакого социализма — ни его основ, ни его фундамента, ни развитого социализма — не может быть там, где человек, реальный, живой, конкретный индивид не является высшей ценностью, где его собственные устремления, мысли, желания и интересы не являются основой всей жизни общества. Общество, сдвигающее реального человека на периферию своей жизни, превращающее его в «винтик», какие бы лозунги, прогрессивные идеи оно ни провозглашало, какие бы «передовые» партии и классы ни ставило у власти, не может быть социалистическим обществом по определению. Вероятно, приоритетность антропологических корней социализма объясняет парадоксальность ситуации в XX в., когда социализм укореняется в обществах частной собственности, где, казалось бы, его не должно быть, и, напротив, извращается, испаряется в обществах общественной собственности, где, казалось бы, он и должен процветать. Объяснение этого парадокса в месте человека в иерархии ценностей. Там, где налицо реальный приоритет человека, там может развиваться социализм, где этого приоритета нет, там социализм укрепиться в принципе не может.

Второй. Социализм — проблема человеческая, а не структурно-социологическая. Смешение этих проблем, а тем более выдвижение на первый план именно структурно-социологических преобразований ничего общего с социализмом не имеют. Ибо любые структурно-социологические преобразования могут как служить реальному развитию человека, так и закабалять его. Так, частная собственность может служить основой эксплуатации человека и в этом смысле быть силой антисоциалистической, а в определенных условиях быть базой социалистических перемен. Это же можно сказать об общественной собственности, власти трудящихся, по существу обо всех элементах современного общества. Лишь как подчиненные реальному развитию человека, включенные в социальный контекст, гарантирующий это развитие, те или иные структурно-социологические преобразования могут раскрыть свой социалистический потенциал. Иными словами, элементы структуры общества социально полифункциональны, их социальный эффект заключен не в них самих, а в совокупности условий, в которых они действуют. Никакой «жесткой» увязки социологических структур общества, типа собственности, социального состава, власти с принципами социализма нет.

Отсюда следует, между прочим, что никаких социалистических форм собственности, типов власти, классов, наций, экономик, культур вообще нет. Более того, как нет особых социалистических экономик, классов и т.д., так же нет и социализма как особого социологического типа общества. Социализм характеризует не тип общества, а меру реализации принципов социальной справедливости в обществе [1].

1 Думается, совершенно справедливо писал З. Млынарж: «Ни капитализм, ни социализм... как представляется, не означают определенное данное состояние общества, закрытую систему или «формацию», они суть процесс развития в рамках индустриальной цивилизации» (Млынарж З. Понятие социализма И исторический опыт//Коммунист. 1990. № 5. С. 105).


В этой связи понятны узость и неадекватность традиционных употреблений терминов «социализм» и «капитализм» как характеристик определенных типов обществ. Социализм в этом смысле понимается как характеристика стран советского блока, капитализм как характеристика стран Запада и Востока. При этом данные страны рассматривались как социологические антиподы, когда в капиталистическом обществе в принципе исключались характеристики социализма, а в социалистических обществах — характеристики капитализма. Социально-исторический опыт XX в. опроверг такую трактовку социализма, раскрыв его как тенденцию, инвариантную в отношении как социологически-глобальных, так и социологически-частных структур.

Как мы полагаем, это обстоятельство объясняет многие парадоксы социализма в XX в. Так, в советском и аналогичных обществах строился и был построен, если можно так выразиться, социологический социализм, т.е. утвержден определенный тип общества: с общественной собственностью, властью трудящихся, руководящей ролью партии и т.д. При этом предполагалось, что эти социологические параметры и воплощают в себе социальное равенство, социальную справедливость, т.е. социализм, или, по меньшей мере, являются его важнейшей основой. Но жестокая диалектика истории проявилась в том, что сами по себе эти изменения не стали базой, гарантией социализма. Более того, если на каком-то этапе эти перемены продуцировали социализм, то на другом — в определенных условиях — они стали базой антисоциалистических тенденций. Так и случилось, что в обществе провозглашались все новые и новые этапы и победы социализма — и это было логичным в рамках социологического видения, а в реальной жизни людей социалистические принципы выхолащивались и испарялись.

Третий. Любые достижения социализма нельзя считать раз и навсегда установленными, сохраняющимися автоматически и на все времена. Достижения социализма, их сохранение и реальное функционирование — это перманентный социальный процесс, непрерывная социально-профилактическая работа против антисоциалистических тенденций. Не будет этой работы — и нет гарантий против выхолащивания, умерщвления социалистического содержания этих достижений. Центральным пунктом такой профилактики социализма является обеспечение реальных прав и свобод человека, его гражданственного, духовного развития.

Четвертый. Как мы полагаем, XX в, убедительно раскрыл значение социализма как глобальной тенденции мирового развития. Эта тенденция не знает никаких границ, она подчиняет своему влиянию самые разные страны и народы. Более того, как нам представляется, эта тенденция, наряду с бесспорными достижениями материальной и духовной культуры, является одним из неотъемлемых и важнейших критериев прогресса современной цивилизации.

Нередко говорят о том, что основную интригу XX в. составляет борьба сил капитализма и социализма на мировой арене. Это и так, и не так.

Если под силами капитализма и социализма понимать противостояние стран, объединенных в различные блоки, один из которых провозгласил себя социалистическим, то это конечно же так. Если же под социализмом понимать реальное движение обществ к социальному равенству и социальной справедливости, то это конечно же не так. Ибо социализм в этом смысле — глобален, ему противостоят не страны и народы, а антисоциалистические тенденции в рамках каждой страны.

Нередко ставят вопрос о том, кто является своеобразным триумфатором XX в., понимая под этим альтернативу социализму и капитализму.

Если, опять-таки, под социализмом и капитализмом подразумевать определенные типы общественного устройства, воплощенные в определенных группах стран, то в данном случае триумфатором является капитализм. Модель же социализма, воплощенная в странах советского лагеря, не выдержала социального испытания и сошла с исторической арены.

Если же под социализмом понимать движение к социальному равенству, справедливости, обеспечению развития человека, то в XX в. именно социализм явился настоящим триумфатором. XX век показал неистребимость идеи и практики социализма, показал, что достижения реального социализма являются настоящей и непременной составляющей прогресса современной цивилизации.

В связи со сказанным становятся очевидными и исторические перспективы социализма. Думается, что у социализма, понимаемого как определенная социологическая структура, по всей вероятности, будущего нет. Но социализм как тенденция развития человека, его самоценности, социальной справедливости и социального равенства, не только не уйдет с исторической арены, но обретет новый размах, охватывая все новые и новые регионы, страны, проявляясь в самых разных общественных структурах. Нам думается, что М.С. Горбачев совершенно справедливо писал: «Я бы поставил вопрос таким образом: а возможно ли вообще построить какое-нибудь чисто социалистическое общество? Реализовать идеальную социалистическую общественную формацию? Иными словами, нужно ли и можно ли в наше время или в обозримом будущем подавить ради этой цели реальный политический и духовный плюрализм?

Стоит так поставить вопрос, как становится ясным: это было бы повторением ошибки, которую уже допустили. Насилие опять стало бы главным методом политического действия со всеми вытекающими последствиями.

Я смотрю на социалистическую идею как на один из важных компонентов будущего гуманистического общества, новой цивилизации» [1].

1 Михаил Горбачев в идеалах Октябрьской революции не разочаровался// Независимая газета. 1997. 6 нояб. С. 5.









§ 4. XX век как обретение всесторонности

социально-исторического опыта человечества

Каждый исторический этап, каждая новая историческая эпоха обогащают человечество новым социальным опытом и соответственно создают условия для того, чтобы оно становилось в чем-то мудрее, глубже понимало себя, созданный им общественный мир. В этом отношении социально-исторический опыт каждой эпохи ценен и поучителен. Но при всей самоценности обретения такого опыта есть периоды, значимость которых особенно весома. XX век с полным правом может быть причислен к этому ряду эпох. В чем же особая значимость опыта этого века?

На наш взгляд, XX в. историческому опыту человечества придал определенную завершенность, довел его до определенной всесторонности. Разумеется, говорить о завершенности любой исторической практики можно лишь в особом смысле слова, ибо любой опыт человечества открыт в будущее и в этом смысле никогда не исчерпан. И все же применительно к XX в. можно говорить в определенном смысле о его завершенности. Поясним, что мы имеем в виду.

Следует отметить, что исторический опыт человечества до XX в. характеризовался определенной односторонностью. Так, человечество уже знало, что собой представляет на практике социальное управление обществом со стороны имущих классов, но совершенно не представляло себе, что означает аналогичное управление обществом со стороны классов, называемых трудящимися. Оно уже знало, что собой представляет на практике частная собственность, и совершенно не представляло, что произойдет при ее разрушении. Знало оно и что собой представляет общество в условиях приверженности к религиозной идеологии, и совершенно не представляло себе его безрелигиозного, атеистического развития. Этот дисбаланс социального опыта и отличал эволюцию человечества вплоть до XX в. и оказал определенное воздействие на всю предшествующую стратегию человечества, на разработку им прогнозов своего дальнейшего развития.

Пытливая мысль человечества всегда искала выход из постоянных социальных противоречий. Она создавала модели общественного устройства, которые были бы свободны от груза проблем, отягчающих и порабощающих человека. Естественно, в этом будущем обществе не должны были иметь место те причины, которые вызывали общественные трудности. Так, если частная собственность порождала социально-экономическое неравенство и целый ряд противоречий, то предполагалось, что в будущем обществе ее не должно быть. Если власть узурпировалась узкой группой лиц и не принадлежала народу, то предполагалось, что в будущем обществе нужно создать такой механизм, при котором власть ему бы принадлежала. Если пролетарий не обладал тем объемом влияния, на которое он вправе претендовать, то предполагалось создать такие условия, когда бы это влияние было обеспечено, и т.д. Подобного рода умонастроения родились в реальных условиях общественной жизни, им не откажешь в определенной чистоте помыслов и гуманистической направленности. Однако, оценивая их в целом, нельзя не отметить одно важное «но». Все эти, скажем так, народно-гуманистические теории в своей футу-рологически-прогностической части не опирались ни на какую социальную практику. Неполнота, незавершенность исторического опыта выразились как раз в том, что какой-либо даже самой примитивной практической апробации новых форм устройства общественной жизни, свободных от наличия социальных противоречий, общество не имело. На основе этого практического вакуума и могли процветать различные концепции будущего, в том числе и самые утопические и фантастические. Они порождались существованием реальных противоречий, но были абсолютно безосновательны в части опоры на какие-то реальные ростки нового. Они были полупрактичными, практично-прожектерскими.

В этом отношении исторический опыт XX в. не только показал, как. в каком направлении может развиваться товарно-денежный рыночный мир, мир традиционной демократии, либерализма, с какими противоречиями он может справиться вообще, какие может смягчить, какие ему не под силу, какие новые проблемы он сам создает. Он показал — и это, на наш взгляд, куда ценнее и важнее, — что означают на практике проекты радикального переустройства общественной жизни.

Возьмем, к примеру, проблему частной собственности. Опыт XX в. и в этом отношении исключительно поучителен. Он реально продемонстрировал не только то, как может модифицироваться сама частная собственность — пример тому эволюция стран Запада, но и что реально получается при ее разрушении — пример тому опыт стран, называвшихся социалистическими. И поскольку XX в. явил миру реальный опыт организации жизни общества без частной собственности, поскольку ясно, к чему он приводит на деле, постольку во все имеющиеся размышления о роли частной собственности в развитии человека, равно как и в представлении о жизни общества без частной собственности, можно и должно внести весьма существенные коррективы. Эти коррективы касаются не самих противоречий жизни человека в условиях частной собственности, а понимания путей выхода из них, понимания обоснованности радикальных проектов их ликвидации.

Или возьмем пример, связанный с властью народа. XX век и в этом отношении обогатил человечество совершенно неоценимым опытом: он показал, что означает передача власти трудящимся. Поскольку этот реальный опыт уже имеется, то все рассуждения о праве народа на власть, о приоритете трудящихся, об обеспечении их господства в обществе и т.д. — все эти рассуждения не могут не осмысливаться с точки зрения этого опыта. Такое сопоставление заставляет существенно корректировать многие положения и выводы прошлых политических теорий.

Таким образом, XX в. обогатил человечество своего рода сбалансированным социальным опытом. Этот век вобрал в себя реальное господство в обществе совершенно различных форм собственности, управление обществом со стороны разных, зачастую противоположных социальных сил. показал на практике функционирование разных политических систем, идеологических концепций. При этом прошли своеобразную практическую апробацию совершенно полярные социальные, культурологические концепции. В этом смысле мы считаем опыт XX в. своего рода завершенным.

Конечно, буквально понимать эту характеристику социального опыта нельзя. Нет сомнения, что в истории будет еще много практических проверок, испытаний самых разных социальных сил, самых разных политических, культурных и иных концепций. В этом отношении и историческое поражение определенной модели, назвавшей себя социалистической, нельзя считать окончательным приговором идее социализма, вообще. Так что не о финале истории в XX в. идет речь.

Но каковы бы ни были дальнейшие маршруты человеческой истории, какие бы социальные силы ни пробовали бы себя в роли кормчих общественного корабля, они уже не смогут игнорировать исторический опыт XX в., ибо здесь буквально весь спектр социальных сил показал себя в общественной практике. Вот это расширение социального опыта, связанное с выходом на историческую арену самых разных сил, мы и понимаем как обретение всесторонности социально-исторического опыта человечества.

Несколько лет тому назад американский профессор Френсис Фу-куяма высказал предположение о том, что человечество вступило в «постисторический период», что наступил конец истории. «То, чему мы, вероятно, свидетели, — писал он, — конец истории как таковой, завершение идеологической эволюции человечества и универсализация западной либеральной демократии как окончательной формы правления» [1]. Вряд ли можно согласиться с идеей конца истории, ибо общественный опыт потенциально неисчерпаем и всегда открыт в будущее. Однако нельзя не признать, что в самом соотношении идеи конца истории с итогами XX в. есть рациональное зерно. Мы его видим в том, что XX в., обнаружив исключительное богатство и разнообразие социально-исторического опыта человечества, подвел определенную черту во всемирной истории. Вот этот качественный итог и отразил, на наш взгляд, Ф. Фукуяма. Но следует признать, что это завершение, этот «конец истории», финиш лишь в определенном отношении, ибо он знаменует собой одновременно и начало принципиально нового витка всемирной истории. Да и вообще во всемирной истории все финиши носят промежуточный характер.

1 Фукуяма Ф. Конец истории?//Вопросы философии. 1990. № 3. С. 134-135.


Как мы полагаем, обретение всесторонности социального опыта имеет огромное значение для будущего всего человечества. Хотя опыт всей истории учит, что каждое нсвое поколение не слишком склонно прислушиваться к опыту прошлого [2], но все же и полностью игнорировать его оно не может. В этой связи социально-исторический опыт XX в. с его исключительно разнообразными моделями жизни, с его прорывами и провалами, эволюциями и крайним радикализмом, может быть, остережет человечество от новых судьбоносных поворотов, от созидания новых утопий. Хотя — как сказать?

2 «Но опыт и история учат, что народы и правительства никогда и ничему не научились из истории и не действовали согласно научениям, которые можно было бы извлечь из нее. В каждую эпоху оказываются такие особые обстоятельства, каждая эпоха является настолько индивидуальным состоянием, что и эту эпоху необходимо и возможно принимать только такие решения, которые вытекают из самого этого состояния. В сутолоке мировых событий не помогает общий принцип или воспоминание о сходных обстоятельствах, потому что бледное воспоминание прошлого не имеет никакой силы по сравнению с жизненностью и свободой настоящего» (Гегель Г. Соч. Т. 8. С. 7—8).


Вершины не будет — будет жизнь. На рубеже веков, вглядываясь в век грядущий, люди часто надеялись увидеть в будущем некую вершину.

Следует отметить, что идея вершинности в истории имеет некоторые объективные и субъективные основания. Действительно, если история имеет прогрессивную направленность, то отсюда вытекает и признание неких высших точек, большей или меньшей степени развития, совершенства определенного качества. Однако в данном случае речь идет не об этой направленности к большему совершенству, а о конструировании на этой почве некоторого абсолютного пика прогресса и рассмотрении всей истории человечества сквозь такую призму. Надо признать, что в истории философии, социологии, в философии истории, социологии и других ветвей историко-гуманитарного знания было немало попыток найти и указать некую вершину, которая нередко отождествляется либо с эпохой жизни философа, либо с определенными перспективами. Так, П.И. Новгородцев отмечал, что философы XVIII—XIX вв. «сходились в общем ожидании грядущего земного рая. Они были убеждены:

1) что человечество, по крайней мере в избранной своей части, приближается к заключительной и блаженной поре своего существования

2) и что они знают то разрешительное слово, ту спасительную истину, которая приведет людей к этому высшему и последнему пределу истории» [1].

1 Новгородикв П.И. Об общественном идеале. М., 1991. С. 23.


Не избежал этого соблазна и К. Маркс. Его коммунистическая формация и является такой вершиной истории. Соответственно данной методологической установке вся предыдущая жизнь оценивается — явно или неявно — как прелюдия к ней, ее подготовка. Что же касается гегелевской модели исторического прогресса, где вершиной выступал всеобщий охват свободой всех, то здесь подстройка предыдущих этапов под верщинность истории выступает еще более наглядно. Соответственно весь исторический процесс приобретал хиллиас-тически-эсхатологический характер.

Социально-антропологический опыт XX в., как нам представляется, дает основания весьма серьезно усомниться в самой идее вер-шинности как определенной фазе истории. В этом веке развивалось и то, что называется капитализмом, и то, что обозначалось как социализм, с которым К. Маркс связывал немалые надежды на продвижение к коммунизму. И хотя изменения в цивилизации XX в. весьма существенны, но на исходе второго тысячелетия человечество ничуть не ближе к вершинам прогресса, чем в любую прежнюю эпоху.

Ибо, как показывает весь всемирный опыт, и в особенности опыт XX в., каждый новый шаг развития человека представляет собой не только новые обретения, но и связан с новыми проблемными ситуациями, новыми сложностями, прорыв в одном направлении сопровождается отставанием, а то и регрессом в другом или других направлениях. Лучше стал человек в XX в., чем, скажем, в XVIII, или хуже, где золотое время человечества — в седой древности, туманном будущем, в сегодняшнем дне — кто рискнет ответить на эти вопросы?

Однако определенные предположения и выводы, на наш взгляд, сделать можно. И суть их в том, что необходимо различать прогрессивно-поступательное развитие общества, развитие не прямое, противоречивое, включающее в себя и элементы отступления, и тупиковые линии истории отдельных народов, и саму идею вершинности в истории. Если прогрессивно-поступательное развитие в истории было, есть и будет, то вершин в ней не было и не будет. Поэтому если можно и должно человечеству ставить себе задачи совершенствования, то утопическим обманом является стремление к хиллиастическим вершинам. В веке грядущем вершины не будет, будет жизнь во всей прелести и сложности, в ее взаимосвязанности с прошлым и с бесконечной открытостью новому будущему. Вершины не будет — будет жизнь.


Приложение к главе XIII
Программная разработка темы «Мир в XX веке»

Судьба формационной парадигмы в свете исторического опыта XX в.

Социальная философия как методология познания и оценки исторической действительности. Социальная, историческая реальность как сплав всеобщеповторяющихся черт и единично-неповторимых свойств. Полнота и конкретность исторической действительности, человеческого бытия и абстрактность, схематизм социально-философских концепций. Недопустимость «подгонки» исторической реальности под социально-философские модели. Недопустимость «заземления» социально-философских идей и превращения в философский комментарий общественно-исторической жизни. Концепция К. Маннгей-ма о разных «центрах систематизации».

XX век как всемирно-историческая эпоха. Формационная парадигма марксизма как методологическая основа осмысления современной эпохи.

Интерпретация формаций применительно к XX в. Формации как социально-политические образования, локализованные в социальном пространстве. Мировые социально-политические блоки как воплощение формаций. Динамизм формаиионных ареалов.

Октябрьская революция 1917 г. как начало и «пусковой механизм» расщепления формаций в XX в. «Разорванный» мир XX в. Идея борьбы, противостояния, смены формаций как методологическая база марксистско-ленинского понимания современной эпохи. Абсолютизация классово-формационного антагонизма в мире. История XX в. как «смена» формаций. Интерпретация процесса «смены» формаций. Объективные и субъективные основы классово-формационного противостояния в мире. Рациональные элементы и иллюзии марксистско-ленинского понимания эпохи.

Историческая эволюция капитализма в XX в. Истина и заблуждения марксистских прогнозов относительно перспектив капитализма в XX в.

Эволюция капитализма как естественноисторический процесс. XX век — закат или расцвет капитализма? Диалектика общечеловеческого и классового в развитии капитализма XX в. Трансформация капитализма: динамизм общественной жизни, высокоэффективная экономика, интенсивное общественное производство, демократизация, высокий уровень потребления и социальной защищенности. Народ как субъект современного капитализма. Развитие общечеловеческих, социалистических ценностей как результат имманентных процессов и как продукт воздействия мировых социалистических процессов. Проблемы частной собственности, социальной справедливости, эксплуатации, развития прав и свобод человека в свете современного опыта капитализма. Капитализм и человек: историческая реальность, теоретические и идеологические оценки. Традиционные и новые противоречия капитализма. Капитализм как движущая сила современной истории. Адекватность термина «капитализм» на современном этапе его развития.

Социалистические страны, мир социализма: благородство социально-политических идей и замыслов и тупиковый путь моделей социализма в XX в.

Эрозия классово-формационного противостояния в мире в свете исторических тенденций развития капитализма в конце XX в. Фундаментальный поворот к противоречивому единому и целостному современному миру, к приоритету общечеловеческих ценностей.

Мировое развитие как процесс эволюции единой современной цивилизации. Всеобщность и универсальность ценностей современной цивилизации: плюрализм собственности, экономическая свобода, демократизм и гласность, права и свободы человека, социальная защищенность.

Капитализм и социализм как модификации единой цивилизации человечества. Исторические корни единства мировой цивилизации.

Гуманизм, свобода, справедливость, приоритет общечеловеческих ценностей как неотъемлемые характеристики единой цивилизации XXI в. Возможны ли новые катаклизмы и их истоки?

Немарксистские трактовки основных исторических тенденций XX в. Идея конвергенции и ее реальный смысл. П. Сорокин, У. Ростоу, Д. Белл. Проблемы негативной конвергенции, футурологические концепции. Постиндустриальное общество — Р. Арон, технотронное общество — 3. Бжезинский, сверхиндустриальное общество — А. Тоффлер. Информационное общество. Диалог А. Тойнби — Д. Икэда: будущее Запада и Востока. Христианские футурологические концепции. Труды Э.А. Араб-Оглы, Г.Х. Шахназарова и других ученых по проблемам футурологии.

Социализм: первое испытание исторической реальностью.

Сложности социально-философского анализа истории социализма в XX в. Идеологически-апологетический характер социально-философского анализа в странах социализма. Социальная философия и проблематика научного коммунизма. Идеологически-уничтожительный характер антикоммунистических тенденций. Советология, социализмоведение и их противоречия. Раскол и отсутствие творческого диалога в социальной философии XX в. по проблемам социализма.

Идея социализма и ее всемирно-исторические, экономические, социальные, духовные истоки. Общечеловеческий смысл идей социализма. Особенности эволюции социалистического идеала в России. Социализм в сознании народа.

Октябрьская революция и ее социально-философское осмысление. Объективная обусловленность революции. Революция как выражение протеста масс против угнетения и эксплуатации, их желания строить жизнь по-новому и веры в эту возможность. Революция и смысл социалистического выбора народа. В.И. Ленин и судьба революции и социализма.

Революционные процессы, революционные ценности как основа построения общества: вера в абсолютные преимущества социализма и готовность внедрять их любой ценой вплоть до массового применения насилия, абсолютная конфронтация, неприятие ценностей старого мира — товарно-денежных отношений, рынка и т.д., классовая конфронтация и жесткая классовая дифференциация как социальная основа нового общества, отбрасывание демократических институтов и монополия власти в руках одной партии, предрасположенность к недооценке роли человека и отождествлению его с классово-политическими структурами.

Объективная неподготовленность России к социалистическим преобразованиям: неразвитость экономических отношений, отсутствие традиций частной собственности, низкий культурный уровень народа.

Победа революции, революционный подъем масс, авторитет и власть большевистской партии, объективная неготовность к социализму, международная конфронтация и изоляция как факторы, способствующие формированию волюнтаристски-идеалистических, экстремистских установок на общественные преобразования, игнорирование объективных законов.

Социализм как процесс. Многообразие его конкретных форм, неотъемлемость социализма от общечеловеческих ценностей цивилизации — плюрализма собственности, экономической, политической, духовной свободы, прав человека, демократизма. Различные модели социализма.

Глобальные проблемы XX в.: между угрозой самоуничтожения мирового сообщества и прорывом к новым рубежам цивилизации.

Научный статус глобальных проблем современности. Специфика социально-философского осмысления глобальных проблем. Различные подходы к глобальным проблемам. «Римский клуб» и проблемы глобального моделирования. А. Печчеи. Проблема глобальных катастроф. Концепции экологического пессимизма, научно-технического оптимизма. Теории «предела роста» (Дж. Форрестол), «органического роста» (Д. Медоуз, М. Месарович). Методологический потенциал социальной философии марксизма в осмыслении и прогнозировании глобальных проблем. Неравномерность и запаздывание марксистской социальной философии в анализе глобальных проблем XX в. как проявление элементов догматизма и стагнации. Работы Н.Н. Моисеева, И.Т. Фролова, В.В Загладина и других советских ученых по глобальным проблемам.

Сущность и типология глобальных проблем. Интерсоциальные проблемы, затрагивающие взаимосвязи разных систем, глобальные проблемы в системе «общество—человек», глобальные проблемы в системе «человек—природа».

Возросшая интегрированность человеческого сообщества в XX в. Революция 1917 г., складывание двух социально-политических систем, крах колониализма и изменение облика «третьего мира» как мировые события XX в. и их международный резонанс. Мировые войны как проявление «негативной» целостности мирового сообщества. Возрастание плотности контактов на всех уровнях мирового сообщества, «коммуникационная» революция. Космос — новое «пространство» мировых диалогов и канал общения народов и стран. Тенденция к глобализации основных проблем человеческой жизнедеятельности в XX в.

Научно-техническая, компьютерная революции, становление информационного общества, эффективность организации общественного труда, более полная реализация творческих возможностей человека в общественном производстве как факторы коренного изменения характера и масштабов человеческой жизнедеятельности в XX в. Рост созидательных возможностей человеческой деятельности. Рост возможностей алчности и эгоизма. Соотношение производительных и разрушительных сил в общественном производстве. Основные социально-политические процессы XX в. и их связь с балансом созидательных и разрушительных сил в человеческой деятельности.

Жизнь и самосохранение мирового сообщества. Естественно-природный характер и определенная автономность воспроизводства мирового сообщества от различных общественно-исторических преобразований в прошлой истории человечества. Жизнь человеческого сообщества как естественно-природное благо. Зависимость жизни, самосохранения человеческого сообщества в XX в. от механизмов общественно-практической деятельности человека. Жизнь человеческого сообщества как естествен но-природная и социально-историческая ценность.

Война в современную эпоху. Термоядерная война как угроза самосохранению человеческого сообщества. Бессмысленность войны как средства политики, инструмента решения общественных проблем. Ядерные катастрофы в современном мире и их последствия. Чернобыль — трагедия человечества.

Экологические проблемы XX в. Нарушение баланса созидательных и деструктивных сил в отношении «общество—природа» и угроза существованию вида Homo sapiens. Возможности экологических катастроф. Демографические проблемы XX в.

Нарастание глобальных проблем и изменение в системе мировых отношений. Угроза существованию мирового сообщества и сдвиг ценностных ориентации современного мира. Абсолютный приоритет общечеловеческих ценностей, самосохранения человечества как непосредственное следствие обострения глобальных проблем.

Противостояние в истории XX в. созидательных сил, сферы разума и сил деструктивных, сферы экстремизма, эгоизма, безумия.

Глобальные проблемы XX в. и необходимость поиска мирового консенсуса, сплочения всех мировых сил на почве защиты общечеловеческих ценностей. Потенциал единения всех мировых сил. Возрастающая роль мировых политических, общественных объединений. Духовная атмосфера глобального сплочения народов мира.


+++



<< Пред. стр.

страница 17
(всего 17)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Copyright © Design by: Sunlight webdesign