LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 29
(всего 33)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>


Основной тезис "Рассуждения о природе удовольствия и страдания" (1781) следующий: "Все наши ощущения, приятные и болезненные, зависят только от трех причин: непосредственного воздействия на органы, надежды и страха. Первая причина вызывает физические ощущения, две другие - моральные ощущения". "Все моральные удовольствия, которые рождаются из человеческой добродетели, не что иное, как толчок нашей души в будущее в предвидении ожидаемых приятных ощущений". "Итак, моральное удовольствие рождается из надежды. Что такое надежда? Вероятность лучшего существования, чем нынешнее. Следовательно, надежда предполагает ощущаемую нехватку добра. Значит, она предполагает в настоящем зло, нехватку счастья". И поскольку большая часть моральных страданий зависит от наших ошибок, "чем большего прогресса мы достигаем в истинной философии, тем больше мы освобождаемся от этих зол".

Природа удовольствия заключается в освобождении от зол. Следовательно, мы должны признать, что страдание движет всеми действиями людей, избегающими его: "Я не скажу, - пишет Пьетро Верри, - что страдание само по себе добро; но добро рождается из зла, скудость рождает изобилие, бедность - богатство, жгучая потребность заостряет ум, высшая несправедливость порождает мужество, одним словом, страдание - главный двигатель всего человеческого рода; и - причина всех движений человека, который без нее был бы инертным и глупым животным и погиб вскоре после рождения; кровавый пот приводит к усовершенствованию ремесел, учит нас думать, рождает науку, искусства, оттачивает их; одним словом, страданию мы обязаны всем, потому что вечная Премудрость окружила нас им так, что оно стало началом жизни, души и действий человека". Противник пыток, как это видно из его "Наблюдений над пытками" ("Под именем пыток я не имею в виду наказание виновному, вынесенное судом, но мучительные поиски истины - пытка, жестокая сама по себе; поистине достойна дикости прежних темных времен злокозненная мораль, которой обучаются судьи от одного из наиболее классических авторов"), Пьетро Верри также автор "Размышления над ограничительными законами главным образом при продаже зерна" (1797) и "Истории Милана" (1783).






765




Алессандро Верри: недоверие - "ласточка истины"

Алессандро Верри (1741-1816), человек по натуре беспокойный и критически настроенный, нашел наилучшее применение своим качествам в литературе. Из множества его статей в "Кафе" наиболее известна "Отказ нотариусу в Академии Круска". В ней автор восстает против формальной чистоты языка, в пользу непосредственной выразительности: "Английские мыслители пишут с большой заботой о порядке; французы - энергичными и краткими оборотами, показывая мысль в свободном полете; и те и другие не вводят закона, ограничивающего развитие идей; не жертвуют гением ради метода, насыщенностью стиля - ради стерильности. А мы, наоборот, кажется, имеем в наших сочинениях что-то робкое, искусственное. Кто из итальянцев смог бы писать в стиле "Духа законов"?" Критикуя прошлое, Алессандро Верри не обманывается мифом "света". "Человек, - пишет он, - прилагает усилия, чтобы вскарабкаться на утес истины; шатаясь, иногда добирается до ее вершины и резвится там, наверху, как ребенок. Мы уважаем нашу культуру, утешаемся тем, что вышли из гражданского варварства, еще более пагубного, чем дикость; стараемся как можно позднее вновь впасть в новое варварство, но мы скромны и всегда имеем в нашем мозгу клеточку, предназначенную для ласточки истины - сомнения... И знаешь, почему? Потому что причина ошибок всегда - в нас самих... Не стоит удивляться нашему долгому бреду: мы сотворены с самыми разнообразными формами обольщений; ничего другого не остается, как постараться, чтобы они были краткими, редкими и не слишком жестокими".

С прекращением издания "Кафе", Алессандро Верри переехал из Рима в Париж (вместе с Беккариа), а затем - в Лондон. Большой интерес представляет переписка братьев Алессандро и Пьетро Верри. В ней мы находим портрет общества XVIII в., культурного, эстетического и политического характера. Вот, например, письмо Алессандро брату Пьетро из Лондона 21 декабря 1766 г. Оно полно типичных для Просвещения тем: восхищение Англией, духом терпимости. "Здесь уже никто не говорит о религии. В Париже это происходит столь часто, что нагоняет тоску... В Париже огромнейший энтузиазм по отношению к философии, жар души следовать ее истинам - это порождает столкновения и бурные волнения, в них развиваются и проявляются великие качества, великий человек становится величайшим; во всем виден огонь философии, все возвышенно, страсти контрастны и гибки. А в Лондоне что может взволновать кровь? Вы не хотите ничему верить? Вы господин себе. Хотите немножко верить? Ваше право. Хотите верить определенным образом? Поступайте, как вам угодно. Хотите организовать секту? Пожалуйста. Хотите сказать, что король... - Вы абсолютно свободны в вашем выборе. Мой слуга говорит это по сто раз в день".

766

Здесь Алессандро Верри признается: "Когда я в Милане, мне так хочется повозмущаться сенатом, магистратами и т.д., но в Лондоне у меня нет никакого желания делать это". Терпимость в правовых отношениях англичан вызывает и восхищение: "Терпимость к мнениям, о которой так кричат философы, здесь - достояние всех, даже грузчиков, и достигает своего апогея в правительстве. Любой англичанин знает эту, в других местах недостижимую, но здесь тривиальнейшую истину: чтобы быть свободным, гражданин должен подчиняться не человеку, а закону; поэтому каждый англичанин говорит: "Мой господин - закон"; и, чтобы узнать, допустимо то или иное действие, он выясняет, есть ли закон, который бы его запрещал. Если такого закона нет, он заключает, что действие разрешено, и это является системой. Эти две кардинальные и важнейшие максимы здесь имеют всеобщее распространение. Из них вытекает много других истин, которые здесь также носят общий характер. Я уж не говорю о заслуживающих особого внимания политике и торговле".

Позднее Пьетро Верри в письме младшему брату Алессандро от 9 февраля 1767 г. пишет о неизбежности триумфа гражданских свобод и философии, он предсказывает осуществление мечты Платона: "Сила государства на сегодняшний день определяется его военной мощью; последняя пропорциональна денежной массе; та, в свою очередь, - торговле; а эта - гражданской свободе. Следовательно: или ослабнуть и быть подавленным внешними силами, или же дать гражданскую свободу народам - вот альтернатива, перед которой находятся европейские государства. Большой вклад в это изменение должна внести философия; в народные массы она проникает в виде проблесков, но когда достигнет зрелости будущее поколение, философы не только не принесут человечеству нечаянного зла, но и установят границы, чтобы оно не совершалось в будущем... все зависит от развития разума". Миланская школа заслужила похвалу Вольтера ("Она делает большие успехи"). Пьетро Верри 10 апреля 1767 г. написал: "Я всегда буду считать Д'Аламбера, Вольтера, Гельвеция, Руссо и Дэвида Юма людьми высшего порядка, память о которых останется в веках".





767



Чезаре Беккариа: против пыток и смертной казни

Кроме братьев Верри к миланским просветителям с мировой известностью относится также Чезаре Беккариа (1738-1794). Его сочинение "О преступлениях и наказаниях" (1764) переводилось на разные языки, комментировалось и обсуждалось по всей Европе. Беккариа обратился к жгучей проблеме пыток и смертной казни. "Факт преступления или определен, или не определен; если определен, для наказания достаточно стабильного закона и пытки не нужны, поскольку нет нужды в признании самого обвиняемого; если же факт не установлен, то нельзя мучить невиновного, потому что, согласно закону, невиновен человек, преступление которогоне доказано".

Еще более важными были его аргументы против смертной казни. Беккариа исходит из принципа: человек - это личность, а не вещь; люди объединяются в общество на основе договора ради защиты и безопасности; преступления - ущерб обществу в том смысле, что они угражают его безопасности; наказания законны только тогда, когда они препятствуют новым бедам, новому страху и опасности. На основании этих принципов миланский просветитель заключил, что предпочтительнее предупреждать преступления, чем угрожать смертной казнью. Если предупрежденные меры оказались недостаточными и совершено преступление, соразмерное наказание должно последовать немедленно, без каких бы то ни было проволочек.

Смертная казнь, по мнению Беккариа, неприемлема по трем причинам Никто не имеет права лишать жизни и тем более отдавать жизнь на произвол судьи; жизнь - высшее благо, и ее насильственное прекращение не входит в компетенцию общественного договора. Многовековой опыт говорит, что пытки и смертная казнь не устрашает никого и никого еще не удержали от нанесения обществу ущерба; напротив, пример человека, в течение длительного времени лишенного свободы и вынужденного тяжко трудиться, удерживает от совершения преступлений, так как открывает перспективу более мучительную, чем смерть, которая, хотя и насильственна, но мгновенна. Наконец, смерть в соответствии с законом - противоречие по определению. Законы не могут запрещать убийство и одновременно предусматривать его в виде наказания: "Мне кажется абсурдным, что законы как выражение общественной воли презирают и осуждают убийство, но сами допускают его и для отвращения граждан от убийства назначают убийство публичное". Несмотря на эти три аргумента, Беккариа признает, что, по крайней мере, в одном случае смертная казнь неизбежна: когда обвиняемый обладает такими связями, что может угрожать обществу, даже находясь в заточении: "Смерть некоторых граждан необходима, когда нация теряет свою свободу, или в период анархии, когда беспорядки занимают место законов". Беккариа воспроизводит старую логику оправдания убийства тирана.

768









Беккариа (тексты)

Против смертной казни

Пытка есть жестокость, освященная практикой большей части наций, тем не менее, в процессе пыток продолжают выбивать признание в совершении преступления. Загоняя в ловушку противоречий, устанавливают соучастников, под видом очищения от позора бесчестия обвиняемому вменяют преступления, к которым он мог быть причастен, но обвинение в которых ему не предъявлено.

Человек не может быть назван преступником, пока это не определено судебным решением. А общество не может лишить его своей защиты, пока решительно не выяснено, что человек нарушил соглашения, им же принятые. Каково же это право, если не право силы, которое уполномачивает судью назначить наказание гражданину при наличии сомнений в том, преступник ли он? Дилемма не нова: факт преступления установлен или не установлен. Если установлен, то не нужно иных мер наказания, чем устанавливаемые законом, тогда бесполезны пытки, поскольку нет надобности в признании преступника. Если факт не установлен, то невиновного тем более нельзя пытать, поскольку, согласно закону, он есть человек, преступления которого не доказаны.

Какова политическая цель наказаний? - Устрашение, дабы другим не повадно. Так как же мы назовем секретные приватные бойни, используемые тиранией для пыток над виновными и невиновными? Важно, чтобы ни одно из явных преступлений не осталось безнаказанным. Не так важно знать, кто совершил преступление, а кто остался в тени. Если зло уже совершено, его нельзя исправить, общество не в состоянии вернуть необратимое. Зло опасно влияет на окружающих, когда оно безнаказанно. Все же большее число граждан уважают законы из страха или из законопослушия, поэтому риск замучить невиновного намного больше, поэтому больше и вероятность, что человека при равных условиях будут скорее уважать, чем презирать.

769

Но я скажу больше. При желании можно перемешать все отношения, требовать, чтобы человек был обвинителем и обвиняемым в одно и то же время, тогда страдания можно считать горнилом истины, ведь ее критерий мы поместим в мускулы и нервы несчастного.

Закон пыточной камеры говорит следующее: "Люди, страдая, не ропщите, и, если природа внедрила в вас самолюбие и дала вам неотъемлемое право на самозащиту, то я сотворю в вас чувства противоположные, т.е. героическую ненависть к самим себе, страсть к самообвинениям, чтобы вы говорили правду только при сдавливании мышц и хрусте костей".

Позорная наковальня истины является памятником еще существующего древнего законодательства дикарей, когда пытки огнем и кипящей водой называли приговором Господа, словно кольца вечной цепочки, берущей начало с Божественного Первоначала, могут в любой момент распасться из-за людской прихоти. Единственная разница между пытками и убеждением при помощи огня и кипятка заключается, по-видимому, в том, что в первом случае эффект достигается тем, что зависит от воли преступника, а во втором - от чисто физического факта. Разница, впрочем, иллюзорная, ведь не свободны признания, когда тебя душат, даже и без помощи кипятка.

Любое действие нашей воли пропорционально силе ощущаемого впечатления, своего источника. Однако чувствительность любого человека лимитирована. Следовательно, давление боли может, нарастая, заполнить его так, что не останется более никакой другой свободы, разве что выбрать кратчайший путь к прекращению мучений. Тогда ответ преступника будет по необходимости таким же, как эффект от кипятка или огня. Любое отличие между мерами воздействия исчезает в момент, когда думают, что получили искомый результат. Это самое надежное средство оправдать и раскормить отпетых злодеев и осудить невиновных. Таковы фатальные последствия претенциозного критерия истины, критерия, достойного каннибала, именно такие пытки римляне, а также варвары применяли только к рабам, жертвам их перехваленной добродетели.

770

Из двух одинаково невиновных существ, а также из двух одинаковых преступников тот, который крепче и напористей, будет в абсолюте, а слабый и вялый будет осужден, благодаря сужденьицу: "Мне, судье, нужно осудить преступника по данному делу. Ты, сильный, сумел устоять в пытках, я тебя оправдаю, а ты, слабый, не сумел, поэтому я тебя засужу. Чувствую, что признание, вырванное в пытках, не имеет никакой силы, но я так затаскаю и замытарю, что подтвердишь любые признания. Процесс пыток - дело темперамента и расчета. У любого человека они пропорциональны порогу чувствительности. Математик, пожалуй, быстрее и точнее судьи решит эту задачку. Дана сила мускул и чувствительность нервов некоего невиновного. Найти градус боли, при котором он признает себя виновным в совершении данного преступления.

Показания преступника необходимы для раскрытия обстоятельств и установления истины. Но если эту истину трудно вычислить по облику, жестам, лицу спокойного человека, то как ее обнаружить по лицу, искаженному болью? Любое насильственное действие стирает минимальные отличия между предметами, благодаря которым истинное можно отделить от ложного.

Странно, но из пыток необходимым образом следует, что невиновный поставлен в худшее положение, чем виновный. Пытка применена к обоим, и на первого падают все комбинации. Или он признает себя виновным, тогда осужден, или его признают невиновным, тогда он напрасно страдал. Зато для преступника все обстоит благоприятным образом наоборот. Если он стойко перенес пытки, его следует считать невиновным, и он меняет большую кару на меньшую. Следовательно, невиновный, страдая, не может не потерять, а виновный вполне может выиграть.

Эта истина, наконец-то, усвоена теми, кто так от нее шарахался. Не имеет силы признание, вырванное в пытках, если оно вновь не подтверждается под присягой. Однако, преступник, не подтверждающий признание, снова идет в камеру пыток. У некоторых наций повторение этой постыдной петиции не допускается более трех раз, в других странах оставляют решать судьям.

Бессмысленно перечислять бесконечный ряд примеров самооговора невиновных в пытках, нет эпох и наций, которые не имели бы их. Но люди меняются, меняются и следствия. Нет человека, мысли которого шли бы вразрез с жизненными потребностями. Природа, ее тайный неясный призыв, не отпускают человека, а привычка - тиранша умов - его пугает и отталкивает.


771

Другой мотив неуместности пытки, когда во время дознания обвиняемые путаются в показаниях, причина этого - страх наказания, неясность обвинения, искушенность судьи, общее невежество. Казалось бы, по-разному должны путаться невиновный, который просто боится, и злодей, который пытается запутать. Противоречия в состоянии покоя и треволнений подчинены лишь желанию спастись. Так что наказание пытками того, кто виноват, как хотят доказать, в преступлениях помимо того, в котором обвинен, равносильно следующему псевдосуждению: "Ты виновен в этом преступлении, возможно, и сотни других. Сомнение тяготит меня, но, чтобы утвердиться в истине, пропишу тебе пытки, ибо ты - преступник, значит, можешь им быть, поскольку я хочу, чтобы ты был им".

Пытки прописывают обвиняемому, чтобы найти соучастников. Но если доказано, что пытки неэффективны как средство нахождения истины, то могут ли они служить для установления других лиц, что пока есть истина для поиска и нахождения? Кто винит себя, разве ему трудно обвинять других? А справедливо ли мучить одного ради выявления преступлений других? Разве соучастников не находят посредством опроса свидетелей, допроса обвиняемых, из анализа материалов дела, места преступления, всего, что служит прояснению обстоятельств? Кроме того, после задержания главаря, соучастники скрываются немедленно. Боязнь за свою судьбу в ссылке есть уже наказание, не говоря о том, что нация освобождается от опасности новых рецидивов. Наказание преступника, состоящее в применении силы, имеет единственную цель - наглядным примером отвратить других от подобных деяний.

Что пытка очищает от позора бесчестия - другая смешная выдумка. Человек, законом осужденный как бесчестный, еще раз должен подтвердить репутацию хрустом своих костей. Такого злоупотребления нельзя терпеть в восемнадцатом веке. Чувство страдания, полагают, очищает от позора, чисто морального явления! Пытка - горн, а позор - смешанное тело? Само бесчестие есть чувство, подчиненное не законам, не разуму, а общественному мнению. Но сама пытка есть уже осуществленное бесчестие жертвы. Таким способом от одного позора хотят очистить другим позором. Не сложно выявить истоки этого установления, ибо эти абсурды, принятые нацией, перекликаются с другими идеями, разделяемыми той же нацией. Похоже, у них

772

есть религиозные и духовные корни. Есть же нерушимая догма, что пятна, следы человеческой слабости, ненаказанные Творцом до сих пор, будут очищены в пламени непостижимого огня. Позор есть гражданское пятно, но, если страдания и огонь искупают бестелесные пятна, то почему бы с помощью пыток не избавиться от гражданских пятен?

Думаю, что признание собственной вины преступником, которое в некоторых судах остается главным основанием обвинения, по происхождению не так далеко от описанной догмы. Ведь и в мистически понятый судный день покаяние в собственных грехах - главная часть таинства. Вот как извращают люди самые яркие истины Откровения, а поскольку во времена невежества таким перверсиям следовали охотно, то послушное человечество прибегает к ним во всех случаях, делая их по мере ширящегося применения все абсурднее.

(Чезаре Беккариа. О преступлениях и наказаниях)











Неаполитанское Просвещение

Антонио Дженовези:
первый итальянский профессор политической экономии

Во второй половине XVIII в. в Неаполе наиболее важные реформы осуществляются под управлением министра Бернардо Тануччи (в период несовершеннолетия короля Фердинанда IV Бурбона, и после изгнания иезуитов в 1767 г). Значительно обновился Неаполитанский университет, где расширились естественно-научные дисциплины, а также изучение права и экономики. Именно в Неаполитанском университете начал преподавать аббат Антонио Дженовези, который в этом же университете слушал лекции Джамбаттиста Вико.

Антонио Дженовези родился в Кастильоне, в провинции Салерно, в 1713 г. (умер в Неаполе в 1769 г.). Ученик Вико, в 1748 г. он написал "Начала теологии" о различии между церковной и светской властью. В них утверждается, что непогрешимость церкви ограничена вопросами веры. Несогласный с антицерковным поведением

773

просветителей (бесполезно пытаться "изгнать Божественное и религию, если весь человеческий род, вся природа хочет этого, и не по капризу, а по чувству самой природы"), Дженовези твердо убежден, что свобода и независимость разума необходимы для общественного прогресса. Занимаясь метафизическими и этическими проблемами, он понял, что новой наукой, полезной для целей прогресса, станет политическая экономия.

Возглавив первую в Европе кафедру политической экономии в Неаполитанском университете, созданную специально для него, он стал изучать возможности регулирования экономических отношений с помощью законов разума. 4 ноября 1754 г. Дженовези прочел вступительную лекцию. "Огромная толпа слушателей окружила кафедру. Интерес изо дня в день, из месяца в месяц рос, как и число людей, приобретавших книги по политической экономии. Книгопродавцы не успевали заказывать их из-за границы" (Ф. Вентури). Экономическая теория Дженовези затрагивала суть проблемы, заостренной на природе цивилизации и культуры, потребностей роста производительности труда и потребления. "Было бы хорошо, - пишет Дженовези в "Основах коммерции", - чтобы не только люди науки и искусства, но и крестьяне и женщины знали бы кое-что о культуре. Это: 1) Культура комерческих отношений ведет к расширению цивилизации. 2) Экономически она упорядочила бы быт большей части семей; 3) интеллектуально организовала бы многих людей для лучшего употребления талантов, которыми их наградил Господь; 4) усовершенствовала бы искусства, сделала бы их более свободными и более распространенными".

Дженовези чувствовал себя воспитателем народа, скорбя, что большинство преподавателей - обманщики и воры и лишь немногие - справедливы и знающи. В качестве модели он приводил англичан, изобретательных и отважных, противопоставляя их испанцам, вялым и тщеславным. Он советовал ученым положить конец словопрениям и обратиться к культуре и делу, занявшись, к примеру, механикой или сельским хозяйством. Дженовези настаивает на бесполезности любого исследования того, что выше нас, обращая сарказм против метафизиков и диалектиков, "Дон-Кихотов от науки". Ему представляются "пространными и неопределенными" гипотезы Декарта, а идеи Ньютона Бэкона, Галилея, Локка - "доказанными опытом или разумом".

774

Его интерес обращен не столько к субстанциям и сущностям, сколько "к нашим обычаям и потребностям" ("Люди представляют собой скорее то, что они получили от воспитания, нежели то, что от рождения"). Дженовези - против теории Руссо. Науки и искусства, констатирует он, - "дети потребностей". "Если наш философ [Руссо] называет потребности пороками и преступлениями, он жесток; если считает, что не нужно думать об их удовлетворении, он несправедлив; если верит, что можно свести науки и искусства только к пользе, удалив из них всю красоту, он груб; если же хочет исправить ложь, просочившуюся в них из-за непреодолимых пороков человеческой натуры, он философ". В "Лекциях по коммерции" (1765-1767) Дженовези отмечает "слишком большое число адвокатов, врачей, церковных лиц, собственников-абсентистов, слишком много живущих на ренту бездельников. Предположим, число жителей Неаполитанского королевства - четыре миллиона; сколько среди них тех, кого можно считать производителями? Около четверти". Дженовези - все в тех же "Уроках коммерции" - предлагает следующую альтернативу: "Нужно просвещать и помогать тем, кто работает, чтобы они увеличивали доход быстрыми темпами и усердным трудом"; кроме того, нужно "довести до совершенства механику, удивительную помощницу искусств". В "Лекциях" исследуется также феномен денежного обращения, общественного кредита, инфляции, денег, предоставленных взаймы под проценты; при изучении всех этих вопросов Дженовези продемонстрировал яркую способность рационализировать проблемы, ставшие предметом европейских дискуссий. "Лекции" были вскоре переведены на немецкий, испанский и французский языки; один венецианский просветитель, назвал его "самым славным гением Италии". Другие работы Дженовези: "Философские раздумья о религии и морали" (1758), "Логика" (1766), "Метафизические науки" (1766), "Дицеозина, или Наука о справедливом и честном" (1776).









Фердинандо Галиани: автор трактата "О деньгах"

Близок к Дженовези по обсуждаемым проблемам Фердинандо Галиани. Он родился в Кьети в 1728 г. и умер в Неаполе в 1787 г. Его воспитанием занимался дядя, монсиньор Челестино. "Будучи открыт влиянию, просветительские схемы он дополнил живым чувством истории Вико и Бартоломео Интьери". В возрасте 23-х лет он опубликовал трактат "О деньгах" (1751). Это сочинение в пяти книгах, где, среди прочего, критикуется меркантилистская доктрина, согласно которой богатство нации заключается во владении драгоценными металлами (к этой и другим идеям впоследствии неоднократно обращался в "Капитале" Карл Маркс).

775

В первой книге трактата Галиани обсуждает ценность вещей, которая, по его мнению, зависит прежде всего от их пользы и редкостности, а также от количества и качества труда и времени, затраченного на их производство. Ценность, по Галиани, это "соотношение между владением одной вещью и владением другой согласно представлениям человека". Другие книги трактата касаются различных видов обращения денег, их подделки, импорта и экспорта и т.д. Идеи Галиани о денежном обращении весьма интересны; их движение и рост соотносятся с сельскохозяйственной продукцией, промышленным производством и числом населения.

В 1759 г. Галиани послан Карлом III в Париж в качестве секретаря неаполитанского посольства. В Париже, благодаря своим блестящим манерам и остроумию, он оказался в высшем свете. Его связывала дружба с выдающимися представителями французского Просвещения, среди которых - Дидро. До нас дошла его интереснейшая переписка с французскими просветителями.










Гаэтано Филанджери: разумные и универсальные законы должны учитывать состояние нации

Другая выдающаяся фигура неаполитанского Просвещения - Гаэтано Филанджери (1752-1788). Прервав военную карьеру, он посвятил себя занятиям под руководством епископа Тривентского, Николы де Лука. В 1774 г., уже будучи адвокатом, написал "Политические размышления о последнем государственном законе, касающемся управления органами юстиции". В своем сочинении Филанджери присоединяется к защитникам права, полагая, что гражданская свобода опирается на законы, а не на суждения тех, кто их интерпретирует. Вскоре, однако, Филанджери оставил адвокатуру, занявшись наукой. Его "Наука законодательства" (1780-1783), в четырех частях, имела большой успех. Бенджамин Франклин познакомил с ней Америку, а позже Бенджамин Констант написал к ней комментарии.

776

Основа законодательства - спокойствие и защита граждан; цель - счастье. Законы - разумные и универсальные, и, следовательно, общие для всех наций - нельзя применять без учета "состояния нации, которая их принимает". Противник феодальных и церковных привилегий и деспотизма, Филанджери считал, что законы должны способствовать увеличению населения, предупреждать обнищание и порчу нравов. Постоянному войску следует предпочесть народную армию. "Промышленность, торговля, предметы роскоши, искусство... раньше ослаблявшие государство... сегодня являются наиболее крепкой опорой процветания народов". Находясь под влиянием Беккариа в том, что касается реформы судопроизводства, Филанджери уделял большое внимание проблемам воспитания, которое он хотел бы видеть "общественным, универсальным, а не рутинным". Нужны "трудолюбивые и изобретательные граждане в мирное время; стойкие защитники во время войны; хорошие супруги и прекрасные отцы, исполненные чувством уважения к законам и собственного достоинства". Соединявшая идеи Монтескье, Гельвеция и Руссо, "Наука законодательства" Филанджери сегодня представляет собой выразительный документ реформистских устремлений Италии XVIII в.








777





Часть десятая
КАНТ И ОБОСНОВАНИЕ ТРАНСЦЕНДЕНТАЛЬНОЙ ФИЛОСОФИИ

Sapere aude!
Имей мужество пользоваться собственным разумом!
Иммануил Кант



779





Глава двадцать третья
КАНТ И ПОВОРОТ К ФИЛОСОФСКОЙ КРИТИКЕ

Жизненный путь и сочинения Канта

Иммануил Кант родился в Кенигсберге (ныне Калининград) в Восточной Пруссии в 1724 г. Отец был шорником, а мать - домохозяйкой, шестеро их детей не дожили до зрелого возраста. Кант всегда вспоминал родителей с теплотой и благодарностью, видел в них образец безупречной честности.

Память философа сохранила образ матери Анны Регины Рейтер, которая, подобно Монике (матери св.Августина) взрастила в душе сына семена блага, способность переживать красоту природы, наконец, любовь к познанию. Она определила юношу в Collegium Fridericianum (Колледж Фридриха), государственную гимназию, известную суровостью методов воспитания под бдительным руководством пастора Ф. Шульца. Пиетизм, несмотря на попытки освободиться от него, остался с тех пор константой морального учения и поведения философа. Из гимназии он вынес достаточно хорошее знание латинского и весьма посредственное - греческого, что так или иначе отразилось в акцентах его философских сочинениях.

В 1740 г. Кант поступил в университет Кенигсберга, а по окончании курса философии в 1747 г. получил степень магистра. Покинув Кенигсбергский университет, с 1747 по 1754 гг., Кант вынужден был зарабатывать на жизнь репетиторством, но все же, несмотря на нищету, работал много и продуктивно.

В 1758 г. молодой философ участвовал в конкурсе со своей диссертацией "De mundi sensibilis atque intelUgibilis forma et principiis" ("О форме и принципах чувственного и интеллигибельного мира"), но без успеха. Только спустя 12 лет после поражения диссертация получила на конкурсе высокую оценку. Во всем полагаясь только на собственные силы, немецкий философ презирал низкопоклонство, карьеризм и протекционизм, благодаря чему он стал символом добропорядочности в науке. Равнодушный к богатству и славе, он отказался от кафедры в Галле, где барон фон Цедлиц назначил ему жалование в три раза большее, чем в Кенигсберге.

780

После напряженной работы в 1781 г. вышла в свет "Критика чистого разума", вслед за ней в 1788 - "Критика практического разума", а в 1790 - "Критика способности суждения". Последние годы жизни философа отмечены двумя событиями. В 1786 г. умер Фридрих II, покровитель просветителей. Его преемник Фридрих Вильгельм II выразил неудовольствие по поводу кантианской работы "Религия в пределах только разума". Кант счел за благо не возражать и ретироваться, памятуя, что если ложь, как правило, утверждает себя втихомолку, без лишних слов, то и истина не всегда открыто о себе заявляет. Этот эпизод, как бы ни комментировали его биографы, отражает особенность личности великого философа.

Другое событие связано с фихтеанской интерпретацией критицизма в духе субъективного идеализма. Кант ощутимо помог Фихте в начале карьеры, и поначалу он попытался оказать сопротивление неверным трактовкам своей позиции, но, едва понял необратимость такого развития событий, замкнулся в себе. На исходе жизни Канта настигла худшая из бед - слепота. Память и ясность ума предательски замутились, философ становился призраком. В 1804 г. жизненный путь Канта завершился.

В заключении "Критики практического разума" Кант писал: "Две вещи наполняют душу всегда новым и все более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее я размышляю о них, - это звездное небо надо мной и моральный закон во мне".










Сочинения Канта

Обширная литературная продукция Канта обычно делится на два раздела - докритический и критический. Серия докритических работ заканчивается диссертацией 1770 г., с 1781 г. вызревает доктрина критицизма. Докритический период представляют следующие работы.

1746 "Мысли об истинной оценке живых сил"
1755 "Всеобщая естественная история и теория неба"
1755 Диссертация "De igne" ("Об огне")
1755 "Principiorum primorum cognitionis metaphysicae nova delucidatio" ("Новое освещение первых принципов метафизического познания")
1756 "О причинах землетрясений"
1756 "Теория ветров"
1756 "Физическая монадология"
1757 "План лекций по физической географии"
1759 "Опыт некоторых рассуждений об оптимизме"
1762 "Ложное мудрствование в четырех фигурах силлогизма"
1763 "Единственно возможное основание для доказательства бытия Бога"
1763 "Опыт введения в философию понятия отрицательных величин"
1764 "Наблюдения над чувством прекрасного и возвышенного"
1764 "Исследование степени ясности принципов естественной теологии и морали"
1765 "Уведомление о расписании лекций на зимнее полугодие 1765/1766 годов"
1766 "Грезы духовидца, поясненные грезами метафизика" 1770 Диссертация "О форме и принципах чувственного и интеллигибельного миров".



Сочинения критического периода:

1781 "Критика чистого разума"
1783 "Пролегомены ко всякой будущей метафизике, могущей появиться как наука"
1784 "Идеи всеобщей истории во всемирно-гражданском плане"
1784 "Ответ на вопрос: что такое Просвещение?"
1785 "Основы метафизики нравственности"
1786 "Метафизические начала естествознания"
1788 "Критика практического разума"
1790 "Критика способности суждения"
1793 "Религия в пределах только разума"
1795 "К вечному миру"
1797 "Метафизика нравов"
1798 "Спор факультетов"
1802 "Физическая география"
1803 "О педагогике"





782


Духовная перспектива докритического периода

"Мне суждено было влюбиться в метафизику". Так определил свое призвание Кант. Была ли это история счастливой любви? Ведь цель - оснастить метафизику научным фундаментом - так и не была достигнута философом.

В университете, будучи студентом, Кант заслушивался лекциями Мартина Кнутцена, излагавшего начала ньютоновской механики и Лейбнице-вольфианской метафизики, - две оси, вокруг которых стала вращаться тематика сочинений докритического периода. Колебания, переосмысление и углубление этой тематики постепенно приведут к позиции критицизма. Убеждение в том, что новая наука (особенно, ньютоновская физика) настолько окрепла, что готова отпочковаться от метафизики, привело Канта к мысли, что и метафизика должна быть переосмыслена в самой основе и методологически, чтобы достичь той строгости и конкретности результатов, которых достигла физика. Путь к этому выводу был непрост: он снова и снова изучал возможность совместимости физики и метафизики, обращаясь к анализу предельных оснований метафизики и познания, из чего и родилась в конечном счете "Критика чистого разума".

Стала знаменитой гипотеза Канта, обоснованная в работе "Всеобщая естественная история и теория неба" (1755), согласно которой универсум возник из некой туманности. Переформулированная Лапласом в "Изложении системы мира" 1796 г., то есть сорок лет спустя, она нашла немало сторонников. Поскольку работа Канта вышла анонимно, гипотеза стала называться теорией Канта-Лапласа. Попытка Канта объяснить возникновение мира оставалась в рамках физики: механика не в состоянии объяснить рождение гусеницы или травинки, но все это вместе взятое не только не отрицает, напротив, предполагает наличие Творца. Ведь изначально туманность не рождается из ничего, она вызвана к жизни творческим Божественным актом, подобно рациональным законам, управляющим миром.

В диссертации 1755 г. "Новое освещение познания метафизики первоначал" Кант пытается пересмотреть основоположения лейбни-цевской и вольфианской метафизики. Он опирается на два принципа. Первый - принцип тождества (которому подчинен принцип непротиворечия). Второй - принцип достаточного основания. Впрочем, этот второй принцип он пытается доказать заново. Аргументация такова: всякое случайное событие предполагает некий антецедент предшествующую причину, ибо, если бы ее не было, то из этого следовало бы, что случайное - причина самого себя. Но это невозможно, ведь тогда случайное было бы необходимым. К этому Кант добавляет два других момента. Во-первых, принцип последовательности (согласно которому изменение не может иметь места там, где нет взаимной связи). Во-вторых, принцип сосуществования (согласно которому каждая вещь связана с другими, если есть общая зависимость от первоначала). Таковы попытки Канта найти предельные основания метафизики.

783

Очевидна линия развития кантианской мысли в публикациях 1756 г., где научная тематика ("О причинах землетрясений", "Теория ветров") объединена следующей программой: "Польза союза метафизики с геометрией в философии природы. Первый очерк: Физическая монадология". Кант неустанно подчеркивает ценность метафизики в выяснении последних оснований реальности. Он корректирует монадологию Лейбница в целях обоснования ньютоновской физики метафизикой, предлагая заменить монаду духовную монадой физической, действием которой микропространство во взаимодействии с другими монадами трансформируется в пространство как таковое. Кроме того, Кант убежден, что геометрия и опыт немыслимы без поддержки метафизики.

Кант, как видим, еще остается лейбницеанцем, разделяет мнение о том, что пространство как феномен выводимо из метафеноменальной реальности. Влияние Лейбница заметно и в сочинении "Об оптимизме". Землетрясение в Лиссабоне стало поводом для Вольтера высмеять взгляд на наш мир как на "лучший из миров". Кант парировал, что здесь не срабатывает оптика частного: что кажется абсурдным с одной точки зрения, может обрести смысл с позиции целого.

Чтение работ Юма, по признанию самого Канта, пробудило его от "догматической спячки". Красноречивые свидетельства тому мы находим в сочинениях "Ложное мудрствование в четырех фигурах силлогизма", "Единственно возможное основание для доказательства бытия Бога", "Опыт введения в философию понятия отрицательных величин". В этих работах (особенно, в первой и последней) Кант подчеркивает различие между традиционной формальной логикой и логикой реальной действительности: первая, занятая игрой тонких формальных оттенков, не схватывает бытия. Стало быть, принцип тождества не в состоянии обосновать реальность, как она есть. Вместо построения воздушных замков из логических абстракций не лучше ли обратиться к данным частных наук? Метафизика кажется Канту безбрежным океаном без маяков.

784

Известные доказательства существования Бога критики не выдерживают, поэтому уместнее здесь тип доказательства от возможного. Провидение не пожелало передать истину столь значимую изощренному рассудку, а доверило ее "природному разуму людей". Возможно не только то, что непротиворечиво: непротиворечивость - это лишь формальное условие возможности. Аналогично, необходимо не только то, обратное чему невозможно по формальным основаниям, но еще - и главным образом - то, противоречащее чему невозможно и в самой действительности. Невозможно, говорит Кант, чтобы все было невозможным. Но возможное предполагает бытие как его условие. А если это так, то существует нечто абсолютно необходимое. Таким образом, возможное структурно предполагает необходимое как его условие, а это не что иное как Бог.

"Исследование степени ясности естественной теологии и морали" и "Наблюдение над чувством прекрасного и возвышенного" были опубликованы в 1764 г. В первой работе Кант видит метафизику не иначе как выстроенной по образцу ньютонианской физики: следует искать правила опытной проверки с участием геометрии. Любопытно, что здесь Кант отделяет этику от метафизики: способность к теоретическому познанию истины не та же самая, что способность к добру. Благо мы улавливаем моральным чувством, на это первыми указали Шефтсбери и Хатчесон. Так обозначился путь к "Критике практического разума" и "Критике способности суждения".

В "Уведомлении о расписании лекций на зимнее полугодие 1765/ 66 годов" Кант пишет о необходимости прекратить преподавание философии в духе догматизма, как, впрочем, и в духе скептицизма. Важнее научить людей думать, философствовать критически. В 1766 г. публика увидела трактат Канта "Грезы духовидца, поясненные грезами метафизика", аллюзию на сочинение Сведенборга Arcana coelestia ("Небесные тайны", где рассказывалось об общении с духами умерших). Ну разве не безобразие, негодовал Кант, выдавать свои сновидения за науку?! Сны - потому и сны, что принадлежат лишь тому, кто их видит, оставаясь в сфере личного, они в принципе непередаваемы. Не уподобляются ли Сведенборгу те, кто всерьез говорит о царстве духов как образе лейбницианской монадологии? Напротив, ньютонианская наука общественно значима своей объективностью. Этика не нуждается в метафизике, ибо опирается на моральное чувство. А метафизика уже не кажется Канту наукой о ноуменах, скорее, ее долг - выяснить пределы применимости разума.



785







"Великий свет" 1769 г. и Диссертация 1770 г.

год стал для Канта годом так называемой новой "коперниканской революции" в преодолении рационализма и эмпиризма, догматизма и скептицизма. Революцией в познании обычно называется радикальное переосмысление всей философской проблематики. На конкурс по кафедре логики и метафизики в 1770 году Кант подготовил диссертацию De mundi sensibilis atque intelligibilis forma et principiis ("О форме и принципах чувственного и интеллигибельного миров"). Здесь мы находим пропедевтику к метафизике, понятой как наука о принципах чистого разума. Кант устанавливает разницу между познанием чувственного и познанием умопостигаемого. Первая обязана воспринимающей чувственности субъекта, аффекты которого свидетельствуют о существовании объекта. В чувственном познании вещи явлены - uti apparent, а не sicuti sunt, то есть так, как они являются субъекту, а не каковы сами по себе. Это видно из греческого глагола phainesthai (являться) в значении меры проявленности вещи, отсюда термин феномен.

Умом, как правило, постигают нечто, необнаружимое чувствами. Схваченное интеллектом - это ноумены, дающие представление о вещах, как они есть (sicuti sunt) сами по себе (ноумен - от греческого noein - размышлять). Интеллекту мы обязаны такими понятиями как возможность, существование, необходимость (о чем чувства молчат), на этих понятиях основана метафизика. Чувственное познание интуитивно, поскольку непосредственно. Но ведь все чувственное проявлено во времени и пространстве. Так что же такое пространство и время? Ясно, что это не вещная реальность (ведь ньютонианец Кларк назвал их Божественными атрибутами). Это и не просто отношения между телами, как полагал Лейбниц. Пространство и время - формы чувственности, структурные условия переживания мира, нашей воспринимающей способности. Значит, не субъект примеряется к объекту, чтобы познать его, а наоборот, объект (предмет) соразмеряется с субъектом. Это стало новым источником света, прозрением и великой интуицией Канта, движущей идеей его "Критики чистого разума".

786










"Критика чистого разума"

Кант предполагал справиться со всеми проблемами быстро, казалось, "великий свет" и впрямь все прояснит. Но понадобилось целых двенадцать лет неустанных трудов, чтобы "Критика чистого разума" увидела свет. Не сразу работа была понята и принята, и двумя годами позднее, в 1783 г. для облегчения понимания Кант опубликовал "Пролегомены ко всякой будущей метафизике, могущей появиться как наука". В 1787 г. вышло второе издание "Критики" с важными уточнениями. Канту удалось выяснить, что научное познание по природе есть не что иное, как априорный синтез, поэтому проблема состоит в выяснении оснований, делающих возможным этот синтез. Этого момента в Диссертации 1770 г. не было. От того, насколько обоснован априорный синтез, зависит фундамент математико-геометрических наук, физики, наконец, окончательный ответ на вопрос, возможна ли метафизика как наука, и если нет, то почему разум человеческий упорно преследуют метафизические проблемы.

Начнем с общего плана философии Канта. Научное познание интересуют суждения всеобщие и необходимые, дающие прирост знания. Каковы типы суждений, значимых для науки? Так возникает теория суждений. Суждение состоит из субъекта (А) и предиката (В).

Понятие, исполняющее роль предиката (В), может быть включено в понятие, играющее роль субъекта (А), а значит, в анализе может быть извлечено из А. В этом случае мы имеем аналитическое суждение, как, например: всякое тело протяженно (развернуто в пространстве). В самом деле, понятие "протяженность" - синоним понятия "телесность", и когда мы говорим о развертке тела, то лишь поясняем, что такое тело.

Понятие, представляющее предикат (В), может не быть включенным в понятие, представляющее субъект (А), тогда перед нами синтетическое суждение, поскольку предикат присоединяет к субъекту нечто, в простом анализе необнаружимое. Например: всякое тело имеет вес - суждение синтетическое, ведь из понятия тела нельзя получить понятие веса. Вспомним, что, начиная с Аристотеля, отмечалось, что некоторые тела - земля, вода, например - тяжелы, а другие легки - например, воздух, огонь - по своей природе.

787

Аналитическое суждение формулируется априорно, нет необходимости прибегать к опыту. Оно универсально и необходимо, но не прибавляет нового знания. Именно поэтому наука широко использует эти суждения для объяснения, но никогда не для обоснования своих положений. Априорное аналитическое суждение не типично для науки.

Синтетическое суждение, напротив, наращивает знание постольку, поскольку о субъекте сообщается нечто новое. Основываясь на опыте, мы чаще всего прибегаем к синтетическим суждениям, например, в экспериментальных науках. Хотя синтетические суждения продуктивны и обогащают знание, они не всеобщи и не необходимы: почти все они апостериорны, вытекают из опыта, поэтому не могут быть фундаментом науки. Впрочем, лишенные необходимости, они дают некоторые обобщения.

Теперь понятно, что основанием науки должны стать суждения третьего типа, объединяющие всеобщность и необходимость, априорных, с продуктивностью, апостериорных. Эти суждения получают название априорных синтетических. Все арифметические операции, к примеру, априорно синтетичны. Счет 5 + 7 = 12 не аналитичен: когда мы считаем на пальцах (или на счетах), интуиция подсказывает нам новое число в виде суммы. То же можно сказать и о геометрических суждениях. То, что кратчайшее расстояние между двумя точками - прямая линия, является синтетической аксиомой, ибо в понятии прямой нет количественного аспекта, а есть только качественный. Понятие "кратчайшее" как качества целиком задано, оно не вытекает из анализа понятия "прямой линии". Помощь интуиции необходима для синтеза.

Сходна ситуация с такой физической аксиомой, которая устанавливает, что "при всех изменениях телесного мира количество материи остается неизменным". Она синтетична, ведь в понятие материи не входит неизменность, мыслимо лишь ее присутствие в пространстве, которое она наполняет собой. Все, что мы к этому добавляем, априорно. Прочие основоположения таковы же. Синтетическими априорными суждениями наполнена метафизика, разница лишь в степени обоснованности.

Мы прибыли к решающему вопросу: можно ли установить критерий обоснованности априорных синтетических суждений, из которых, как мы теперь знаем, состоит научное знание? Лишь при положительном ответе можно всерьез говорить о статусе знания, о законности его предметных сфер, о границах и горизонте, наконец, о ценности. Прежде чем перейти к ответам на эти вопросы, посмотрим, каково основание форм суждений.

788

Основание аналитических априорных суждений устанавливается без особых проблем: поскольку субъект и предикат равнозначны, эти суждения основываются на принципе тождества и принципе непротиворечия. В суждении "тело не протяженно" сразу очевидно противоречие, как если бы было сказано: "тело не есть тело" (ведь понятие телесности синонимично понятию протяженности).

В основании синтетических апостериорных суждений, очевидным образом, лежит опыт, по определению.

Напротив, априорные синтетические суждения не опираются ни на принцип тождества, ни на принцип непротиворечия, ведь между субъектом и предикатом нет равенства. В качестве априорных они не могут отсылать к опыту как своему основанию. Кроме того, они необходимы и всеобщи, а все, вытекающее из опыта, лишено этих регалий. Так что же такое это непостижимое X, на что опирается интеллект, ищущий вне понятия А некий предикат В, не теряя надежды найти его? Открытие этого инкогнито станет ядром кантианского критицизма.












"Коперниканская революция" Канта

Математика - не эмпирически, а априорно определяющая свой предмет наука - рождена греческим гением. Решительная трансформация сведений и неуверенных попыток древних египтян в упорядоченную систему знания стала настоящей революцией. "Источник света открылся тому, кто впервые доказал теорему о равнобедренном треугольнике (безразлично, был ли это Фалес или кто-то другой). Этот человек понял, что задача состоит не в исследовании того, что можно увидеть в фигуре или в одном лишь ее понятии, как бы прочитывающем свойства. Проблема в том, чтобы создать фигуру посредством того, что человек a priori - сообразно своим представлениям - доказал фактом построения. Получается, что геометрия родилась одновременно со счастливой идеей, что она, геометрия, - творение человеческого разума, зависит от него и только от него. Та же революция произошла в физике, когда обнаружилось, что разум находит в природе то, что сам ищет. "Ясность для всех естествоиспытателей пришла тогда, когда Галилей стал скатывать с наклонной плоскости шары с им самим избранной тяжестью, когда Торричелли заставил воздух поддерживать вес, который, как он заранее предвидел, был равен весу известного ему столба воды, или когда Шталь в еще более позднее время превращал металлы в известь и известь обратно в металлы, что-то выделяя и вновь присоединяя.

789

Естествоиспытатели поняли, что разум видит только то, что сам создает по собственному плану, что он с принципами своих суждений должен идти впереди согласно неизменным законам и заставлять природу отвечать на его вопросы, а не тащиться у нее на поводу. В противном случае наблюдения, произведенные случайно, без заранее составленного плана, не будут связаны необходимым законом, между тем как разум ищет такой закон и нуждается в нем. Разум должен подходить к природе, с одной стороны, со своими принципами, сообразно которым согласующиеся между собой явления могут иметь силу законов, и, с другой стороны, с экспериментами, придуманными сообразно этим принципам для того, чтобы черпать из природы знания. При этом он не школьник, которому учитель подсказывает все, что захочет, а судья, заставляющий свидетеля отвечать на предлагаемые им вопросы. И физика столь благоприятному перевороту в способе мышления обязана исключительно счастливой догадке - искать (а не придумывать) в природе то, чему разум должен научиться у нее и что сам по себе не познал бы. Тем самым естествознание впервые вступило на верный путь науки после многих веков поисков вслепую.

Все-таки в метафизике мы видим одни шатания и конфуз, что говорит о ее донаучном состоянии. Возможно, конституироваться как науке непосильное для нее занятие? Тогда почему природа так сильно внедрила в нас метафизические проблемы? Или дороги в науку для метафизики просто нет?

До сих пор познание пытались объяснить вращением субъекта вокруг объекта. Но и по сей день многое осталось необъяснимым. Ну а если все наоборот, и объект вращается вокруг субъекта? Ведь именно Коперник предположил обратную ситуацию: что не солнце, а земля вращается. Так Кант, уже без метафор, предложил считать, что вовсе не субъект, познавая, открывает объективные законы, наоборот, объект, приспосабливаясь, становится познаваемым по законам субъекта.

790

Попробуем посмотреть, говорит Кант, не решаются ли проблемы метафизики при помощи гипотезы, согласно которой объекты должны сообразовываться с нашим познанием? Не согласуется ли это лучше с требованием возможности априорного знания, устанавливающего нечто об объектах раньше, чем они нам даны? Не такова ли идея Коперника, понявшего тщетность объяснения движения звезд, вращающихся вокруг наблюдателя, и заставившего наблюдателя вращаться вокруг звезд? В метафизике теперь можно увидеть сходную попытку. Кант предположил, что предметы, возможно, приспосабливаются к нашим чувствам и интуиции. Не интеллект вырабатывает понятия, способные выразить объект, наоборот, предметы, как только они помыслены, начинают регулироваться и согласовываться с понятиями интеллекта. Теперь основанием априорных синтетических суждений становится чувствующий и мыслящий субъект, или человек с его чувственной интуицией.

Прежде чем объяснить свойства чувственности, поясним термин трансцендентальное, часто употребляемый Кантом. Трансцендентальным мы называем не всякое априорное знание, говорит философ, а только то, благодаря чему мы узнаем, что те или иные представления, интуиции, понятия применяются и могут существовать исключительно a priori; трансцендентальное касается возможности применения априорного познания. Отсюда ясно, что Кант называет трансцендентальными модусы, или структуры чувственности и рассудка. Они названы априорными именно потому, что свойственны субъекту, а не объекту, но все же это структуры, представляющие условия, без которых невозможен никакой опыт по поводу какого бы то ни было объекта. Трансцендентальное, следовательно, - это условие познаваемости, чувственной воспринимаемости и мыслимости феноменов.

Мы, наконец, подошли к смыслу "коперниканской революции". В классической метафизике трансцендентальными считались бытийные условия, то есть то, без чего нет самого бытия как такового. Но после Коперника стало бессмысленно говорить о чисто объективных условиях. Остался объект, взятый в отношении к субъекту, а трансцендентальное стало означать то, что субъект в качестве активно действующего вносит в познаваемый объект.






791



Трансцендентальная эстетика
(теория чувственного познания и априорных форм)

Наше познание, как отмечали философы, имеет две ветви - чувства и рассудок. Они разнятся не по степени (как полагал Лейбниц), от смутного до ясного, а по самой природе. Возможно, говорит Кант, корень у них был общий, но нам он неизвестен. Посредством чувственности объекты попадают в зону нашего внимания, рассудок позволяет нам обдумывать их. Как бы там ни было, все же необходимо отдельно изучать объекты в том порядке, как они сначала нам даны, а потом обдуманы. Теорию чувства и чувственности Кант называет эстетикой, но не в обыденном смысле слова, а в этимологическом (aisthesis - от греч. чувство, ощущение). Таким образом, трансцендентальная эстетика изучает чувственные структуры, с помощью которых человек воспринимает. Речь идет об априорных формах чувственного познания.

<< Пред. стр.

страница 29
(всего 33)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign