LINEBURG




ОГЛАВЛЕНИЕ

ПОНЯТИЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЙ ЗАДАЧИ
В КОНТЕКСТЕ ТЕОРИИ ПЕДАГОГИКИ САМООПРЕДЕЛЕНИЯ

А.А. Попов, И.Д. Проскуровская
Томский государственный
педагогический университет, Томск


Введение

С 1993 года экспериментально, а с 1996 года уже рефлексивно и теоретически, наша группа выстраивает практики педагогики и антропологии самоопределения.
Культурно и исторически эта линия вырастает из раннего, но оставшегося не проработанным философско-антропологического проекта Льва Семеновича Выготского, а именно из той линии, которая разворачивалась им в ранних произведениях в теорию поступка, или теорию самоопределения [28]. Принято считать, что именно эта линия в творчестве Выготского не нашла своего выражения в традиционных педагогических технологиях в отличие от исследований и экспериментов, связанных с теорией деятельности.
На наш взгляд, эта ситуация связана с несколькими обстоятельствами. Во-первых, необходимо вспомнить исторический контекст, в котором жила интеллигенция начала ХХ века в России. По существу были оставлены лишь небольшие лакуны для культивирования мысли и духа. Известно, что многие активно работающие гуманитарии были вынуждены "внутренне эмигрировать", перейдя на работу в библиотеки, музеи, частично, в школы. Гуманитарные практики, которые в пределе можно назвать практиками самоопределения, оказались выхолощены тоталитарной идеологией пролетарского государства.
Во-вторых, гуманитарно-антропологический проект требовал для своей реализации (и сейчас требует) иных институциональных форм, нежели существующие институты образования (школа). По мысли О.И. Генисаретского для этого нужен новый социальный институт - института Человека, поскольку в рамках гуманитарно-антропологического проекта человек должен начинать мыслиться и представляться не в качестве Личности или Субъекта, а в качестве Института.
И, наконец, в-третьих, сама ситуация развития антропологического знания не подготавливала к восприятию такого проекта ни онтологически, ни нормативно, ни институционально, ни, тем более, социально-психологически. Так, дипломная работа "Гамлет, принц Датский, трагедия Шекспира", в которой Л.С. Выготский впервые сформулировал контуры своего будущего гуманитарно-антропологического проекта, появляется в 1915 году, а доклад Макса Шелера "Положение человека в Космосе", традиционно считающийся стартовым текстом в философской антропологии - лишь только в 1926.
Мы не случайно останавливаемся на этих исторических обстоятельствах, поскольку считаем, что и сегодня судьба гуманитарной (или практической) антропологии в России зависит от решения всех обозначенных выше проблем.
Сегодня наша группа реализует ряд гуманитарных программ в сфере социального управления и региональной образовательной политики, фактически являющихся вкладом в развитие гуманитарно-антропологического проекта в нашей стране.
Если говорить конкретно, то, во-первых, это федеральный российский эксперимент по модернизации региональных систем дополнительного образования (на материале Программы развития системы дополнительного образования Красноярского края "Поколение-XXI: развитие человеческого потенциала"). Во-вторых, сибирский федеральный проект "Создание сети открытого гуманитарного образования", реализуемый в деятельности сетевой лаборатории "Гуманитарная старшая школа" и Сибирской Школы гуманитарного образования. ШГО - это масштабный сетевой проект, в котором участвуют старшеклассники и педагоги из многих регионов Российской Федерации. В третьих, проект институциональной модернизации интернатов в Кемеровской области "Открытый Детский Дом". И, в-четвертых, исследовательская линия, о которой мы и будем говорить далее, "Педагогика и антропология самоопределения (возможностей)". Эта последняя линия работы разворачивается нами совместно с коллективом аспирантов в рамках деятельности кафедры "Гуманитарные технологии в системах образования и подготовки кадров" Томского государственного педагогического университета.

* * *
Далее, оставаясь пока не в основной рамке темы, которая является уже вопросом сугубо специальным, мы сделали бы одно существенное, с нашей точки зрения, примечание - о роли системомыследеятельностной методологии и антропологии в построении теории и практики самоопределения.
Мы выделяем ряд принципиальных для нас аспектов. Во-первых, это комплекс представлений о процессах мыследеятельности и сопровождающих их процессов понимания и рефлексии, а также полагание различия между механизмами развития, связанного с "массовой деятельностью и индивидуальной рефлексией, свободной приобретать любые формы и втягивать любые средства" [6;51].
Во-вторых, это идея организованностей деятельности, которая, по существу, задает межпредметное единство Мира, создавая функциональное единство как своеобразный ответ на ситуацию человека в постмодернизме.
В-третьих, это проблема различенности мышления и сознания, которая, с нашей точки зрения, во многом дала основание для появления СМД-антропологии [1].
В-четвертых, это ключевой вопрос философской и педагогической антропологии в рамках СМД-подхода - вопрос о методах и техниках освобождения от деятельности и наряду с ним такие ведущие понятия СМД-антропологии, как "индивидуальная история" и "самоопределение".
И, наконец, в-пятых, мы обратили бы внимание на то, что в ММК реализовывался свой социокультурный прототип жизнедеятельности и коммуникации - это система организационно-деятельностных игр (ОДИ), на основе которого (конечно же, с учетом всех специфик и нюансов) возможно проектирование и организация образовательного пространства и педагогических коммуникаций [5; 9;10;11;13].
Думаем, вполне корректно будет заметить, что СМД-антропология возникла как своеобразная проблематизация методологией своих собственных средств и возможностей в ситуации распространения в сферу антропопрактик. Так или иначе, в культурном контексте мы считаем, что СМД-антропология является одной из ведущих линий философской антропологии постмодернистского периода. На сегодняшний день СМД-антропология и связанный с ней комплекс антропотехнических представлений, является одной из немногих технологических версий гуманитарной парадигмы в образовании, позволяющей проектировать системы открытого образования и, в этом смысле, выходить за границы идеологического и ценностного манифестирования.
При этом следует заметить, что некоторые подобные пласты содержания разворачиваются и на Западе, но это тема специального исследования, хотя все-таки обратим внимание, что в Европе нас бы назвали представителями направления "антипедагогика" [16].

К вопросу о возникновении понятия "образовательная задача"
в рамках гуманитарной парадигмы

В данном тексте мы не предполагаем развернуть представление обо всем комплексе работ по конструированию антропопрактики самоопределения. Частично это поле работ нами уже описано [17;18;19]. Здесь мы хотели бы представить ключевой вопрос педагогического конструирования антропопрактик - это вопрос о содержании, статусе и механизмах порождения образовательной задачи. Сразу заметим, что в отличие от исследования концептуальных оснований, исследование, связанное с принципами и объектами проектирования антропопрактик, проработано в меньшей степени, что вполне закономерно.
Образовательная задача, с нашей точки зрения, является ведущим понятием педагогического проектирования, поскольку в этом понятии соединяются с одной стороны, структуры теоретического конструирования, а с другой - живая деятельность взрослых и юношей (учеников). Образовательная задача как бы скрепляет категориально-технологические структуры "образовательного бытия" и структурирует, конституирует образовательную среду, управляет реальностью жизнедеятельности людей, включенных в образовательное событие (во всяком случае, во время проведения образовательного модуля).
Следует понимать, что педагогическая теория, как и любая гуманитарная система представлений о практике, устроена сложно-многослойно [2]. Образовательная задача - это своеобразная "клеточка", способная развернуть все многообразие теоретических построений, индивидуальных стратегий и коллективной мыследеятельности. Она как бы скрепляет и удерживает все возможные слои образовательной практики - слой натуральных объектов, представлений и отношений, слой системной организации (деятельности), слой смыслов/значений, а также образно-символический слой.
При этом образовательная задача имеет для разных участников свой оттенок, специфику и свое значение, и, в конце концов, начинает по-разному презентироваться различными позиционерами. Так, например, для юношей образовательная задача - это реальная поисковая задача организации форм собственного будущего; для педагогов-тьюторов - реальная задача организации исследовательско-конструкторской деятельности; для теоретиков педагогики - возможность выделения через жизненные натуральные формы необходимых педагогических процессов; для экспертов-специалистов - ресурсная реальность прогнозирования; для аналитиков образовательных процессов - механизм исследования действием; для чиновников и общественности - способ организации фокус-групп; для политиков - метод формирования самоидентификации у населения и т.д.
Поэтому нам кажется, что постановка проблемы образовательной задачи актуальна для многих позиционеров и представителей сферы образовательного проектирования и исследований, поскольку образовательная задача в своем понятийном пределе, с одной стороны, является основным механизмом конструирования реальностей Будущего, а с другой, является средством "конституирования реальности как условия понимания и общения" [22].
Другими словами, образовательная задача должна отвечать функциям "соорганизации сознаний". По существу, это есть социотехническое действие по организации коммуникаций, обслуживающее процессы самоопределения. Именно такое понимание и разворачивает нас как теоретиков-конструкторов педагогики самоопределения к поиску таких координат построения образовательной задачи, которые определяют гуманитарное отношение к миру. В отличие от натуралистических и сенсуалистических подходов, гуманитарное отношение переносит образовательную деятельность с квазиестественных объектов [15] на историко-культурные аспекты практик человеческой субъективации. Гуманитарное отношение к миру распространяется и становится практикой интерпретации человеком себя как отражения определенной культурно-исторической типологизации. Таким образом, анализ практик субъективации на материале личной истории и есть процесс индивидуализации.
В этом смысле образовательная задача в рамках гуманитарной парадигмы, с внешней стороны (или дидактики), должна быть посвящена прошлому (деконструкции) и возможному будущему (реконструкции) [7;9] социокультурных объектов и/или исторических практик субъективации, а со стороны внутренней (индивидуальной "примерки культурного платья на себя"), должна становиться индивидуализированной событийностью, окрашенной исторической задачей.
Так понимаемая образовательная задача не позволяет участникам образовательного процесса натурально "перетекать" в утопические представления о будущем. Как если бы на схеме "шага развития" в СМД-методологии, не через контекст рефлексивного анализа настоящего, а сразу "прямиком" в будущее. (Кстати, все больше и больше становится псевдообразовательного проектирования, где дети выдумывают, а взрослые умиляются, не организуя при этом рефлексивную деконструкцию).
"Настоящая" образовательная задача вынуждает отделиться от фрагментов собственного культурного тела, тех практик субъективации и социокультурных реальностей, которые этой задачей презентируются. Поэтому "конструирование возможных миров" как образовательный сценарий невозможен без рефлексии социокультурного объекта, с одной стороны, и индивидуальной рефлексии собственного опыта субъективации, связанной с этим объектом, с другой. По существу это и есть предельное понятие образовательной задачи в гуманитарной парадигме, ее ведущее значение. Причем в методологических и онтологических аспектах это означает, что через образовательную задачу должна презентироваться и реализовываться иная, новая для участников реальность. Или, используя выражение Ж. Делеза и Ф. Гваттари, она должна разворачивать своеобразную "педагогику концепта" [8].
"Истинное" образовательное событие демонстрирует основной тезис Шопенгауэра о "мире как воле и представлении", а удержание в поле образовательной задачи в пределе может быть проинтерпретировано как поступок самоопределения, поскольку он подтверждает наличие разворачиваемой реальности в процессах мыследеятельности. Кстати, проблема экспертизы антропопрактик во многом, на наш взгляд, и заключается в гуманитарной проверке на наличие этой "новой реальности", например, через появление "фигур самоопределения", порождающих ту или иную интерпретацию ситуации. А поскольку "онтологическое мышление признает, что мир есть Проблема, и любое полагание, а затем развертывание действительности осуществляется в рамках проблематизации" [26], то проблема в образовательной задаче должна иметь логику интериоризации, то есть переводиться в личностный план, иметь возможность становиться антропологической и экзистенциальной.
Проблемная ситуация, которая становится основанием для коллективной мыследеятельности и которая, собственно, актуализирует всю ситуацию, должна иметь смысл - реальное значение в историческом, социокультурном, футурологическом пространствах. Однако при этом она должна быть не "производственной", учебной или игровой, а имеющей статус реальности для участников, включенных в образовательное событие. Иными словами, образовательная задача должна носить практический характер, предоставлять возможности овладения так называемым практическим мышлением [7].

Представление об образовательной задаче
в контексте идеи практического мышления

Одна из ключевых проблем в современной интеллектуальной сфере, которую в последнее время фиксирует ряд экспертов - это проблема реальности мышления. Дело в том, что сегодня почти все типы интеллектуальной работы осмысляются и нормируются в пространстве объектно-описательного мышления. Вместе с тем, за последнее время существенно изменился характер общественной жизни, ее ситуации, сложились многосторонние комплексные практики, порождающие такое мыследеятельностное содержание, которое уже не может быть схвачено в традиционных формах объектного мышления, и в ее высшей форме - теоретическом мышлении. Поэтому необходимо искать другие формы и типы мышления, которые нормированы по другим принципам и организованы иначе, нежели теоретическое мышление. Сегодня складывается такая социокультурная ситуация, которая напоминает ту, в которой работали философы, методологи, ученые XVII века; подобно тому, как они создавали новые онтологические представления о мире природы и заложили основания системы естественно-научного знания, сегодня должны быть созданы принципиально новые онтологические представления о мире и заложены основания для развития системы гуманитарных (практических) знаний, то есть знаний, обеспечивающих действие.
В контексте современной проблемы реальности мышления возникает вопрос: когда и при каких условиях можно говорить, о том, что знаковая форма реально определяет мышление и деятельность людей? В объектно-описательных интерпретациях остается неконтролируемой граница между желаемым и действительным, а отношение знаковых форм и реально функционирующих (развивающихся) систем мышления и деятельности если и постулируется, то сводится к функциональному отношению знаковых же описаний. Таким образом, происходит приписывание статуса реальности одному из описаний и исследуется соотношение "реальности" и всех остальных описаний. Понимание, что "реальность" есть лишь приписываемый концепт, приводит к появлению рядов несводимых друг к другу "историй", "тенденций", "прогнозов".
Дело в том, что теоретическое мышление нечувствительно к тому, создает ли оно что-либо реально или только претендует на такого рода создание. Оно не контролирует отношения разворачиваемых мышлением предметных форм и того, насколько эти формы рационализируют, трансформируют социальную действительность. Для того, чтобы ответить на вопрос о действительном (продуктивном) мышлении, необходимо отказаться от категории субстрата при конструировании. Нужно построить такую действительность, в которой решение проблемы реальности мышления разворачивалось бы рефлексивно и без потери контроля за границами возможностей. Такой действительностью и является, на наш взгляд, и является практическое мышление.
Выделяя практические формы мышления, мы получаем возможность мыслительно контролировать границы рефлексивной "нечувствительности" к тому, являются ли данные знаковые формы механизмами организации систем, либо эти формы есть только объектное описание этих систем. Практическое мышление устроено таким образом, что разворачиваемые им формы действительно осуществляются. При этом оно свободно относительно границ науки, истории, культуры, техники, поскольку то, с чем человек "имеет дело", не является ни социологическим, ни психологическим, ни педагогическим объектом, а социокультурным, то есть объектом практического отношения.
Для нас интересны размышления современного немецкого феноменолога и философского антрополога Петера Шульца. Для реконструкции понятия "практика" он привлекает греческое философское наследие, а конкретно, "Никомахову этику" Аристотеля, где обращает внимание на то, что:
* в отличие от поэзии практика не является продуктивной в традиционном смысле слова, а осуществляется в так называемом нетранзитивном действии;
* практика рассматривается как осуществление самой жизни;
* свободная человеческая сущность больше проявляется в том, что описывается Аристотелем как человеческая практика, чем в производственном процессе с "производственными результатами", посредством практики человек осуществляет свое бытие;
* практика, в отличие от умения. Искусства, ремесла не является индивидуальной способностью; идея практики возникает только в контексте рефлексии уникального социокультурного объекта - полиса и полисной культуры.
П. Шульц связывает практическое действие с самоопределением [25]. По-видимому, еще одним историческим прецедентом реализации практической трактовки мышления стал институт права и институализационная линия формирования интеллекта (от слова "институт" - организация). Практическое мышление в самом широком смысле можно охарактеризовать как тот инструмент, с помощью которого человек определяет свое бытие (согласно античной традиции), осуществляет полагание и снятие границ деятельности (немецкая классическая традиция), расширение рамок, определяющих поле возможностей человека (СМД-антропология).
Согласно нашей гипотезе, образовательная задача, в отличие от учебной в традиции развивающего обучения, существует и может иметь статус задачи только в том случае, если ее функция заключается в разворачивании практико-ориентированного мышления.
Общим основанием для разворачивания теоретического мышления является, на наш взгляд, семиотическая трактовка знания как редукция языкового мышления, реализуемая на уровне рефлексивной организации отдельного человека, его индивидуальных способностей. В основе проектирования естественно-научного содержания образования лежит такая единица, как понятие. В основу гуманитарной (практико-ориентированной) организации содержания должна быть положена не семиотическая, а практическая трактовка знания. Мы выдвигаем версию о том, что единицей проектирования содержания образования является не понятие, а масштаб или формат.
Именно включение в процессы перемасштабирования или переформатирования можно обсуждать в качестве базовых образовательных процессов, в ходе которых происходит высвобождение человеческой энергии и актуализация человеческого потенциала в образовании. Оформление гуманитарной образовательных технологий связано с введением категории "возможность" в педагогику.

Образовательная задача как механизм оформления
антропологемы "возможность"

Следует отметить, что по своей принципиальной структуре образовательная задача является не дидактической, а гуманитарно-проблемной, или политетической. В отличие от учебной, образовательная задача не требует "решения" в традиционном смысле слова, то есть привлечения имеющихся в наличие знаний и способов решения. Для образовательной задачи также недостаточно выработки новых знания и новых способов. Прежде всего, образовательная задача связана с построением нового контура, в котором могут разворачиваться процессы конструирования и интерпретации. В логике проектирования образовательного модуля это означает, что для организации продуктивной деятельности "успешный" участник должен построить такую ситуацию будущей мыследеятельности, в которой бы смещалась система существующих норм по отношению к тому или иному социокультурному объекту.
Мы уже указывали на то, что в педагогике самоопределения образовательная задача выступает механизмом разворачивания образовательного процесса. В теоретическом плане это означает, что "тело" образовательной задачи скрепляют такие технологические единицы-категории, как "граница-переход", "контекст-пространство интерпретаций", "социокультурный объект" (или, по-другому, "объект деконструкции/реконструкции"), "коммуникативная стратегия дискурса" [17]. Благодаря рефлексивному преодолению "границы-перехода" в представлениях о нормах существования социокультурного объекта, участник образовательного события оказывается в новой системе гуманитарных координат. Именно с появлением новой системы координат по отношению к социокультурному объекту, или, говоря феноменологическим языком, новых "структур сознания" [14], мы и связываем инновационную для современной культуры антропологему возможностей.
Необходимо заметить, что, по всей видимости, сегодня принципиально важно говорить не просто об антропологии, в том числе, философской, а ставить вопрос о появлении нового типа знания - "гуманитарной антропологии".
Если воспользоваться традиционной типологией знания Генриха Риккерта [20], то этот тип следует отнести к классу наук о духе (или наук о культуре). Нам кажется, что сегодня такие типологии, как деление на "натуральное-деятельностное", хотя и считаются работающими, но все же являются недостаточными для решения ряда актуальных проблем современности. Наша гипотеза заключается в том, что мы находимся в ситуации легитимизации нового типа знания - "гуманитаристики", и возможно, новая логика может лечь в основание оформления "базовых понятий" и онтологем. При этом мы бы хотели добавить, что гуманитаристика - это не просто исследовательская дисциплина, это инструментарий работы с будущим. Гуманитаристика есть практическое знание, то есть знание о практиках, которые не существуют натурально, и в этой связи не могут схватываться, описываться только лишь деятельностно и, тем более, технологически.
В качестве гипотезы мы кладем рабочую версию о "гуманитарной антропологии", используя типологию антропотехник, построенную на основе представлений о таких модусах существования бытия, как "необходимость", "действительность" и "возможность".
С точки зрения модуса "необходимости" - это антропотехники институциализации, в рамках которых человек проходит через ряд социальных институтов, социальных традиций, социальных обусловленностей. Фуко прав, говоря, что европейский человек есть результат практик диетики, эротики и экономики. Он исследует то, как институты формировали человека, то, как человек, в котором "сидит" идея институциональности, начинает поддерживать собой эти институты. Соответственно, тут возникают специальные практики работы с человеком и специальные процедуры, результатом является институциональное сознание и поведение.
С точки зрения модуса "действительности" - это антропотехники актуализации, где человек рассматривается как результат практик трансцендирования и где актуальная для той или иной деятельности "способность" выступает в качестве базовой антропологемы. Эта линия связана с вхождением человека в мир деятельности. Если в первой линии он осваивает поведение, то здесь он становится "предпринимателем", у него появляется средство по решению задач. Благодаря актуализации мир для человека становится актуальным, значимым. Он может переделывать мир в то или иное актуальное состояние, превращать его в мир действительности (согласно Аристотелю, деятельность - это идеальная форма действительности).
С точки зрения модуса "возможности" - это антропотехники самоопределения, где в качестве антропологемы выступают представления о "человеческом потенциале", как системе знаний об антропологических возможностях. Линия самоопределения, вводит человека в мир практик.
Согласно нашей гипотезе, все указанные выше антропотехники возможно интерпретировать как различные практики субъективации, которые могут конкурировать, но не в теоретическом мышлении, а в реальной жизни человека, на его личном материале. Эта типология задает для нас способ интерпретации и проектного анализа того, какие "инстанции" в человеке мы выделяем как предмет собственной работы, позволяет сформировать версию о том, как можно мыслить процесс проектирования в сфере антропотехники. Либо мы работаем с формированием социального (институционального) сознания и поведения, либо с формированием способностей как того, что прикрепляет человека к миру деятельности. Либо начинаем обсуждать, что человек есть "потенциал", "бесконечная возможность".
Следует заметить, что, вводя антропологему возможностей, мы, прежде всего, имеем в виду образование юношей. Таким образом, наша гипотеза заключается в том, что основной задачей старшей школы в рамках гуманитарно-методологической традиции выступает идея развития человеческого потенциала, выводящая юношу не только в пространство предметного и понятийного материала, а и в практику полагания и освоения смыслов, образующих основные структуры бытия.
Мы определяем в рамках мыследеятельностного подхода социо-культурную специфику современного юношеского возраста через три типа описания: (1) интенции в организации мышления, (2) специфики коммуникации и мыслекоммуникации и (3) изменения содержания функции ведущих действий.
Организация мышления, характерная для юношеского возраста, задает новую функцию использования знака: знак становится средством трансцендирования самого себя. Коммуникация в этом типе культурного возраста начинает приобретать дискурсивный характер, где кроме "Другого", появляется "Больший смысл", где коммуникация опосредована по отношению к культурой вертикали. В такой коммуникации существенно меняется роль взрослого. Взрослый должен "принадлежать теме и проекту", иначе он теряет смысл в глазах юноши. Сценарный характер мыследействования отличает юношу от подростка, при этом, если юноша и проектирует, то действие его зачастую носят нетранзитивный характер. По-видимому, для современного юноши сценарии носят характер "постмодернистской игры", где, благодаря социально-экономическим и ролевым способам, жизненные пробы настолько же реальны, как и ирреальны - современный юноша осуществляет "серьезное действие", ведь он убежден, что у него есть возможность не решать и все повторить заново. Тем не менее, нельзя напрямую натурально связывать сценарный характер юношеского действия с якобы предрасположенностью к проектированию - для данного возраста важен, прежде всего, "проект себя самого" - своих настоящих и будущих возможностей. Образовательная задача и должна развернуть условия для этого - для полагания поля возможностей.
Согласно нашей версии, старшая школа в гуманитарно-методологической традиции - это системы рефлексивных надстроек над социокультурными объектами, в которых актуально живет юноша и частью которых он является. Речь идет о том, чтобы, образно говоря, вывести образовательное содержание старшей школы "из классной комнаты", перейти от принципов педагогической имитации (дидактики) к реальности существования того или иного социокультурного объекта.
Это задает для проектировщиков образовательных систем супер-сложную ситуацию. Поскольку, с одной стороны, содержание образования должно строиться принципиально непредметным (или не учебным) образом, а с другой (как это часто происходит при отказе от предметного принципа организации содержания образования), образование не должно превратиться в своеобразную мобилизацию, то есть прямое встраивание молодых людей в социальные процессы (например, в вуз, в профессию).
Это, на наш взгляд, является одним из главных требований к проектированию образовательной задачи для юношеского возраста. В отличие от подростка, юноша перестает воспринимать свое настоящее как подготовку к взрослой жизни. Теперь он не готов просто "учиться"; он должен жить, и жить по-настоящему. По нашей версии, образовательная задача должна быть для юноши "настоящей", то есть "стоящей", в которую ему действительно имеет смысл вкладываться. В отличие от учебной задачи, образовательная задача должна включать юношу одновременно в три ряда отношений: быть местом для анализа структур реально осуществленных деятельностей и ситуаций (топ Прошлого), служить проектом и схемой для организации новых ситуации и новых деятельностей (топ Будущего), быть местом рефлексивных переходов (топ Настоящего).

Понятие образовательной задачи в структуре содержания образования

Взгляд на понятие образовательной задачи со стороны содержания образования вовсе не дублирует предыдущие размышления, поскольку сама проблема содержания образования находится в "ортогонали" по отношению и к вопросам парадигм мышления, и к вопросам педагогического процесса, и к вопросам "итоговых" антропологем.
Можно сказать, что содержание образования - это своеобразная проекция образовательного события (его структуры) в онтологическое поле. В этом смысле вслед за П.Г. Щедровицким мы можем сказать, что содержание появляется только в пространстве рефлексивного мышления [29]. С этой точки зрения, содержание является, с одной стороны, единицей организации и управления деятельностью (мыследеятельностью), а с другой, не сводится к конструкциям объектов, которые должны быть взяты вместе с процессом объективации как элементом и инфраструктурой любой деятельности [20; с.20].
В рамках представлений о педагогике самоопределения (возможностей) мы выделяем три типа содержания образования и, соответственно, три типа процессов объективации.
(1) Первый тип содержания связывается нами с процессом актуализации социокультурного объекта. Участник образовательного события амплифицируется в зависимости от специфики социокультурного объекта и образовательной задачи до носителя определенной практики (например, гражданин, житель Сибири, России, представитель нового поколения, мужчина (женщина), носитель какой-либо культурно-исторической традиции и т.д.). Он участвует в базовых деятельностях, связанных с аналитикой многообразия функциональных комплексов введенного социокультурного объекта. Но эта аналитика производится пока еще не выделенным, включенным институциональным субъектом, и в этом смысле, пока еще не исследователем - производится как бы "материализация" определенной социокультурной реальности.
(2) Второй тип содержания связывается нами с процессом идеализации социокультурного объекта, то есть конструированием "чистого типа", полаганием версий относительно происхождения и историко-культурных функций социокультурного объекта. Участник образовательного события становится гуманитарным исследователем и начинает фиксировать и выделять культурно-исторические процессы объективации.
(3) Третий тип содержания образования связывается нами с процессом трансформации, где основной деятельностью является моделирование развития социокультурного объекта через фиксацию стратегий, типологий, закономерностей, теорий, то есть всего гуманитарного веера представлений о развитии социокультурных практик. Здесь уместно вспомнить слова Бориса Эльконина о том, что модели нужны не для того, чтобы ими пользоваться, а чтобы модельно мыслить. То есть, прежде всего ценны не столько полученные модели, сколько путь-метод, который и будет позволять втягивать в будущем в моделирование материал различных социокультурных объектов.
Итак, в вопросе о содержании образования мы выделяем в качестве материала культурно-историческую палитру представлений о социокультурном объекте; в качестве основной формы, в которой он представлен, выступает образовательный модуль как интерпретационное образовательное событие. Базовыми процессами объективации выступают актуализация, идеализация и трансформация социокультурного объекта. Ядрами содержания образования являются "институт" (феномен организации жизнедеятельности), "конструкт" ("чистый тип") и "модель" (практическая система).
Эти три плана содержания образования возможно типологизировать с помощью трех досок - системных представлений в СМД-подходе: объектно-онтологическое, орг-деятельностное и оргуправленческое содержания. Соответственно, "институт", "конструкт", "модель". Образовательная же задача, с одной стороны, должна быть настолько емкой, чтобы развернуть эти три типа содержания в процессы коллективной мыследеятельности, а с другой, должна соорганизовывать эти содержания, являясь своеобразным гарантом целостности, то есть практичности.

* * *
За рамками данной статьи остались вопросы непосредственного педагогической проектирования и презентации примеров образовательных задач. Но, во-первых, авторы считают и указывали на то, что образовательная задача существует сразу на нескольких уровнях, и часть из них здесь была представлена; во-вторых, в качестве гипотезы авторы считают, что так понимаемая образовательная задача не формулируется только в монологическом пространстве, а специально вводится с помощью коммуникативных процедур.
В плане оправдания за теоретический характер текста и отсутствие в нем примеров из области непосредственной педагогической работы, авторы предлагают материал образовательного модуля, посвященного социокультурному феномену утопии и утопического мышления как практике построения образов Будущего.

ЛИТЕРАТУРА

1. Алексеев Н.Г. К проблеме соотношения мыследеятельности и сознания //Вопросы методологии. 1991. № 1. С. 3-8.
2. Алексеев Н.Г. Философско-методологические проблемы педагогической теории //Вопросы методологии. 1997. № 1-2. С. 88-107.
3. Генисаретский О.И. Воображаемая предметность и воображаемая действительность: к педагогике воображения //Кентавр. 2000. № 24. С. 53-58.
4. Генисаретский О.И. Пространства рефлексивных состояний //Вопросы методологии. 1999. № 1-2. С. 148.
5. Громыко Ю.В. Организационно-деятельностные игры и развитие образования. М., 1992.
6. Данилова В.Л. Антропотехника как проблема методологии //Вопросы методологии. 1995. № 1-2. С.46-51.
7. Делез Ж. Критическая философия Канта: учение о способностях. Бергсонизм. Спиноза. М., 2000. С. 5-90.
8. Делез Ж., Гваттари Ф. Что такое философия? М.: Институт экспериментальной социологии, СПб: Алетейя, 1998. С.22.
9. Ефимов В.С. и др. Возможные миры или создание практики творческого мышления. Красноярск, 1994.
10. Зинченко А.П. Игровая педагогика (система педагогических работ Школы Г.П. Щедровицкого) // Кентавр. 2001. № 25. С. 2-16.
11. Каменский Р., Краснов С., Рябцев В. Игра с детьми в форме ОДИ. // Кентавр. 1992. № 2.
12. Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна. СПб, 1998. С.128.
13. Максудов Р., Флямер М. Обучение праву школьников с использованием ролевых игр //Кентавр. 1998. № 20. С. 10-17.
14. Мамардашвили М.К., Пятигорский А.М. Символ и сознание. Метафизические рассуждения о сознании, символике и языке. М., 1999.
15. Мацкевич В.В. Этюды об образовании Рига, 1993.
16. Огурцов А.П. Постмодернистский образ человека и педагогика //Человек. 2001. № 3. С.5-17.
17. Попов А.А. Категориальные технологические начала педагогики самоопределения /В сб. Введение в педагогику самоопределения. Томск, 2001. С.17.
18. Попов А.А., Проскуровская И.Д., Поломошнова Т.А. К программе исследования феноменальных антропологических результатов в системах открытого образования (на материале педагогики самоопределения) /В сб. Методология гуманитарных исследований в образовании. Томск, 2002. (в печати)
19. Проскуровская И.Д. К программе построения педагогики самоопределения /В сб. Введение в педагогику самоопределения. Томск, 2001. С. 7-13.
20. Риккерт Г. Науки о природе и науки о культуре /В кн. Культурология. Антология. ХХ век. М., 1995.
21. Рождение разума: знаки пути. Сб. статей. Красноярск, 1998.
22. Розин В.М. Изучение и конституирование мышления в рамках гуманитарной парадигмы (четвертая методологическая программа) //Вопросы методологии. 1997. № 1-2.
23. Фуко М. Археология знания. Киев, 1996.
24. Фуко М. Воля к истине: по ту сторону власти, знания и сексуальности. Работы разных лет. М.: Касталь, 1996. С. 47-96.
25. Шульц Петер. Философская антропология. Введение для изучающих психологию. Новосибирск, 1996.
26. Щедровицкий Г.П. Избранные труды. М.: Школа культурной политики, 1995.
27. Щедровицкий Г.П. Система педагогических исследований (методологический анализ) //Педагогика и логика. М.: Касталь, 1993.
28. Щедровицкий П.Г. К проблеме границ деятельностного подхода в образовании /В сб. Школа и открытое образование. Москва-Томск, 1999. С. 4-9.
29. Щедровицкий П.Г. Проблема содержания в теории обучения и современных образовательных практиках /В сб. Педагогика развития: содержание образования как проблема. Материалы 6-ой научно-практической конференции. Часть 1. Красноярск, 1999. С. 19-20.
30. Эльконин Б.Д. Основания прикладной психологии развития (в контексте культурно-исторической концепции Л.С. Выготского) /В сб. Педагогика развития и перемены в российском образовании. Материалы 2-ой научно-практической конференции. Часть 1. Красноярск, 1995. С. 11-12.



Приложение

Сеть открытого гуманитарного образования
tel
Fax
e-mail
web
8-901-920-88-73
8-902-950-55-30
8-3822-52-17-54
gumteh@tspu.edu.ru

http://unmik.rikt.ru/pokolenie

Школа гуманитарного образования
Пресс-релиз
Кемерово
09-12.01.2002 г.

9-12 января 2002 года на площадке "ШГО-Запад" (г. Кемерово) состоялась зимняя сессия-ассамблея Сибирской Школы гуманитарного образования "МИРЫ СОЦИАЛЬНЫХ ВОЗМОЖНОСТЕЙ".

На сессию собрались старшеклассники и студенты из Ижевска, Кемерово, Кедровки (Кемеровская область), Междуреченска, Томска, Усть-Илимска, Барнаула, Бийска и Новосибирска. Работу организовывала тьюторская команда ШГО в составе Марины Балашкиной (Барнаул), Михаила Немцева (Новосибирск), Николая Усова (Бийск), Ирины Прокиной (Барнаул). Впервые в роли стажеров ШГО попробовали свои силы ученики 2 курса Светлана Фефелова (Томск) и Александр Серант (Новосибирск).

Данный образовательный модуль - второй в годовом цикле образовательных программ ШГО; в этом году он был посвящен феномену утопии и утопического мышления в истории культуры, роли современного утопизма в построении образов Будущего.

Начало работы было вдохновлено мыслью Элвина Тоффлера о том, что "сегодня нам нужна целая революция в создании новых утопий". Однако в течение трех дней участникам предстояло не столько самим придумывать возможные утопии, а решать гораздо более сложную рефлексивно-аналитическую задачу: строить и обосновывать собственные версии о том, какие утопии могут завладеть умами человечества в XXI веке.

Решение задачи проходило в игровой форме Института Прогрессорства во главе с директором Института Александром Поповым, прочитавшим "инагурационный" доклад "У-топия: место, которого нет, или...?" Доклад был построен как развернутое размышление-ответ на вопрос: можно ли в XXI веке настолько серьезно заниматься утопизмом, насколько это делал в XVI веке консультант Генриха VIII Томас Мор?

В соответствие со ставшей уже классической идеей Владимира Соловьева о "трех силах, правящих миром", в Институте было организовано три отдела - "Духа", "Власти" и "Стратегий". В ходе обсуждения темы первого дня ("Институт Прогрессорства: необходимость утопизма") два отдела - "Духа" и "Стратегий" сформировали внутри себя ряд лабораторий: лаборатории религии, душевного здоровья человека, искусства и PR ("Дух"); космическую, технологическую, культурно-антропологическую, экологическую лаборатории ("Стратегии").

На состоявшемся вечером Научном совете по теме "Зачем человечеству утопии?" сотрудники Института восстанавливали контексты обсуждения феномена утопии и пытались перейти от определения утопии как "места, которого нет" к понятию утопии с точки зрения позиции своей лаборатории и отдела.

Следует отметить, что главной отличительной особенностью этой сессии стала возможность плотной работы с материалами, сформированными в виде трех архивов - электронного, книжного и видеоархива. Книжный архив был представлен текстами Ф. Хайека, Э. Тоффлера, Г. Уэллса, А. и Б. Стругацких, Дж. Оруэла, Л. Мэмфорда, К. Мангейма, Э. Фромма и других, а также образцами классических утопий Томаса Мора и Томмазо Компанеллы. Электронный архив представлял собой широкий спектр современных разножанровых материалов, начиная от эссе и интервью и заканчивая серьезными аналитическими обзорами и футурологическими прогнозами. Видеоархив включал в себя такие великолепные фильмы с утопической и антиутопической проблематикой, как "1984", "Тувалу", "Гаттака", "Коллекционер", "Бразилия", "Переговорщик", "Солярис", "Трудно быть богом" и др.

Также в качестве дополнительного ресурса для работы сотрудников Института были организованы специальные сообщения руководителей отделов Марины Балашкиной и Михаила Немцева. В своем сообщении "История социальных зеркал" Марина Балашкина представила схематическую картину смены представления об утопии, Михаил же обсуждал существовавшие в истории "оргпроекты" реализации утопических идей ("Ленин, Поппер, Че Гевара").

Во второй день "Институт Прогрессорства: утопические конструкции" участники сессии представляли свои версии ответов на целый ряд вопросов, касающихся принципиального устройства утопий: Какой процесс "схватывается" утопией? Какие объекты обсуждаются в утопии? Каковы языки обсуждения утопических идей? Что такое человек для утопии? Какие бывают сюжеты (сценарии) в утопии? Какие ощущения, чувства вводятся с помощью утопии?

На вечернем заседании Научного совета по теме "Устройство человеческих утопий" лаборатории обсуждали варианты утопических конструкций. Наиболее жаркие споры вызвали географическая, ментальная и поколенческая утопии. Для обоснования их принципиального устройства был выдвинут тезис о том, что "основная проблема, конституирующая утопию - это не столько социальная, сколько гуманитарная проблема" и что "любая утопия строится исходя из представления о "как если бы", то есть о том, как может быть организован Мир в случае, если все проблемы сегодняшнего дня будут решены".

Свой аналитический доклад на вечернем заседании "Мышление и Социум: метаморфозы встреч" главный научный сотрудник Института Ирина Проскуровская начала с вопроса о том, что если принять версию, согласно которой XX век начался 1 августа 1914 года, XIX век - 14 июля 1789, то каким может быть событие, "распаковывающее" XXI век? Поскольку специфика человека состоит в том, что он, всегда живет в "среде, понятийно выстроенной" (Мишель Фуко), версии ответа на этот вопрос задают собственно гуманитарную логику человеческого существования. Согласно этой логике только существа, не обладающие душой и сознанием, живут по стреле Времени - из Прошлого в Будущее, человеческие же существа живут из Будущего в Настоящее.

Основной тезис доклада заключался в том, что утопии в истории культуры призваны были ставить один специфический вопрос - вопрос о реальности. А поскольку утопия должна обладать не только фантазийностью, но и (как считали еще древние греки) интеллигибельностью, то есть схваченностью и развернутостью в том или ином типе мышления, то принципиальными составляющими утопии являются два образа: Образ Идеального Целого (Мира) и Образ Идеального Действия (Меня). Второй принципиальный момент заключается в том, что выбор реальности во многом зависит от того языка, на котором строится утопия (органический, технологический, художественный, игровой, политический, оргдеятельностный и т.д.). И третий момент - это реализационные логики. В докладе было выделено и продемонстрировано на примерах четыре существовавшие в истории логики реализации утопии:
* внедрение социального проекта (логика социальной инженерии);
* закономерное развитие социальных процессов (естественно-научная логика);
* организация шага развития (оргуправленческая логика);
* участие в соорганизации по поводу строительства Будущего через создание прецедентов и демонстрацию "на себе" новых возможностей (гуманитарно-политическая логика).

Наконец, в третий день "Институт Прогрессорства: будущие утопии" участники представляли в виде своеобразных артефактов возможные утопии человечества XXI века. Так, например, объединенная лаборатория Информации и Искусства представила фрагмент урока футурологии в 2015 году, а лаборатория Религии - фрагмент будущей речи Папы Римского к народам Мира. На состоявшемся традиционном ШГО-вечере "Трудно быть богом" участники в жанре художественной презентации продолжили обсуждение темы дня.

Последний, четвертый день сессии традиционно был посвящен индивидуальным и групповым рефлексиям:

"Главное событие, которое у меня здесь произошло - я по-другому начала относиться к нашей стране и к ее масштабам. Оказавшись далеко от своего города, я посмотрела на российское общество как бы со стороны".

"Я начала понимать, что такое утопия и что ее у меня нет. Теперь я начну ее для себя искать. Ведь у каждого человека должна будет утопия, чтобы он мог к ней стремиться".

"Я буду использовать мой придуманный мир как площадку для проб и как бы виртуально буду проживать разные ситуации, и в итоге находить самую приемлемую для меня. Мы рассматривали разные утопии, чтобы найти свою".

В конце хочется процитировать слова Оскара Уайльда, задававшие тон и энергетику всему мероприятию: "Не стоит смотреть на карту, если на ней не обозначена Утопия, ибо это единственная страна, на берега которой высаживается Человечество".







ОГЛАВЛЕНИЕ

Copyright © Design by: Sunlight webdesign