LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 13
(всего 138)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

мы говорили лишь о произведениях, написанных Набоковым
на русском языке. Переехав на жительство в США, Набоков Набоков хотел, чтобы его считали автором-коммерсан-
стал американским писателем, блестяще владеющим англий- том, но при этом никогда не опускался до банальности, штам-
ским языком. Среди его англоязычных произведений стоит пов, самоповторов. Каждое его большое прозаическое про-
назвать романы «Пнин», «Ада», «Бледный огонь», «Посмотри изведение имеет как бы свой аромат: сдержанный язык «Ма-
на арлекинов» и конечно же, фундаментальный труд — пере- шеньки » ни за что не спутаешь с вычурным языком «Король
60 Литература

сательский эгоизм мог руководить человеком, не желаю-
дама, валет», а герои «Отчаянния» и «Дара» — просто две
щим «работать» с молодыми начинающими 1 итераторами.
противоположности.
Но рукой писателя, создававшего гармоничные, полные за-
Некоторые критики утверждают, что искать жизненную
пахов н красок лета строки, водила Муза — та самая, много-
правду у «индивидуалиста» Набокова бесполезно. Но так ли
кратно спародированная и отлученная, но все-таки бессмер-
это? Вспомним описание парка в «Других берегах», короткий,
тная.
но такой красочный пейзаж в экспозиции «Весны в Риальте».
И тогда пронзительно и чисто звучит ф -шал рассказа
Все это зримо, выпукло, ощутимо и очень точно.
«Письмо в Россию»: «Слушай, я совершенно счастлив. Сча-
Набоков не встал во главе литературного течения, не
стье мое — вызов. Блуждая по улицам, по площадям, по набе-
создал собственной школы, и учеником Набокова некоторые
режным вдоль канала, — рассеяно чувствуя губы сырости
писатели признают себя с какой-то странной застенчивостью.
сквозь дырявые подошвы, — я с гордостью несу свое необъяс-
А ведь именно Набоков помог «перетащить» груз классиче-
нимое счастье. Прокатят века, — школьники будут скучать
ской русской литературы из века XIX в XX, усвоить лучшее,
над историей наших потрясений, — все пройдет, все пройдет,
что было у классиков, отечественных и европейских, и со-
но счастье мое, милый друг, счастье мое останется, — в мокром
здать тот неповторимый сплав писательского артистизма, сло-
отражении фонаря, в осторожном повороте каменных ступе-
весной точности, сюжетной четкости, который мы сегодня
ней, спускающихся в черные воды канала, в улыбке танцую-
вправе называть набоковским стилем.
щей четы, во всем, чем Бог окружает так щедро человеческое
Обыкновенный снобизм мог руководить человеком,
одиночество».
всю жизнь пвожившим в дорогом гостиничном номере. Пи-




ЧТО ТАКОЕ ИСТОРИЧЕСКАЯ ПРАВДА?
(Поэты и писатели о Великой Отечественной войне)
Глава «Литература периода Великой Отечественной вой- войны, и долгие годы после Победы, создавая поле высокого
ны» в академической истории русской советской литературы идеологического и эстетического напряжения), «На чужой
начиналась так: «Двадцать второго июня тысяча девятьсот территории», «малой кровью», «могучим молниеносным уда-
сорок первого года гитлеровская Германия напала на Совет- ром», «и в воде мы не утонем, и в огне мы не огорим» — это
ский Союз. Мирная созидательная деятельность советского стало бравурным лейтмотивом выходивших романов и пове-
народа была прервана. По призыву партии и правительства стей, это показывали в кино, декламировали и пели по радио,
вся страна поднялась на борьбу с фашистской агрессией, спло- записывали на грампластинках (вспомним выпущенные не- „
тилась в единый боевой лагерь. В развитии нашей литературы, слыханными для того времени тиражами печально известные
как и в жизни всего советского народа, Отечественная война повесть Н. Шпанова «Первый удар» и роман П. Павленко
составила новый исторический период. Отвечая требованиям «На востоке», кинофильм «Послезавтра война» где в считан-
времени, литература перестроилась на военный лад». ные дни, если не часы, наш потенциальный противник терпел
сокрушительное поражение, государство и армия агрессора
Примелькавшиеся, стертые от бесчисленных повторений
разваливались как карточный домик).
формулировки часто воспринимаются как бесспорные. Вроде
бы так оно и было. А на самом деле все было куда сложнее. Выступая с докладом перед московскими писателями
Уже хотя бы потому, что внезапность, которая выдвигалась двадцать второго июня тысяча девятьсот сорок второго года,
Сталиным как главная причина наших тяжких поражений пер- через двенадцать месяцев после начала войнь:, А. Сурков с
вого года войны, была весьма относительной. Внезапной была неслыханной тогда прямотой и резкостью говорил о том вре-
не война сама по себе, а наша неготовность к ней. де, который принесла фанфарная поэзия и барабанная литера-
тура ( разумеется, разговор об их военно-политических и про-
Во второй половине тридцатых годов неотвратимо над-
пагандистских источниках был невозможен): «...До войны мы
вигавшаяся война стала осознаваемой многими исторической
часто дезориентировали читателя насчет подлинного характе-
реальностью, едва ли не главной темой тогдашней пропаган-
ра будущих испытаний. Мы слишком «облегченно» изобра-
ды, породила большой массив так называемой «оборонной»
жали войну. Война в нашей поэзии выглядела как парад на
литературы. Стоит перечитать стихи молодых поэтов той поры:
Красной площади. По чисто подметенной брусчатке рубит шаг
«Слышишь, как порохом пахнуть стали / Передовые статьи и
пехота, идут танки и артиллерия всех калибров. Идут люди
стихи!» (К. Симонов); «А если скажет нам война: «Пора» — /
веселые, сытые. Звучит непрекращающееся «ура»... До войны
Отложим недописанные книги...» (Б. Смоленский), — чтобы
мы читателю подавали будущую войну в пестрой конфетной
убедиться, что молодые поэты тогда остро и отчетливо слы-
обертке, а когда эта конфетная обертка двадцать второго нюня
шали «далекий грохот, подпочвенный, неясный гуд» прибли-
развернулась, из нее вылез скорпион, который больно укусил
жающейся войны, «последнего решительного боя» — так это
нас за сердце, — скорпион реальности, трудной большой вой-
тогда воспринималось, — видели в военном противоборстве с
ны. «Никем непобедимым» пришлось долго и унизительно
фашизмом историческую миссию своего поколения.
пятится. Воюющему соотечественнику пришлось справлять-
Надо отметить, что в рамках этой «оборонной» темы сра-
ся не только с танками, которые на него лезли, с самолетами,
зу же наметились два противоположных подхода (трансфор-
которые валили па его голову тысячи тонн рваного железа, но
мируясь и видоизменяясь, они давали себя знать и во время
Что такое историческая правда? 61

и вытравлять из души конфетную «идеологию», которой мы ние обретаемой, расширившейся свободы возникло у многих,
его обкормили». очень многих людей. Вспоминая через много лет фронтовую
Говорят, что первой жертвой на войне становится прав- юность, Василь Быков писал, что во время войны мы «осозна-
да. Когда к одному из недавних юбилеев победы над фашист- ли свою силу и поняли, на что сами способны. Истории и са-
ской Германией надумали выпустить одной книгой сводки Сов- мим себе мы преподали великий урок человеческого досто-
инства».
информбюро, то, перечитав их, от этой идеи отказались — очень
уж многое требовало серьезных уточнений, исправлений, оп- Война все подчиняла себе, не было у народа более важ-
ровержений. Власти предержащие правды боялись, непригляд- ной задачи, чем одолеть захватчиков. И перед литераторами
ную правду старались скрыть (о сдаче врагу некоторых круп- со всей остротой и определенностью встали задачи изображе-
ных городов Совинформбюро не сообщало), но правды жаж- ния и пропаганды освободительной войны, они служили им по
дал вюющий народ, она была ему необходима — чтобы само- доброй воле, по внутренней потребности, честно, искренне,
эти задачи не были навязаны извне — тогда они становятся
отверженно сражаться, надо осознать масштаб нависшей над
губительными для творчества. Война против фашизма была
страной опасности. Так страшно началась для нас война, на
для писателей не материалом для книг, а судьбой — народа и
таком краю, в двух шагах от пропасти, мы оказались, что выб-
их собственной. Их жизнь тогда мало отличалась от жизни их
раться можно было только прямо глядя жестокой правде в
героев.
глаза, до конца оссинав всю меру своей ответственности за
исход войны. Каждый третий из ушедших на фронт писателей — около
В ноябре сорок первого года И. Эренбург писал: «...Мно- четырехсот человек — с войны не вернулся. Это большие по-
гие у нас привыкли (наверное, Эренбург имел в виду; нас тери. Может быть, они были бы меньшими, но очень часто
писателям, большинство из которых стали фронтовыми жур-
приучили) к тому, что за них кто-то думает. Теперь не то
налистами, приходилось заниматься не только своими прямы-
время.
ми обязанностями (впрочем, пули и осколки бомб и снарядов
Теперь каждый должен взять на свои плечи всю тяжесть
не щадили и тех, кому не случалось этого делать), а многие
ответственности. Во вражеском окружении, в разведке, в строю
просто оказались в строю — воевать в пехотных частях, в
каждый обязан думать, решать, действовать».
ополчении, в партизанах. Во время войны в Испании Хемин-
Лирическая поэзия, самый чуткий сейсмограф душевно-
гуэй заметил: «Писать правду о войне очень опасно, и очень
го состояния общества, сразу же обнаружила эту жгучую по-
опасно доискиваться правды,.. А когда человек едет на фронт
требность в правде, без которой невозможно, немыслимо чув-
искать правду, он может вместо нее найти смерть. Но если
ство ответственности. Вдумаемся в смысл не стертых даже от
едут двенадцать, а возвращаются только двое, правда, кото-
многократного цитирования строк «Василия Теркина» — они
рую они привезут с собой, будет действительно правдой, а не
направлены против утешающе-успокаивающей лжи, тогда эта
искаженными слухами, которые мы выдаем за историю».
внутренняя полемика воспринималась особенно остро, выг-
В очерке, написанном в апреле сорок четвертого года, в
лядела вызывающей:
ту пору, когда Москва уже салютовала победоносным наступ-
А всего много пуще
лениям Красной Армии, Константин Симонов рассказал о том,
Не прожить наверняка —
какой была тогда война на солдатском уровне, в ее самой зау-
Без чего? Без правды сущей,
рядной повседневности. Очень важен вывод, к которому при-
Правды, прямо в душу бьющей,
ходит автор: «Как ни приходилось мокнуть, дрогнуть и черты-
Да была б она погуще,
хаться на дорогах нашему брату — военному корреспонденту,
Как бы ни была горька.
все его жалобы на то, что ему чаще приходится тащить маши-
Литература наша (разумеется, лучшие книги) немало сде- ну на себе, чем ехать на ней, в конце концов, просто смешны
лала для того, чтобы в грозных, катастрофических обстоя- перед лицом того, что делает сейчас самый обыкновенный
тельствах пробудить у людей чувство ответственности, пони- рядовой пехотинец, один из миллионов, идущих по этим доро-
мание того, что именно от них, от каждого из них — ни от кого гам, иногда совершая... переходы по сорок километров в сут-
другого — зависит судьба страны. ки. На шее у него автомат, за спиной полная выкладка. Он
Уровень правды в литературе военных лет, по сравне- несет на себе все, что требуется солдату в пути. Человек про-
нию со второй половиной тридцатых годов, резко вырос. Же- ходит там, где не проходят машины, и в дополнение к тому,
что он и без того нес на себе, несет и то, что должно было
стокая, кровавая война сопровождалась стихийным освобож-
ехать. Он идет в условиях, приближающихся к условиям жиз-
дением от душивших живую жизнь и искусство сталинских
ни пещерного человека, порой по нескольку суток забывая о
догм, от страха и подозрительности. Об этом тоже свидетель-
том, что такое огонь. Шинель уже месяц не высыхает на нем
ствует лирическая поэзия. В голодном, вымирающем блокад-
до конца. И он постоянно чувствует на плечах ее сырость. Во
ном Ленинграде в жуткую зиму тысяча девятьсот сорок вто-
время марша ему часами негде сесть отдохнуть — кругом та-
рого года Ольга Берггольц писала:
кая грязь, что в ней можно только тонуть по колено. Он иног-
В грязи, во мраке, в голоде,
да по суткам не видит горячей пищи, ибо порой вслед за ним
в печали,
не могут пройти не только машины, но и лошади с кухней. У
где смерть как тень тащилась
него нет табаку, потому что табак тоже где-то застрял. На
по пятам,
него каждые сутки в конденсированном виде сваливается та-
такими мы счастливыми бывали,
кое количество испытаний, которое другому человеку не вы-
такой свободой бурною дышали,
падет за всю его жизнь».
что внуки позавидовали б нам.
Поэзии приходилось преодолевать прочно утвердивши-
Ьерп'ольц с такой остротой ощутила счастье свободы,
еся представления о точ, что гражданственное и интимное,
наверное, еще и потому, что перед войной ей полкой мерой
общественное и личное — противостоя!!!':'™ ПОТЧОНЫР пеня-
Пришлось изведать «жандармов любезности». Но это ощуще-
62 Литература

тия. Она избавлялась от предубеждения к частному, «домаш- сомнений в ее исходе, когда Верховному главнокомандующе-
нему», хотя по «довоенным нормам» эти качества — обще- му уже не приходило в голову обращаться к спасителям Оте-
ственное и частное, гражданственность и человечность — были чества с заискивающим «Братья и сестры!.. Дсрогие мои! ..» и
очень далеко разведены друг от друга, никак не совмещались, стакан с нарзаном не дрожал в его руке, эту '.гронтовую воль-
не сливались. Сейчас, когда мы говорим о лучших произведе- ницу стали прибирать к рукам, укрощать, показывая, что че-
ниях военных лет, рядом с «Теркиным», произведением, кото- ресчур независимые, чрезмерно полюбившие свободу, настро-
рое по праву называют энциклопедией солдатской жизни на енные критически могут оказаться не на фрон"е, а загреметь и
войне, не задумываясь, без тени сомнений, ставят интимней- в сторону, противоположную передовой, куд< -нибудь далеко
шие «Землянку» и «Жди меня». А тогда сами поэты и думать на восток или север под конвоем, и не взводе м будут коман-
не хотели печатать эти затем неожиданно для них получившие довать, а лес валить (вспомним хотя бы суд>бу Александра
неслыханную популярность стихи — публикации состоялись Солженицына). Этот организованный Сталиным очередной
по воле случая, авторы же были уверены, что сочинили нечто «великий перелом» глубоко раскрыт в романе Гроссмана
камерное, лишенное гражданского содержания, не представ- «Жизнь и судьба».
ляющее никакого интереса для широкой публики. Нет, не сра- После войны снова начались гонения в литературе. Раз-
зу стало ясно, что по-настоящему на внимание читателей мо- громная критика очерков'и рассказов Платонова, «Перед
жет рассчитывать лишь «души откровенный дневник» (С. Кир- восходом солнца» Зощенко, стихов Сельв): 1ского не была
санов). случайной, как могло казаться и многим казалось тогда, то
Чем только не приходилось заниматься писателям в дни был первый звонок, первое предупреждение: политические
войны — вплоть до наставлений по борьбе с танками против- и идеологические кормчие страны оправились от шока, выз-
ника! Если в этом была нужда — а она возникала постоянно в ванного тяжелыми поражениями, и принимгются за старое,
армейских газетах — поэты писали репортажи, драматурги — восстанавливают прежний курс. Но в ту почу все это мало
международные обзоры, прозаики и критики — стихотворные кому было понятно, надеялись и верили, что после того как
фельетоны. Никто не мог уклониться от повседневной «чер- литература столь самоотверженно сражалась, защищая стра-
ной» газетной работы — не имел права. «Я писал, — вспоминал ну, столько сделала для Победы, возвращение к старому
Твардовский, — очерки, стихи, фельетоны, лозунги, листовки, невозможно. И народ, заканчивая так трудно ему давшейся,
песни, заметки — все». Можно долго рассказывать, в каких стоившей стольких жертв Победой эту кровавую войну,
условиях приходилось писателям работать, как доставался им надеялся и верил, что завоевал неоспоримое право на сво-
материал, когда они хотели непременно получить его из пер- боду, добро и правду...
вых рук. Приведем только один пример, запись из фронтово- Сразу после войны со всей остротой и драматизмом воз-
го дневника Василия Гроссмана, рассказывающую, как он пе- никла проблема исторической правды. На приеме в Кремле в
реправлялся через Волгу в Сталинграде (путь, который писа- честь командующих войсками Красной Армии 24 мая 1945 г.
телю пришлось проделать не один раз, — ведь передать мате- Сталин сказал: «У нашего правительства было немало ошибок,
риал в газету можно было только на левом берегу): «Жуткая были у нас моменты отчаянного положения в 1941 — 1945 гг.,
переправа. Страх. Паром полон машин, подвод, сотни прижа- когда наша армия отступала, покидала родные нам села и го-
тых друг к другу людей, и паром застрял, в высоте «Ю-88»
рода Украины, Белоруссии, Молдавии, Ленинградской облас-
пустил бомбу. Огромный столб воды, прямой, голубовато-
ти, Прибалтики, Карело-Финской республики, покидала, по-
белый. Чувство страха. На переправе ни одного пулемета, ни
тому что не было другого выхода. Иной Hapoi, мог бы сказать
одной зениточки. Тихая светлая Волга кажется жуткой, как
правительству: вы не оправдали наших ожидан ий, уйдите прочь,
эшафот».
мы поставим другое правительство, которое заключит мир с
В таких мало располагающих к сосредоточенной твор- Германией и обеспечит нам покой».
ческой работе условиях были созданы книги, которые не по- Страна пришла к победе на последнем дыхании, разорен-
тускнели за прошедшие десятилетия, не перечеркнуты време- ной, обезлюдевшей — почти полностью были скошены целые
нем, •— назовем хотя бы некоторые из них. Поэзия — «Василий поколения. Тысячи сел были сожжены дотлг, сотни городов
Теркин» Твардовского, «Сын» Антокольского, «Февральский превращены в руины. Великая — действительно великая, оп-
дневник» Берггольц, лирика Ахматовой, Симонова*, Суркова, ределившая судьбу страны и мира, — Победа была нестерпимо
Сельвинского, Алигер, Шубина, Гудзенко. Публицистика и горькой. Свидетельствует лирическая поэзи>. Вот какой ви-
художественная проза — статьи Эренбурга и Алексея Толсто- делась Родина и Победа тогда очень разным поэтам — совпа
го, сталинградские очерки и «Треблинский ад» Гроссмана и дение поразительное.
«Письма к товарищу» Горбатова, очерки и рассказы Платоно-
Илья Эренбург:
ва и Довженко, «Волоколамское шоссе» Бека и «Дни и ночи»
Она была в линялой гимнастерке,
Симонова, «Перед восходом солнца» Зощенко и «Молодая
И ноги были до крови натерты.
гвардия» Фадеева. Драматургия — «Русские люди» Симоно-
Она пришла и постучалась в дом.
ва, «Фронт» Корнейчука, «Нашествие» Леонова, «Дракон»
Открыла мать. Был стол накрыт к обеду
Шварца.
«Твой сын служил со мной в полку одном,
Вспомним гулявшую в войну в офицерской среде бес-
И я пришла. Меня зовут Победа».
шабашную поговорку: «Дальше фронта не пошлют, меньше
Был черный хлеб белее белых дней,
взвода не дадут». Такое упоение своей независимостью — пусть
И слезы были соли солоней.
в тех пределах, которые ставила война, — могло возникнуть
Все сто столиц кричали вдалеке,
лишь у молодых людей, почувствовавших вкус свободы, осоз-
В ладоши хлопали и танцевали.
навших, что они не пешки, не «винтики», как назовет их сразу
И только в тихом русском городке
после войны Сталин. Потом, когда.ход войны их усилиями,
Две женщины, как мертвые молчали.
кровью и жизнями солдат и офицеров переломился и не было
Что такое историческая правда? 63

Константин Симонов: В эту мрачную пору, когда после постановления ЦК о
Не той, что из сказок, не той, что с пеленок, журналах «Звезда» и «Ленинград» духовная жизнь, казалось,
Не той, что была по учебникам пройдена, замерла, все-таки появилось несколько прекрасных книг о
А той, что пылала в глазах воспаленных, войне: «В окопах Сталининграда» В. Некрасова, «Возвраще-
А той, что рыдала, — запомнил я Родину. ние» А. Платонова, «Звезда» и «Двое в степи» Э. Казакевича,
И вижу ее, накануне победы, «Спутники» В. Пановой, «За правое дело» В. Гроссмана. Пуб-
Не каменной, бронзовой, славой увенчанной, ликация почти каждой из названных вещей стала возможной
А очи проплакавшей, идя сквозь беды, благодаря стечению счастливых обстоятельств, некоторые из
Все снесшей, все вынесшей русской женщиной. них по непостижимому капризу Сталина были отмечены Ста-
Стихотворение Симонова было напечатано лишь через линскими премиями (что спасло «В окопах Сталининграда* и
двадцать лгт после того, как было написано. «Спутники» от уже подготовленного разгрома).
Маршал Василевский вспоминал: «Первые мемуары о Но все эти книги были островками в море совершенно
войне были написаны вскоре после ее окончания. Я хорошо иной литературы, образованном произведениями художествен-
помню два сборника воспоминаний, подготовленных Воениз- но беспомощными, державшимися на плаву лишь благодаря
датом, — «Штурм Берлина» и «От Сталинграда до Вены» (о теме, материалу и нередко, если мягко сказать, вполне созна-
героическом пути двадцать четвертой армии). Но оба эти тру- тельно пренебрегавшими реальней действительностью. Это от
да не получили одобрения И. В. Сталина». Это не могло не них у читателей возникла оскомина: «А, про войну... Не буду,
остановить публикацию мемуаров, а многих, собиравшихся сыт по горло». И самое дурное: такие сочинения — никто их
написать о пережитом, заставило отложить перо Сталин не уже давно не помнит — задавали тон в литературной жизни,
хотел, чтобы ворошили войну, ведь мемуары (даже те, что выдвигались идеологическими службами как эталон правды и
посвящены победоносному периоду войны, — о них шла речь художественного совершенства. Они становились трудноодо-
в его разговоре с Василевским), если рассказчик добросовес- леваемой преградой — и цензорской, и издательски-редактор-
тно воспроизведет то, чему был свидетелем, могли поколебать ской, и даже психологически-творческой — для той правды о
или разрушить вбиваемый в головы миф о войне. войне, которую хотели рассказать ее участники. В. Астафьев в
свое время обескураженно отмечал это кричащее расхожде-
Сталкн не жаловал победителей. Боялся, что воздух сво-
ние между пережитым им на фронте и книжно-показательной
боды, которым надышались солдаты и офицеры переднего края,
войной: «... Я послужил не в одном полку. Бывал я и в госпи-
будет кружить им головы и в мирное время. И старался все
талях, и на пересылках, и на всяких других военных перекре-
это пресечь в корне. Был отменен День Победы: даже не смот-
стках встречал фронтовиков. Разные они, слов нет, но есть в
ря на то, что прекрасно понимал, сколь важен ритуал для со-
них такое, что роднит всех, объединяет, но и в родстве они
здания и поддержания казарменного характера (в ту пору —
ничем не похожи на тех, которые кочуют по страницам книг,
характерньй факт — во многих ведомствах была введена фор-
выкрикивают лозунги, всех бьют, в плен берут, а сами, как
ма) государства.
Иван-царевич, остаются красивыми и невредимыми. Нет, не
Трудно приходилось в ту пору писателям: для многих
такими были мужики и ребята, с которыми я воевал».
война была настоящим потрясением, они были переполнены
увиденным и пережитым. Сразу же после окончания войны
Повесть «В окопах Сталининграда» имела принципиаль-
темы, с ней связанные, официальная критика объявила неак-
ное значение для дальнейшего развития нашей военной лите-
туальными больше того, отвлекающими от важных современ-
ратуры. Она поражала непререкаемой достоверностью, несо-
ных задач, от строительства мирной жизни. Произведения о
чиненностью, в ней отразился жестокий, дорогой ценой опла-
войне вытеснялись с журнальных страниц, вычеркивались из
ченный опыт солдат и офицеров с «передка». Именно она сто-
издательск-ix планов. Уничтожающей критике были подверг-
яла у истоков столь заметно заявившей о себе на рубеже пяти-
нуты стихи О. Берггольц, М. Алигер, даже прописанного на
десятых и шестидесятых годов литературы фронтового поко-
вершине официального литературного Олимпа М. Исаков-
ления, которую потом называли «лейтенантской литературой».
ского. За «грусть», переходящую в «нытье», были осуждены
В. Некрасов был признанным ее лидером. «Все мы вышли из
сильные, обратившие на себя внимание стихи начинавших тогда
гоголевской шинели», — было сказано в прошлом веке. Столь
С. Гудзенкэ, А. Межирова, С. Орлова. Это о них: «Как пла-
же высокой формулой обозначили писатели фронтового по-
кальщицы разместились поэты на журнальных страницах и на
коления роль книги В. Некрасова: «Все мы вышли из некра-
все лады выводят свои мотивы». Особенно тяжело все это
совских окопов».
сказалось на судьбе молодых поэтов «фронтового поколе-
Эти писатели, о которых Твардовский хорошо сказал,
ния» (следует назвать еще Е. Винокурова, К. Ваншенкина,
что они «выше лейтенантов не поднимались и дальше коман-
Ю. Друнину, М. Дудина, Ю. Левитановского, М. Луконина,
дира полка не ходили» и «видели пот и кровь войны на своей
М. Львова, С. Наровчатова, Г. Поженяна) — ни о чем другом
гимнастерке», составили целую плеяду хорошо известных
они писать тогда не могли, у большинства из них просто не
нынче читателям имен: Г. Бакланов и В. Богомолов, Ю. Бон-
было никакого, кроме фронтового, жизненного опыта — одни
дарев и А. Ананьев, К. Воробьев и В. Астафьев, В. Быков и
надолго замолчали, другие занялись переводами, третьи и вовсе
А. Адамович, Д. Гранин и В. Тендряков, В. Семин и IO. Гон-
сломались — стали писать не о том, что их волновало, а том,
чар, Б. Окуджава и Ц. Ржевская, В. Курочкин и Д. Гусаров,
что от них требовали. Здесь объяснения того, что такие яркие
А, Злобин и А. ГеНатулин.
и крупные звезды, как Б. Слуцкий, Д. Самойлов, Б. Окуджава,
Эти авторы принесли в литературу тяжелый, кровавый
появились на поэтическом небосколне лишь в послесталин-
опыт «окопников». Они пережили сами то, что было уделом
ские годы, а столь много обещавшим К. Левину и И. Дугину,
огромного числа людей, составляющих основание той гранди-
чьи стихи «Нас хоронила артиллерия» и «Мой товарищ, в
озной пирамиды, которую представляет собой действующая
смертельней агонии...» несколько десятилетий существовали
армия. Рассказанная ими правда была встречена официальной,
изустно, без имени авторов, стали легендарными, дорога в ли-
«охранительной» критикой в штыки, хотя происходило все это
тературу вообще оказалась заказана.
64 Литература

уже в хрущевские, «оттепельные», относительно либеральные тельных операций... А воспоминания обо всем подряд, с само-
времена. Ее клеймили за «окопную правду» (что, мол, мог ви- го начала, потом напишем. Тем более что многого вспоминать
деть из окопа солдат или командир роты) — хотя на самом деле не хочется». В «Живых и мертвых» нарисована такая картина
речь шла просто о правде — к этому присовокуплялась еще сорок первого года, какой до этого наша литература не знала.
целая обойма стандартных обвинений-ярлыков: «дегероизация», Автор решился рассказать «обо всем подряд с самого нача-
«абстрактный гуманизм», «пацифизм», «ремаркизм». ла», пе страшась той прады, которую не зря называют горькой,

<< Пред. стр.

страница 13
(всего 138)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign