LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 9
(всего 11)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

49
"В ночь после битвы" - название статьи В. Воровского (1908).

50
Слова из стихотворения Саши Черного "Простые слова" (памяти Чехова).- Саша
Черный. Стихотворения, изд. 2. Л., "Советский писатель" ("Библиотека поэта",
Большая серия), 1960, стр. 96.
51
Рукописный отдел ИРЛИ, ф. 20, 15.125/ХСб 1, л. 181, 181 об.

52
Ф. Кулешов, стр. 415-421.

53
Куприна-Иорданская, стр. 255.

54
Куприна-Иорданская, стр. 248.

55
Куприна-Иорданская, стр. 249.

56
И.П. Павлов. Полн. собр. соч., изд. 2, т. III, кн. 1. М.--Л., Изд. АН СССР, 1951,
стр. 345.

57
Рукописный отдел ИРЛИ, ф. 20, 15. 125/ХСб 1, л. 27. Родичев Ф. И. - член I
Государственной думы. Устюжна - уездный город Новгородской губернии, где
неоднократно бывал Куприн, когда жил в имении Даниловское. Куприн описал
город Устюжну в рассказе "Черная молния".

58
См.: П. Н Берков. А. И. Куприн. М.-Л., Изд. АН СССР, 1956, стр. 132.

59
Рукописный отдел ИРЛИ, ф. 20, 15. 125/ХСб 1, л. 98.

60
См.: И. Корецкая. Горький и Куприн.-"Горьковские чтения, 1964-1965". М.
"Наука", 1966, стр. 145.

61
Отзывы Куприна о Бунине см. в статье автора "Лекция Куприна о литературе". -
"Русская литература", 1962, № 3, стр. 190.

62
Премии им. А. С. Пушкина были учреждены при Академии наук в 1882 году.
Они присуждались отделением русского языка и словесности каждые два года в
размере 1000 или 500 рублей (половина премии) за лучшие художественные
произведения, переводы, за историко-литературные и критические работы. В 1909
году половинные премии были присуждены Куприну за 3 тома его сочинений и
Бунину за 3-й и 4-й тома стихотворений и за переводы поэм "Годива" Теннисона и
"Каин" Байрона.

63
Тема "Куприн и Бунин" еще не звучала в исследованиях о литературе начала XX
столетия. Между тем она вполне законна, таит в себе немало любопытного и
поможет прояснить неразгаданные еще особенности русского реализма у истоков
нашего века.

64
А. И. Куприн. Полн. собр. соч., т. VII. СПб., Изд. А. Ф. Маркса, 1912, стр. 158.

65
Рукописный отдел ИРЛИ, ф. 20, 15. 125/ХСб 1, л. 23 об.

66
С. Фрид. У А. И. Куприна. - "Биржевые ведомости", вечерний выпуск, 1913, 21
сентября.

67
Ф. Д. Батюшков. Чехов и Куприн. - "Северные зори", 1910, № 8, стр. 25.

68
А. И. Куприн. Собр. соч., т. 10. М., "Московское книгоиздательство", 1913, стр.
221.

69
Куприн - Батюшкову. 1906, июль - август, - Рукописный отдел ИРЛИ, ф. 20, 15.
125/ХСб 1, л. 28.

70
См.: Б. Киселев. Рассказы о Куприне. М., "Советский писатель", 1964, стр. 174.

71
Лев Любимов. На чужбине. М., "Советский писатель", 1963, стр. 16-17, 23.

72
"Биржевые ведомости", утренний выпуск, 1915, 21 мая.

73
"Литература и жизнь", 1958, 9 апреля

74
"Биржевые ведомости", утренний выпуск, 1915, 21 мая
Глава третья
САМЫЕ ТРУДНЫЕ ГОДЫ (1912-1938)
НЕЗАВЕРШЕННЫЕ ИСКАНИЯ (1812-1918)
Годы реакции и столыпинских реформ сменились новым подъемом
освободительного движения. Начавшаяся мировая война усугубила до предела
обострившийся кризис самодержавного правления. Февральская, а затем Великая
Октябрьская революции разрушили до основания устои царской России. В великих
муках начиналось рождение нового мира. И надо было обладать огромной силой
духа и политической прозорливостью, чтобы сквозь штормы и бури разглядеть
контуры будущего справедливого общества.


Куприн не обладал политической дальновидностью. Поэтому обострившиеся
противоречия современности он воспринимал так болезненно, так трагически. К
бурям века примешивались продолжавшиеся личные неурядицы: пошатнувшееся
здоровье, безденежье, из-за которого писатель сотрудничал иногда даже в
бульварной прессе, спешил, подрабатывая "кустарным промыслом", с отчаяния
попадал в нелепые ситуации и подвергался травле падких до сенсаций газетчиков.


Неудивительно, что в его творчестве 1912-1919 годов все чаще звучат ноты скорби,
горечи, грустного сожаления и сомнения. Писатель все яснее и отчетливее сознает
те огромные трудности, которые лежат на пути человечества к прогрессу.
Заглядывая в бездны людского эгоизма, глупости, пошлости, невежества и
жестокости, Куприн порой останавливается в расте(*91) рянности. В его книгах не
появляется больше монологов, подобных речам Назанского, где звучала проповедь
абсолютно свободной личности. Писатель начинает чувствовать, что человек еще
далеко не подготовлен к идеалам свободы, равенства и братства.


Он продолжает вглядываться в запутанные человеческие судьбы и характеры. Он
ведет бой против темных и злых сил и одновременно ищет ту "черную молнию", ту
"светлую точку", те основы души, которые способны были бы оздоровить мир и
человека. Гуманизм писателя не иссякает, он принимает лишь новые формы.
Куприн освобождается, например, от былой чрезмерной романтизации сильной,
волевой, по одинокой личности. Он настойчивее начинает искать пути, которые бы
содействовали прозрению и оздоровлению миллионов, а не единиц. Этим исканиям
не суждено было завершиться. Но именно этими исканиями, предчувствиями,
предвидениями и сомнениями дорог нам Куприн.


Новый поворот мысли, более трезвый взгляд на мир вызвали изменение
художественной манеры писателя. Куприн становится более резким, суровым,
беспощадным и одновременно более мягким, сердечным, снисходительным. Со
страниц его книг постепенно исчезают поспешные выводы и скороспелые
прогнозы. Стиль освобождается от назойливой риторики и патетики. Слово
становится эстетически более весомым и глубоким. Все повествование проникается
неуловимым авторским лиризмом, выражающим более тонкие, нежели прежде,
отношение к миру. Далеко не все созданное в эти годы писателем равноценно.
Однако становление новой художественной манеры можно уловить в лучших
произведениях 1912-1919 годов - в рассказах "Путешественники", "Слоновья
прогулка", "Святая ложь", "Черная молния", "Анафема", "Гоголь-моголь",
"Фиалка", "Беглецы", "Сашка и Яшка", "Царский писарь", "Гусеница" и путевых
очерках "Лазурные берега", в повестях "Жидкое солнце" и "Звезда Соломона".


Самым удачным, художественно цельным и завершенным произведением Куприна
этих лет был цикл путевых очерков "Лазурные берега".


(*93) В апреле-июне 1912 года писатель совершил свое первое заграничное
путешествие. Проездом он побывал в Вене, а большую часть времени провел на
лазурных берегах Франции - в Ницце и Марселе, совершая оттуда поездки в Геную,
Ливорно, на Корсику и в Венецию. Заграничные впечатления послужили хорошей
основой художественных очерков "Лазурные берега". В них снова проявились
оригинальность Куприна, "смелость думать по-своему". Эти путевые очерки по
праву могут встать рядом с великолепными зарубежными циклами и рассказами
Герцена, Салтыкова-Щедрина, Л. Толстого, Гл. Успенского, Короленко и М.
Горького.


Куприн ни в чем не повторяет своих великих предшественников, его роднит с ними
одно: трезвый взгляд на зарубежный мир. Он стремится увидеть реальную
повседневную жизнь Европы без показного блеска, не теряя, однако, критического
отношения к самодержавной России. С первых же страниц "Лазурных берегов"
читатель попадает под обаяние автора-рассказчика, который ведет с ним
откровенную беседу, повествуя о том, чего не сумели увидеть за границей другие
русские и иностранные путешественники, знатные и богатые, пресыщенные, а
потому нередко поверхностные и невежественные, обладающие "лакейским
воображением". Книгу Куприна отличает сплав горькой иронии, рождающейся от
сопоставления цивилизованной Европы с бесхозяйственной рабской Россией, и
высокой одухотворенности, "всечеловечности", позволившей автору разглядеть
добросердечие и великодушие простых тружеников, а под покровом внешней
культуры и цивилизации - самодовольное европейское мещанство, всевластье
циничного капитала.


Высота авторского взгляда на мир, глубокий демократизм, умение показать, что "в
забавных и противных мелочах больше всего сказывается душа человека, страна и
история", меткость глаза и тонкость художественного вкуса - все это позволяет
отнести "Лазурные берега" к лучшим произведениям Куприна и русской
литературы начала XX века. Особым блеском юмора, наблюдательности, острого
критицизма и человечности отличаются главы "Географическое (*94)
недоразумение", "Вена", "Монте-Карло", "Старый город", "Русский консул",
"Венеция".


Любопытна по замыслу и новой направленности мысли повесть "Жидкое солнце",
над которой писатель работал в 1911-1912 годах. Однако в целом повесть не
удалась Куприну. Она интересна лишь постановкой, а вернее, предугадыванием
сложных проблем века, тех проблем, которые станут в центре внимания ученых и
художников только через 30-40 лет. В этой повести Куприн чуть ли не первым
коснулся вопроса о влиянии нравственного облика ученого на практическую
реализацию научных открытий.


В центре книги - талантливые ученые с различными характерами и разной
жизненной целеустремленностью: гениальный физики обаятельный человек лорд
Чальсбери, мужественный, честный и упорный Генри Диббль и чуть фатоватый,
эгоистичный мистер де Мон де Рик, обладающий, однако, блестящим умом,
большими знаниями, смелостью и оригинальностью гипотез.
Сопоставление их натур, столкновение их в одном великом научном открытии
приоткрывало громадные возможности перед художником. К сожалению, Куприн
не сумел осуществить их. Большой серьезный конфликт, наметившийся во
взаимоотношениях ученых, принял в повести облегченный, мелодраматический
характер.


И все же повесть до сих пор читается с интересом. Она привлекает поэтизацией
настоящей науки и настоящих ученых, готовых работать "во имя славы и радости
будущего человечества", во имя созидания, а не разрушения. Повесть увлекает
размахом и смелостью научной гипотезы - сгустить солнечную энергию, превратив
ее в жидкое солнце. Наконец, она заражает горькими сомнениями и
предостережениями, которые мучают человечество и сегодня. Куприн один из
первых устами лорда Чальсбери тревожно задал вопрос: не воспользуется ли
гениальными научными открытиями кучка негодяев и мерзавцев, которые будут
"употреблять ... жидкое солнце на пушечные снаряды и бомбы безумной силы..."?


Скорбные, порой трагические интонации звучали и в рассказах Куприна кануна
войны и революции. (*96) С болью пишет он о бедных людях, их искалеченных
судьбах, о поруганном детстве, о жестокости и несправедливости, о мещанском
болоте, засасывающем людей. Но вместо прежних мажорных и жизнерадостных
финалов, новые рассказы обрывались зачастую трагической нотой, нотой грустного
сожаления. "Эти фантастические путешествия составляют единственную, большую
и чистую радость в их усталой, скучной, вымороченной жизни", - так заканчивает
Куприн рассказ "Путешественники", сталкивая читателя с безысходным горем
забитых и униженных существ, которые не утратили душевной чистоты и порывов
к прекрасному.


Мотив безысходности окрашивает многие рассказы Куприна 1912-1919 годов.
Лишь особая кротость героев, их душевная чуткость, беспредельная доброта
"спасают" рассказы "Путешественники", "Святая ложь", "Сашка и Яшка" от
безнадежного пессимизма.
Правда, Куприна при этом подстерегала другая опасность. Поэтизируя
нравственную чистоту и долготерпение таких героев как Ветчина
("Путешественники"), Иван Иванович Семенюта ("Святая ложь"), царский писарь
или канцелярский служитель Иван Степанович Цвет ("Звезда Соломона"), писатель
оказывался на грани умиления и сентиментальности, избежать которых помогал
тон повествования - лирический и одновременно горестно-иронический. Именно
эта изменившаяся интонация авторского голоса заметно отличает произведения
1912-1919 годов от ранних мелодраматических рассказов ("Последний дебют",
"Просительница", "Детский сад", "Чудесный доктор").


Наряду с углубившимся лирическим сочувствием к униженным и обездоленным в
творчестве Куприна предреволюционных лет возрастают ненависть и презрение к
мещанству, чиновничьей знати, циничным дельцам. В рассказах и повестях
появляются едкие и злые характеристики. Ирония и сатира накаляются гневом. Так
возникает особый сплав сатиры и лирики, ненависти и любви, гнева и сострадания.


Презрение, гнев и мятеж наивысшего накала достигают в рассказах "Черная
молния", "Анафема", "Слоновья прогулка". Именно в них появляются (*96)
сильные, волевые, несгибаемые натуры, противостоящие злу.


Казалось бы, анекдотичный случай лег в основу "Слоновьей прогулки". Но под
пером художника случайный эпизод превращается в мятежную повесть о том, как
кротость, деликатность и великодушие оборачиваются гневом, яростью и мщением
при столкновении с людским злом и жестокостью. По лирической
одухотворенности и высоте нравственного чувства рассказ "Слоновья прогулка" не
менее значителен, нежели два других - "Черная молния" и "Анафема", в которых
конфликт имеет более широкий социальный смысл.


Победная, торжествующая сила человека, его ума, достоинства и воли звучит в
речах и поступках героев "Черной молнии" и "Анафемы" - лесника Гурченко,
самоотверженно сражающегося за лесные богатства с жадными помещиками, с
тупым министерством, с невежественными крестьянами, и отца Олимпия,
осмелившегося с церковного амвона провозгласить не анафему, а славу, многие
лета "болярину" Льву Толстому.
Чудак, фанатик дела и бессребреник Гурченко, возвышающийся над мещанской
трясиной, сродни горьковским целеустремленным и протестующим героям.
Недаром лейтмотивом рассказа проходит образ черной молнии из знаменитой
"Песни о буревестнике". Да и по силе обличения провинциального мещанства
"Черная молния" перекликается с окуровским циклом Горького, от второй повести
которого - "Жизнь Матвея Кожемякина" - Куприн приходил в восторг. "Читал я на
днях Кожемякина. Якши. Чок-чок якши", - писал он Горькому75.


Описание провинциального городка, его нравов и быта в "Черной молнии" не
уступает в своей беспощадности суровым краскам Бунина. "Так и живет городишко
в сонном безмолвии, в мирной неизвестности, - пишет Куприн, - без ввоза и
вывоза, без добывающей и обрабатывающей промышленности, без памятников
знаменитым согражданам, со своими шестнадцатью церквами на пять тысяч
населения, с дощатыми тротуарами, со свиньями, коровами и курами на (*97)
улице, с неизбежным пыльным бульваром на берегу извилистой несудоходной и
безрыбьей речонки Ворожи, - живет зимой заваленный снежными сугробами,
летом утопающий в грязи, весь окруженный болотистым, корявым и низкорослым
лесом". Живет городишко без гимназии, без библиотеки, без театра и без лекций. А
отсюда и нравы - времен Гоголя и Островского: большие заборы, тяжелые засовы и
злые собаки, обеды и сплетни, скука и карты, "дома каменные, а сердца железные".


Бичующая сатира Куприна становится особенно беспощадной в годы первой
мировой войны. Будучи призванным на короткое время в армию (ноябрь 1914-май
1915) и отдав в начале войны дань шовинистическим настроениям, призывая
бороться до победного конца, чтобы окончательно подавить и "обезличить"
воинственную Германию и тем самым принести миру "освобождение и смерть
войне", Куприн на военные события откликнулся лишь несколькими
публицистическими статьями и интервью. Писать художественные вещи о войне
Куприн не хотел и не мог, так как сам не побывал на фронте и не ощутил его
атмосферы. Более того, в ряде статей Куприн восставал против тех беллетристов,
которые, не испытав и не осмыслив военного быта, "становятся жалкими,
напыщенными и фальшивыми, когда берутся за батальные сюжеты"76.
Война с ее страданиями, жертвами и несправедливостями усилила сатирическую и
лирическую направленность купринского творчества. Война заставила писателя
острее и беспощаднее бичевать зло, ярче высветлять доброе, чистое, человечное.


О нравственной позиции писателя тех лет дает представление его письмо к
Батюшкову от 14 февраля 1915 года: "...война переворачивает вверх дном все
высшие человеческие понятия. Ценность человеческих жизней выражается
количеством нулей, приставленных справа к единицам. Убийство награждается.
Самые гнусные виды предательства поощряются деньгами и другими соблазнами...
Но есть и неколебимые моральные законы, тем более великие, что они (*98)
содержатся не в написанных или напечатанных буквах, а истекают из глубоких
душевных качеств как отдельных людей, так и целых армий, и еще больше - самих
наций. Это - безусловное уважение к раненым и убитым воинам... это милость к
людям, имевшим несчастье попасть в плен. Это неприкосновенность жизни и чести
мирных жителей завоеванной страны... Это - всегдашнее рыцарское отношение к
женщинам, детям, старикам и больным. Это - опущенная сабля и склоненное ружье
перед белым флагом и перед Красным Крестом"77.


В художественном творчестве военных лет Куприн и будет отстаивать, с одной
стороны, "непоколебимые моральные законы", "высшие человеческие понятия", а с
другой - восставать против усилившейся в год войны продажности,
развращенности, беззастенчивого цинизма и пошлости. В рассказах писателя 1915-
1918 годов происходит явное усиление как сатириры ("Гад", "Папаша", "Гога
Веселов", "Груня", "Канталупы" "Интервью"), так и лирики ("Фиалка", "Гоголь-
моголь", "Скворцы", "Беглецы", "Сашка и Яшка", "Гусеница").


С небывалым сарказмом обрушивается Kyприн на крупных чиновников,
бюрократов и взяточников, на распоясавшихся дельцов, на продажных газетчиков
или бездарных, но высокомерных писателей. Их фигуры лишены теперь какой-
либо просветленности. Под покровом цинизма исчезли всякие проблески
человечности, а семейные, дружеские, религиозные или какие-либо другие
"добродетели" дельцов стали лишь глубже оттенять бездонность их лицемерия и
ничтожества.
Гога Веселов, собиратель "компрометантных" писем, взяточник-миллионер
Бакулин ("Канталупы"), ничтожный Гущин ("Груня"), сумасшедший генерал
("Папаша") - все они встают зловещими призраками разваливающейся Российской
империи.


Куприн не видит тех социально-политических сил, которые могли бы оздоровить
Россию, планету и человека. Но присущий художнику глубокий демократизм и
жизнелюбие спасают его от отчаяния и безысходности. Писатель не теряет веры в
возможное торжество (*99)добра, свободы и справедливости. Он не устает
повторять: "Человек пришел в мир для безмерной свободы, творчества и счастья".
Он мечтает о будущем России, о том времени, "когда грамотная, свободная, трезвая
и по-человечески сытая Россия покроется сетью железных дорог, когда выйдут из
недр земных неисчислимые природные богатства, когда наполнятся до краев Волга
и Днепр, обводнятся сухие равнины, облесятся песчаные пустыри, утучнится тощая
почва, когда великая страна займет со спокойным достоинством то настоящее
место на земном шаре, которое ей по силе и по духу подобает"78.


Первозданной чистотой, доверчивостью, высокой поэзией и мудростью подвига
пронизаны рассказы "Фиалки", "Гоголь-моголь", "Сапсан", "Скворцы", "Беглецы",
"Сашка и Яшка", "Гусеница", "Царский писарь", "Волшебный ковер". В них снова
прорывается великое жизнелюбие художника, который в трудные годы войны и
революции слагал гимны природе, жизни, радости, творчеству, героизму и красоте.


В поисках нравственной чистоты и укрепляющей веры в торжество справедливости
Куприн обратился в эти годы к народным легендам, религиозным сказаниям и
апокрифам. В них он увидел неумирающую народную мудрость, отблески вековой
борьбы за правду. Так появляются в его творчестве "Сад пречистой девы", "Два
святителя", "Пегие лошади".


Своеобразным итогом новых исканий Куприна явилась повесть "Звезда Соломона",
первоначально называвшаяся "Каждое желание" (1917). Сам писатель дорожил
этой вещью, не раз перепечатывал ее (в 1920 году она дала название сборнику его
рассказов), дважды рекомендовал прочесть ее Куприной-Иорданской, с мнением
которой он всегда считался.
Фантастический сюжет повести и ее слишком умиротворенный герой (Иван
Степанович Цвет) смутили многих авторов статей и книг о Куприне. Повесть была
зачислена в разряд неудачных произведений, свидетельствующих об идейном
бездорожье, душевной и (*100)умственной усталости писателя, об отступлении от
реализма.


На самом деле повесть "Звезда Соломона", как и "Жидкое солнце", интересна
новой направленностью мысли художника.


Используя элементы фантастики, сталкивая маленького чиновника Цвета с чертом,
который предлагал ему исполнение любых желаний, Куприн испытывал человека

<< Пред. стр.

страница 9
(всего 11)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign