LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 8
(всего 11)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>


Наиболее сильное противоядие, укрепившее волю к жизни самого Куприна,
писатель нашел в среде балаклавских рыбаков. Хорошо известно, что Куприн
высоко ценил простых балаклавских тружеников. Как равноправный член артели,
овладевший сложной рыбачьей наукой, вместе с ними уходил Куприн в море,
гордясь их дружбой и доверием.


Чувством великой благодарности писателя к друзьям-рыбакам одухотворен
известный цикл "Листригоны". Написанные в разное время (1907-1911), очерки
составили одно целое, ибо были пронизаны единством авторской мысли и тона.


Прямо как будто и не связанные с общественными событиями и настроениями
времени, "Листригоны" на самом деле внутренне едины с ними. Они полемически
заострены против скептической, пессимистической и индивидуалистической
литературы, вселявшей в души людей эгоизм, неверие и уныние.


Композиция, жанр, название и пафос "Листригонов" подчинены одному:
противопоставить неврастеничным, издерганным, эгоистичным, праздным и
вздорным горожанам-дачникам цельные натуры мужественных рыбаков,
отдаленных потомков гомеровских листригонов (мифических великанов-
людоедов). Писатель с восхищением пишет о балаклавских рыбаках, сохранивших
тысячелетний опыт предков, (*80) сохранивших волю и мужество, простоту и
добросердечие, наивность и естественность, товарищескую спайку и преданность,
способность к риску и безоглядному веселью. Куприн воспел в "Листригонах"
именно те качества, которых так не хватало размагниченным современникам,
опустившим руки и головы в годы реакции.


Юра Паратино, Ваня Андруцаки, Коля Констанди, Саша Аригриди, Федор из
Олеиза... Куприн не изменил реальных имен героев, ибо они были достойны не
меньшей, а даже большей славы, чем, говоря словами писателя, "германский
император", "знаменитый бас", "модный писатель" или "исполнительница
цыганских романсов".


Хорошо знавший жизнь, быт, нравы и обычаи рыбаков, Куприн создал
оригинальные очерки-поэмы, в которых воедино слились морская стихия,
повседневные заботы, напряженный, вечно рискованный рыбачий промысел,
требующий воли и отваги, наивные и прекрасные легенды, мужественные
поступки, героические характеры, шутки, выдумки, своеобразный артистизм и
веселье, праздники, разгул, кутежи. Столь же разнообразен и стиль "Листригонов",
сочетающий очерковую точность, проникновенный лиризм, эпическую
величавость, юмор, иронию, сарказм и простодушную мудрость народных
преданий.


Поистине сама сверкающая многоцветная жизнь - трудная и радостная, горькая и
веселая, мрачная и светлая, зловещая и вдохновляющая - встает со страниц
"Листригонов".


Бодрое и радостное мировосприятие окрашивало и великолепные рассказы
писателя о животных. Куприна "влечет к непосредственной, природной,
инстинктивной жизни, - писал Батюшков.- Его любовь к животным известна, и
описывает он их мастерски, передавая инстинктивные ощущения животных, точно
переживал их"67.


Писателя беспокоило то, что городские люди утрачивали близость к природе, а
вместе с тем теряли (*81) цельность, естественность, простоту, силу животворных
инстинктов, выработанных тысячелетним опытом предков. В рассказе "Дух века"
Куприн писал о своих опасениях: "...все страдания людей происходят оттого, что
люди все больше и больше отдаляются от животных. Мы утеряли их натуральную
красоту, их грацию, силу и ловкость, их стойкость в борьбе с природой, живучесть.
Но хуже всего, что сознание убило в людях инстинкты"68.


Предостережения о пагубном влиянии отрыва человека от природы, от векового
наследия предков, высказывали тогда и другие художники, в том числе Иван
Бунин, у которого этот мотив получил более сложное, более развернутое и
глубокое освещение.


Наряду с "листригонами" - хранителями вековых "природных" традиций - Куприна
привлекали люди, не утратившие другую вечную ценность - любовь.


Рассказы о любви помогали писателю и "возвеличить личность", и отстоять от
поруганий величайшее из человеческих чувств. А отстаивать было насущно
необходимо, ибо как только ни издевались, ни глумились, ни попирали любовь в те
годы, прикрываясь различными высокими словами о свободе чувств, о
раскрепощении страстей, о вдохновенном экстазе эротики. Сколько циничных слов
и дешевой порнографии появилось в прозе и стихах К. Бальмонта, Ф. Сологуба, Д.
Мережковского, А. Каменского, Вяч. Иванова и др.


Надо было обладать немалой решительностью, чтобы в ту пору разгульного
цинизма написать вдохновенно о чистой, большой, настоящей любви. Куприн не
побоялся сложности задачи. Автор "Олеси" не мог остаться в стороне, когда
поруганной оказывались женщина и любовь. Он берется за перо и пишет
"Суламифь", "Леночку", "Телеграфиста", целомудренный "Гранатовый браслет",
"Яму".


Гуманистический и высоко нравственный пафос рассказов Куприна о любви не
вызывает сомнений. Смысл их истолкован в последних работах о писателе
довольно полно. Обращаясь к этим известным рас(*82) сказам, следует добавить и
акцентировать только одно. Тема любви неотделима в творчестве Куприна от
других немаловажных проблем времени: смысла жизни, пробуждения личности и
чувства собственного достоинства у простых людей.


В архиве писателя сохранилось письмо к Батюшкову, в котором Куприн
рассуждает о любви как об одной из главных животворных сил личности,
делающих человека человеком. Куприн пишет о любви как о сложном и нелегко
определимом чувстве: "Она заслуживает или гимна, или анафемы - но и то и другое
индивидуально... Для любви, - замечал писатель, - нужен особый талант, как для
музыки, живописи, скульптуры, пения, стихотворства..."69 Вдохновенное чувство
доступно только избранникам, - утверждал Куприн, имея в виду духовную
одаренность личности. Кроме того, в любви, по мнению писателя, ярче всего
проявляется индивидуальность человека.


Во всех рассказах и повестях о любви Куприн, по существу, и писал об
индивидуальном проявлении этого чувства. Человек, способный вдохновенно
любить, всегда становится у Куприна незаурядной, богатой, духовно одаренной
личностью. Таковы герои "Леночки", таков телеграфист, удивительно тонкий и
благородный человек, умеющий радоваться даже чужому счастью.


В том же ключе написана знаменитая "Суламифь", повествующая о великой любви
мудрого царя Соломона и бедной девушки. Куприна увлек сюжет библейской
"Песни песней". Он много читал, изучал специальную литературу, чтобы
воссоздать колорит эпохи.


В свое время М. Горький отрицательно отозвался о "Суламифи". В разгар реакции
пролетарскому писателю хотелось видеть произведения более актуальные и
социально значимые. Кроме того, он понимал, что особая стилистика "Песни
песней" требует более тонкого словесного рисунка. Все же, думается, оценка
Горького была излишне суровой. "Суламифь" выдержала испытание времени, до
сих пор она волнует (*83) читателя силой и чистотой любви, которая сильнее
смерти. Вместе с тем "Суламифь" не принадлежит к лучшим произведениям
писателя, налет стилизации, книжности, иногда сентиментальности чувствуется в
повести. В этом отношении Горький был прав. Воссоздание подлинного духа
"Песни песней" требовало большей тонкости. И сам автор понимал это. На
восторженные отзывы о повести он однажды ответил суровой самооценкой: "А
ведь это искусственная вещь. Написана она по книгам. Набор книжных сведений,
выписки, цитаты... Жизни в "Суламифи" нет. Это очень искусно сделанная вещь"70.


Цикл произведений 1908-1911 годов о любви завершает "Гранатовый браслет".
Любопытна творческая история повести. Еще в 1910 году Куприн писал
Батюшкову: "Это-помнишь, - печальная история маленького телеграфного
чиновника П. П. Желтикова, который был так безнадежно, трогательно и
самоотверженно влюблен в жену Любимова (Д. Н.- теперь губернатора в Вильно)".
Дальнейшую расшифровку реальных фактов и прототипов повести мы находим в
воспоминаниях Льва Любимова (сына Д. Н. Любимова). В своей книге "На
чужбине" он рассказывает, что "канву "Гранатового браслета" Куприн почерпнул
из их "семейной хроники". "Прототипами для некоторых действующих лиц
послужили члены моей семьи, в частности, для князя Василия Львовича Шеина -
мой отец, с которым Куприн был в приятельских отношениях". Прототипом
героини - княгини Веры Николаевны Шейной - была мать Любимова - Людмила
Ивановна, которая, действительно, получала анонимные письма, а затем и
гранатовый браслет от безнадежно влюбленного в нее телеграфного чиновника.
Как замечает Л. Любимов, это был "курьезный случай скорее всего
анекдотического характера"71.


Куприн использовал анекдотическую историю для создания повести о настоящей,
большой, самоотвер(*84) женной и бескорыстной любви, которая "повторяется
только один раз в тысячу лет". "Курьезный случай" Куприн озарил светом своих
представлений о любви как о великом чувстве, равном по вдохновению,
возвышенности и чистоте только большому искусству.


Во многом следуя за жизненными фактами, Куприн тем не менее придал им иное
содержание, по-своему осмыслил события, введя трагический финал. В жизни все
закончилось благополучно, самоубийства не произошло. Драматический финал,
вымышленный писателем, придавал необычайную силу и весомость чувству
Желткова. Его любовь побеждала смерть и предрассудки, она подымала над
суетным благополучием княгиню Веру Шеину, любовь звучала великой музыкой
Бетховена. Не случайно эпиграфом к повести поставлена Вторая соната Бетховена,
звуки которой звучат в финале и служат гимном чистой и самоотверженной любви.


И все же "Гранатовый браслет" не оставляет такого светлого и вдохновенного
впечатления, как "Олеся". Особую тональность повести тонко подметил К.
Паустовский, сказав о ней: "горькая прелесть "Гранатового браслета".
Действительно, "Гранатовый браслет" пронизан высокой мечтой о любви, но
одновременно в нем звучит горькая, скорбная мысль о неспособности
современников к большому настоящему чувству.
Горечь повести - и в трагической любви Желткова. Любовь победила, но она
прошла какой-то бесплотной тенью, оживая лишь в воспоминаниях и рассказах
героев.


Возможно, слишком реально-бытовая основа повести помешала авторскому
замыслу. Может быть, прототип Желткова, его натура не несли в себе той
радостно-величавой силы, которая была необходима, чтобы создать апофеоз
личности. Ведь любовь Желткова таила в себе не только вдохновение, но и
ущербность, связанную с ограниченностью самой личности телеграфного
чиновника.


Если для Олеси любовь - часть бытия, часть окружающего его многоцветного мира,
то для Желткова, наоборот, весь мир сужается до любви, в чем он признается в
предсмертном письме княгине Вере. (*85) "Случилось так, - пишет он, - что меня
не интересует в жизни ничто: ни политика, ни наука, ни философия, ни забота о
будущем счастье людей - для меня вся жизнь заключается только в Вас". Для
Желткова существует только любовь к единственной женщине. Вполне
естественно, что утрата ее становится концом его жизни. Ему больше нечем жить.
Любовь не расширила, не углубила его связи с миром. В результате трагический
финал наряду с гимном любви выражал и другую, не менее важную мысль (хотя,
возможно, сам Куприн и не сознавал ее): одной любовью жить нельзя.


В отличие от "Олеси", которая знаменовала наступавший расцвет купринского
дарования, "Гранатовый браслет" завершал период творческих удач и был
предкризисным произведением. Он создавался в состоянии душевной усталости и
надломленности, о чем свидетельствуют письма Куприна 1910 года к Батюшкову.


Куприн все еще стремился к большому полотну. Замысел "Нищих" тревожил, но не
давался. Не удовлетворяла писателя и повесть "Яма", над которой он работал с
большими перерывами в 1908-1915 гг.


"Яма", как и многие книги писателя, связана с "злобой дня". Повесть была
откликом и на серию порнографических произведений, смаковавших всяческую
извращенность и патологию, и на многочисленные дебаты о раскрепощении всех
страстей, в том числе - сексуальных, и наконец, на конкретные споры о
проституции, которые разогрелись в связи с организацией Всероссийского съезда
по борьбе с проституцией (съезд проходил в Петербурге с 22 по 27 апреля 1910
года).


Писатель-гуманист посвятил свою книгу "матерям и юношеству". Он пытался
воздействовать на незамутненное сознание и нравственность молодежи,
беспощадно поведав о том, какие низости творятся тайно и негласно.


Но повесть, задуманная широко и смело, писалась с трудом, 1-я часть увидела свет
весной 1909 года, а 2-я и 3-я - только в 1914 и 1915 годах. Творческий спад,
неразрешимость многих проблем, непро(*86)ясненность авторского взгляда - все
это сказалось в "Яме", обусловило противоречивость и художественную
незавершенность произведения.


И все-таки "Яма" - это одна из тех жгучих русских книг начала XX века, в которой
недостатки (неслаженность композиции, разностильность повествования,
излишний натурализм, невыношенность авторской мысли, словом - неотделанность
и незаконченность произведения) не умаляют, а, может быть, даже усиливают или,
по крайней мере, оттеняют ее достоинства. "Яма" встает в один ряд с такими
острыми вещами, как "Записки врача" Вересаева, "Красный смех" или "Рассказ о
семи повешенных" Л. Андреева, "Деревня" и "Ночной разговор" Бунина - с теми
книгами начала века, которые, несмотря на разного рода художественные
просчеты, с особой силой аккумулировали нервный ритм эпохи, будоражили умы,
приковывая внимание к самым больным, самым мрачным и трудно разрешимым
проблемам.


"Яма" вызвала много шума при своем появлении. Оценивали ее полярно: одни -
восторженно, другие - холодно, критически. Да и сейчас еще не сложилось
окончательное мнение об этой повести.


"Проституция - это еще более страшное явление, чем война, мор..."72, - говорил
Куприн. Вступая в единоборство с этим злом буржуазного мира, писатель понимал
трудность, необъятность и запутанность избранной темы, подвластной, может
быть, только гению, о чем не раз говорил художник в интервью, в письмах и в
самой повести устами Платонова. Вряд ли поэтому до конца правы те
исследователи, которые упорно пишут об идейной узости, об ограниченности
социально-политических воззрений Куприна, не сумевшего якобы найти
правильного объяснения и разрешения одного из самых страшных пороков
современной ему цивилизации. Думается, стоит воздать должное мужеству
писателя, который, ощущая непосильность задачи, все же взялся за перо и
отважился рассказать о самом грязном и унизительном в истории человечества - о
публичных домах, о ночных притонах, о нравах и быте проституток.


(*87)Великая скорбь о попранных, искалеченных человеческих жизнях и не менее
великая ненависть к изолгавшемуся человечеству, погрязшему в жадности,
трусости, порочности, рабстве, лености и притворстве, одухотворяют книгу. "Яма"
вобрала в себя многое из неосуществленного романа "Нищие". В повести слышны
отзвуки размышлений Куприна о заблудившемся человечестве, о нищенстве
людских помыслов, поступков и идеалов. "Да, вот оно, настоящее слово:
человеческое нищенство!" - восклицает Платонов, иронизируя над громкими и
пышными словами, которыми люди прикрывают свое убожество: "Алтарь
отечества, христианское сострадание к ближнему, прогресс, священный долг,
священная собственность, святая любовь".


Книга насыщена, и даже несколько перенасыщена сложными социально-
философскими проблемами века. Куприн говорит и о социальном неравенстве, и о
невежестве, и о повсеместной испорченности, о порочности нравов самых разных
слоев населения. Посетителями домов терпимости оказываются все: от столпов
общества до солдат, парикмахеров и студентов. Куприн пишет о запутанности
человеческих отношений, а главное - о сложности человеческой натуры,
человеческих характеров, человеческих инстинктов. Он затрагивает вопрос о
взаимоотношениях интеллигенции и народа, развенчивает облегченные, то
либерально-филантропические, то наивно-книжные представления о жизни. В
книге идет речь об анархизме и социализме, о революции и погромах, о русском
характере, об искусстве и его влиянии на людей, о системе образования и
воспитания.
Трудные вопросы пульсируют в повести не сами по себе. Все они так или иначе
связаны с основной темой книги. Вопрос о проституции писатель не отделяет от
многих других - труднейших и нелегко разрешимых. Не случайно исчезновение
проституции Куприн связывает с полным освобождением человечества от рабства,
деспотизма и невежества.


Повесть о домах терпимости выросла в жгучую книгу о социальных, моральных и
психологических тупиках современности. Именно так воспринял и высоко оценил
книгу Ромен Роллан, почувствовавший (*88)в ее лучших страницах то, что было
свойственно всей Европе - этой громадной яме "накануне катастрофы"73.


Куприн нашел в "Яме" верный тон и свой угол зрения, позволивший писателю в
будничных нравах, поступках и бытовых, казалось бы, драмах проституток увидеть
отражение запутанных противоречий буржуазного общества в целом. Спокойно,
без надрыва и "громких слов", без воплей "суетливых душ" повествует он о
повседневной, привычной атмосфере ночных заведений. В декларациях Платонова
писатель полемически заостряет и защищает избранный художественный метод.
Куприн выступает против громких, но абстрактных фраз "о торговле женским
мясом, о белых рабынях, о проституции, как о разъедающей язве больших
городов". Но ведь "криком никого не испугаешь и не проймешь", - замечает
Платонов. Художник идет другим, чеховским путем, останавливаясь на более
страшном - будничном, привычном, каждодневном. "Страшнее всяких страшных
слов, в сто раз страшнее, какой-нибудь этакий маленький прозаический штришок, -
говорит писатель устами Платонова, - ужасны будничные, привычные мелочи, эти
деловые, дневные, коммерческие расчеты... В этих незаметных пустяках
совершенно растворяются такие чувства, как обида, унижение, стыд. Остается
сухая профессия, контракт, договор, почти что честная торговлишка, ни хуже, ни
лучше какой-нибудь бакалейной торговли". И на таких правдивых, достоверных и
жутких в своей оголенности мелочах Куприн и строит повесть, воссоздавая жизнь
ночных заведений "во всей ее чудовищной простоте и будничной деловитости".


Оказывается, под красным фонарем действуют обычные законы "мещанских
будней", торжествуют мещанские нравы. Деловито ведет разговор за чашкой кофе
Анна Марковна (хозяйка двухрублевого заведения) с околоточным Кербешем,
недавно задушившим свою богатую жену-старуху. Заключив сделку, они тут же
сетуют на падение нравов, на неуважение родителей. Так же буднично тянется день
у (*89) самих обитательниц заведения, которые не знают, чем себя занять,
"бесцельно слоняются из комнаты в комнату... лениво раскладывают гаданье на
картах, лениво перебраниваются и с томительным раздражением ожидают вечера".
Обычны и многие другие проявления человеческих чувств: ссоры и привязанности,
соперничество и взаимопомощь. Именно этот спокойно-объективный тон
повествования то ли врача-аналитика, то ли ученого-исследователя, одинаково
внимательного к разного рода фактам - как необычным, так и заурядным, позволил
Куприну "правильно осветить жизнь проституток"74 - "без предубеждения, без
громких фраз, без овечьей жалости".


Хотя Куприн и говорил в связи с "Ямой": "... в учители жизни я не гожусь", не
следует слишком доверять скромному и взыскательному художнику. Писатель не
просто рассказывает о жизни публичных домов, одновременно он пытается найти
объяснение событиям, поступкам, характерам, переживаниям людей. Другое дело,
что объяснения эти, каждый раз конкретные, то социальные, то исторические, то
психологические и биологические, не сводились к одному знаменателю и не
приводили к какому-то облегченному рецепту борьбы со злом. Так, трагически
кончается добрая, но наивная попытка Лихонина "спасти" хоть одну падшую душу.
Весь эксперимент со спасением, обучением и перевоспитанием Любки
понадобился Куприну не для "разоблачения" "фальшивого гуманиста" Лихонина.
Причины неудавшегося эксперимента писатель видит в сложности человеческой
натуры, не так-то легко подчиняющейся заранее принятым решениям. Голос
эмоций, инстинктов, затаенных вековых страстей зачастую оказывается сильнее
рассудка. Именно об этом заставляет думать читателя Куприн, раскрывая
отношения Любки с обучающими ее студентами. Да и другие многочисленные
сцены и эпизоды "Ямы" построены на выявлении непоследовательности
человеческих поступков, совершаемых вопреки благоразумию по воле затаенных
инстинктов, "темных закоулков души". С легкостью рушатся, например,
добродетельные доводы приват-доцента (*90) Ярченко, отговаривающего
студентов от посещения ночного притона.
Неожиданный оборот принимают не только добродетельные намерения. Под
давлением тех же непроясненных, непознанных страстей и эмоций
видоизменяются и злые намерения людей. Пример тому - поведение гордой и злой
Жени, решившей мстить всем: молодым и старым, невинным и негодяям. Но порыв
неизбывной и справедливой, казалось бы, ненависти и мести иссяк у нее
неожиданно при встрече с Колей Гладышевым, когда в душе ее снова пробудилась
жалость.


Куприн, как и его герой Платонов, в растерянности останавливается перед
безднами души человеческой, но он заставляет думать об этом, настойчиво искать
ответов, распутывать клубок противоречии. Писатель неоднократно обращает
внимание на сложные, нелегко объяснимые поступки и характеры. Такова
эгоистическая натура Анны Марковны, торгующей девицами и всячески
оберегающей от тлетворного влияния свою дочь Берточку. Таков швейцар Симеон
- "вышибала в публичном доме, зверь, почти наверно - убийца", который обирает и
бьет проституток и одновременно - необычайно религиозен, набожен, со слезами
на глазах поет "последнее целование". Такова, наконец" и Тамара - совсем
необычное существо среди проституток: образована, умна, знает два иностранных
языка, а живет во власти стихийных эмоций: из монастыря тянет ее в кафешантан,
из публичного дома - в цирк, в театр, в кордебалет, а больше всего влечет ее
воровское дело. Так в "Яме" Куприн пытался показать, что борьба с проституцией
упирается во всечеловеческие вопросы, связанные с изменением не только всей
социальной структуры общества, но и человеческой природы, таящей в себе
нераспознанные тысячелетние инстинкты.


"Яма" создавалась в период наступившего творческого распутья. Годы
вдохновенного подъема сменились полосой разочарований и неудач.


Ссылки

<< Пред. стр.

страница 8
(всего 11)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign