LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 5
(всего 11)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Внимание к простому, обыкновенному человеку было требованием новой эпохи,
которую В. И. Ленин метко назвал эпохой "движения самих масс"38.


От поведения, умонастроения и сознания миллионов зависела судьба России и
человечества. Познать душу и психику простого человека, его возможности, его
достоинства и недостатки стало насущной задачек демократического искусства.
Исследованию жизни миллионов отдали свое перо Л. Толстой и Чехов, (*47)
Короленко и Мамин-Сибиряк, М. Горький и Серафимович, Вересаев и Л. Андреев,
Бунин и Куприн.


В стане символистов возмущались засильем "мелкого человека" в горьковских
сборниках "Знание". Но то, что казалось кощунственным символистам, было
открытием и завоеванием реалистического искусства конца XIX-начала XX века.


Проблема изменения народного бытия и народного самосознания, изменения судеб
миллионов - центральная проблема "Поединка". Это и делает книгу Куприна
социально острой, отвечающей запросам времени.


Буквально на первой странице "Поединка" появляется фигура самого забитого
солдата Хлебникова. Немного строк посвящает ему автор. Но Хлебников встает в
один ряд с центральным персонажем повести - подпоручиком Ромашовым, не
уступая ему по силе и емкости обобщения. В судьбе и облике Хлебникова
отразились страдания и унижения многомиллионного русского крестьянства.
Куприн заставлял думать о тех простых людях, которые все еще были "обезличены
и придавлены собственным невежеством, общим рабством, начальническим
равнодушием, произволом и насилием".
В русской литературе XX века вряд ли найдется фигура, равная Хлебникову, столь
смело выдвинутая на авансцену эпического повествования. Рядом с ним можно
поставить лишь образ Серого из "Деревни" Бунина, самого нищего мужика
Дурновки, судьба которого так же сплетена с судьбами главных героев повести.


Выбор Хлебникова одним из центральных персонажей - не просчет, не дань
отвлеченному гуманизму39, а, наоборот, - несомненная удача писателя. Вопрос,
возникший в сознании Ромашова, "кто же наконец устроит судьбу забитого
Хлебникова, накормит, выучит и скажет ему: "Дай мне твою руку, брат", - звучал
весьма актуально в канун революции 1905 года. Беседу Ромашова с Хлебниковым -
эту кульминационную сцену повести - высоко оценил М. Горь(*48)кий40, а позднее
К. Паустовский, писавший, что она "принадлежит к одной из лучших сцен в
русской литературе"41.


Весьма показательно, что в "Поединке" речь шла не просто об улучшении жизни
униженных и оскорбленных. Речь шла о пробуждении их самосознания, о
пробуждении чувства собственного достоинства в угнетенном человеке. Второй
центральной проблемой повести и является проблема личности и перспектив ее
развития в стране, отягощенной долгим рабством и невежеством.


Главное обвинение, выдвинутое писателем против царизма, - это созданная им
галерея искалеченных жизней, изуродованных людей, в каждом из которых убит,
погребен человек. Долго неудававшийся финал "Поединка", отнявший так много
душевных сил Куприна, прекрасно завершил книгу. Бессмысленное убийство
Ромашова вылилось в конце концов в бескомпромиссный приговор армии,
государству, обществу, где так легко и бесследно гибли люди.


Однако "Поединок" не был простым обвинительным актом. Ни одно подлинное
произведение искусства не живет в веках лишь силой "разоблачения" и
"обличения". Высота идеалов сообщает искусству непреходящую ценность,
одухотворяет книги, делая анализ современности глубинным, действенным и
целеустремленным.
Не случайно сегодня, спустя более полувека, когда от самодержавия и царской
военщины остались одни воспоминания, повесть по-прежнему волнует читателя,
заставляя размышлять не только о диких порядках и нравах ушедшего времени.


"Поединок" потому и стал вершинным произведением Куприна, что гневная
критика самодержавия и армейской жизни сочеталась в повести с
гуманистическими идеалами писателя, с выяснением путей развития личности.
Безотрадные, казалось бы, картины "Поединка" овеяны дыханием свободы и
красоты, (*49) устремленностью автора в то прекрасное далеко, когда люди будут
"подобны богам".


Без преувеличения можно сказать, что нравственный пафос повести созвучен
горьковской поэме "Человек" с ее крылатым девизом: "Хочу, чтоб каждый из
людей стал Человеком". На появление поэмы Куприн радостно откликнулся еще в
1904 году. "Если увидите Алексея Максимовича, - писал он Пятницкому, -
передайте ему мой поклон и читательский восторг по поводу "Человека"42.


"Поединок" автор посвятил М. Горькому и после выхода книги писал ему: "...я
могу сказать, что все смелое и буйное в моей повести принадлежит Вам. Если бы
Вы знали, как многому я научился от Вас и как я признателен Вам за это"43.


Мысль о воспитании личности в каждом из людей окрыляет "Поединок", лежит в
основе авторской позиции, определяя всю структуру повести: расстановку
действующих лиц, принципы изображения человеческих характеров, обрисовку и
освещение массовых сцен.


В безоглядной защите рядового человека, в утверждении его прав на свободу
мысли, чувств и деяний Куприн шел своим, непроторенным, трудным путем. Он
брал самый неблагодарный, самый "испорченный", искалеченный "людской
массив" и в нем искал проблески света, неугасшие искры человечности, крупицы
загубленных, нереализованных дарований и способностей.


На первый взгляд, персонажи "Поединка", как сукно солдатских шинелей, все на
одно лицо. Одни - забитые и подавленные, другие - циничные, жестокие,
развращенные. Писатель не жалел суровых красок в изображении вековой тупости,
дикости, пошлости и разнузданности, усугубляемых армейской службой. Однако,
не веря во врожденную и неискоренимую испорченность человека, о чем немало
твердили в те годы декадентские философы, публицисты и художники, автор
"Поединка" извращен(*50) ность нравов, характеров и чувств подает как
трагическую неизбежность, порожденную социальным гнетом.


Куприн не без горечи пишет о том, как еще слабы и незащищены люди - их сердце,
воля и разум. Отсутствие высокой, разумной цели существования,
непросветленность сознания, неустойчивость психики - вот что наряду с
социальным гнетом обезличивает людей, делает их злыми, тупыми,
равнодушными.


Не раз звучит в "Поединке" мысль о том, что человек до примитивности дико
спасается от отчаяния бесцельного и убогого существования. В нескольких словах
Куприн дает понять, например, трагедию капитана Сливы, одинокого,
огрубевшего, никем не любимого человека, "у которого во всем мире остались
только две привязанности: строевая красота своей роты и тихое, уединенное
ежедневное пьянство по вечерам..." Капитан Слива - не исключение. "Все, что есть
талантливого, способного, - спивается", - говорит Назанский, подводя итоги своим
наблюдениям над жизнью армейских офицеров. Карты, вино, кутежи, интрижки,
распутство, жестокость, мелкое честолюбие, показное бахвальство и цинизм - вот
далеко неполный перечень тех примитивных средств, к которым прибегают люди,
чтобы "уйти куда-нибудь, спрятаться от тяжелой и непонятной бессмыслицы
военной службы". Постепенно люди теряют человеческий облик, "делаются
низменными, трусливыми, злыми, глупыми зверюшками".


Так погибает человек в армии. Но пафос Куприна тот же: как бы ни погибал
человек, надо воскресить человека. Поэтому мало найдется лиц в "Поединке",
лишенных авторского ореола, авторского сочувствия и даже любования
нереализованными, но все-таки просвечивающими способностями. Писатель
заставляет нас увидеть в забитых солдатах трудолюбивых крестьян со здоровым
умом и способностью "наблюдать и обдумывать простые и ясные явления
деревенского обихода..."
Художник всматривается в самые глубины человеческой натуры и подмечает в
людях те драгоценные черточки, которые предстоит еще взрастить, очеловечить,
очистить от накипи дурных наслоений.


(*51) Эту особенность художественного метода Куприна чутко отметил Ф.
Батюшков: "Реалист по письму, он и изображает людей в реальных очертаниях, в
чередовании света и теней, настаивая на том, что нет ни абсолютно хороших, ни
абсолютно дурных людей, что самые разнообразные свойства умещаются в одном
и том же человеке, и что жизнь станет прекрасной, когда человек будет свободен от
всяких предрассудков и предубеждений, будет сильным и независимым, научится
подчинять себе условия жизни, станет сам создавать свой быт"44.


Почти все персонажи "Поединка" нарисованы таким образом. Куприн видит
забитость, жестокость, пошлость, духовное убожество героев и вместе с тем
высветляет в каждом что-то свое, индивидуальное, драгоценное, противостоящее
всеобщей обезличенности и казенщине. Жизнерадостностью, чуткостью отличается
Веткин. Душевной щедростью, добротой, направленной, к сожалению, больше на
зверей, чем на людей, привлекает Рафальский. И даже наиболее жестокий Бек-
Агамалов выглядит иногда красивым человеком: он безупречно владеет своим
телом, с блеском гарцует на коне, играет своей силой и ловкостью. Ярким
своеобразием характеров отмечены и такие герои, как поручик Лбов, полковник
Шульгович, капитан Стельковский, корпусной командир, не говоря уже о главных
персонажах - Шурочке Николаевой, Ромашове и Назанском.


На "чередовании света и теней" построены не только человеческие характеры. Вся
композиция, структура глав, изображение армейских порядков и массовых сцен
также пронизаны контрастным соотношением грязи, цинизма, невежества,
удушающей пошлости и порабощения личности с проблесками добра, чистоты,
высоких помыслов. Убедительным примером тому могут служить 2, 5, 15, 16, 18 и
19-я главы, где сквозь все более сгущающийся мрак, отчаяние и низость
неожиданно блеснет высокое и прекрасное, подобно мгновенному сверканию
молнии на грозовом небе.
(*52) Так, во время подготовки к смотру (15-я глава) на фоне всеобщего
безобразного, нечеловеческого отношения к солдатам (мордобои, трепка нервов,
изнурительно бестолковая муштра) каким-то на удивление ясным и светлым
исключением выглядит 5-я рота капитана Стельковского. "Того, чего достигали в
других ротах посредством битья, наказании, оранья и суматохи в неделю, он
спокойно добивался в один день",- говорит Куприн о капитане Стельковском,
которого солдаты "любили воистину: пример, может быть, единственный во всей
русской армии".


Глава 18-я, повествующая об эпидемии "повального, безобразного кутежа", об
угарном пьянстве и дебоше в собрании, на вокзале и у Шлейферши, внезапно
завершается очистительной бурей. Неожиданно смелым и сильным встает
Ромашов, а буйный и дикий Бек-Агамалов оказывается столь же неожиданно
тонким и деликатным. Удивительный художественный такт и меру соблюдает
Куприн, выявляя человеческое в людях. Резкие и беспощадные краски,
многочисленные суровые детали косного быта сменяются импрессионистически
тонкой, размытой акварелью. Нарисовав, например, с неприкрытой правдивостью
разгул "стихийного, припадочного" мятежа, писатель выводит нас из угарного
притона Шлейферши на "чистый, нежный воздух майской ночи". И в лад с
весенней ночью встают очистившиеся от скверны взаимоотношения Ромашова и
Бек-Агамалова, о которых упомянуто предельно скупо: "...когда они уже сидели
рядом... Бек-Агамалов ощупью нашел его руку и крепко, больно и долго жал ее.
Больше между ними ничего не было сказано".


Кульминацией неприглядных, отвратительных армейских нравов становится 19-я
глава. Не случайно именно здесь появляется образ "мертвецкой", где два
обезумевших человека пьют "под стук телеги", "под свет луны", под вой собаки,
где все окрашено "нестерпимым ужасом смерти и сумасшествия". Но даже в этот
момент предельного мрака и "пьяного безумия" Куприн заставляет звучать
"гармонично-печальные звуки церковного напева". Не все, видно, погибло в людях,
если они способны еще вдохновиться музыкой, способны передать и почувствовать
гармонию (*53) звуков. Надо было обладать поистине неиссякаемым доверием к
человеку, чтобы сквозь пьяный угар и одичание передать одухотворяющую и
очищающую силу искусства.
Мало найдется сцен в русской литературе, где бы так тонко сочеталось самое
низменное и высокое, "...и вот в загаженной, заплеванной, прокуренной столовой
понеслись чистые ясные аккорды панихиды Иоанна Дамаскина, проникнутые такой
горячей, такой чувственной печалью, такой страстной тоской по уходящей
жизни..." Уже в одной этой фразе выявляется художественное видение писателя:
умение заметить прекрасное среди грязи, мрака и невежества.


Та же позиция художника диктовала и выбор центральных персонажей. Куприн
выдвигает на первый план повести тех, которые не успокоились, не смирились, а
сохранили активность, волевую устремленность, способность противостоять
застойному быту и пошлости. Именно эти качества возвышают над окружающей
средой Шурочку Николаеву, Ромашова и Назанского.


При всей эгоистичности и мелкости натуры Шурочка Николаева привлекает силой
воли, целеустремленностью, настойчивостью в осуществлении намеченных планов.
Может быть, потому так и тянется к ней Ромашов, потому любил ее Назанский, что
в ней есть то здоровое, жизнедеятельное и волевое начало, которого так не хватало
обоим друзьям.


Естественно, Куприн не оправдывает героиню и не сочувствует тем конкретным
целям, во имя которых Шурочка предает Ромашова. Эгоистически самолюбивые
натуры никогда не вызывали симпатии писателя. Но Куприн всегда по крупицам
собирал и эстетически возвышал те качества, которые были необходимы русскому
человеку. Любое проявление мужества, непримиренности, страстной
целеустремленности - все, что пробуждало и укрепляло активность и
самостоятельность личности, - привлекало писателя, заставляло браться за перо.


Куприн, как и Чехов, хорошо понимал, какие огромные усилия потребуются от
личности для освобождения от укоренившихся рабских привычек, рабской
психологии и манеры мышления.


(*54) Недаром именно Ромашов стал центральным лицом "Поединка" и любимым
героем Куприна. Ничем не примечательный, обыкновенный молодой человек,
искалеченный к тому же казенным образованием и беспорядочным чтением плохих
романов, Ромашов сохраняет в себе ту первозданную чистоту натуры, которая
сперва инстинктивно, а затем с помощью проснувшегося разума заставляет юношу
выйти на поединок с рабством, пошлостью и самодержавными устоями. Вот
почему Куприн мог сказать о Ромашове: "Он мой двойник".


Самое главное, что выделяет Ромашова из всех героев повести,- его незастылость,
незакоренелость, способность к саморазвитию, к дальнейшему формированию и
росту. Слабость и рыхлость натуры Ромашова в конце концов оборачиваются
сильной стороной, ибо из него, оказывается, еще можно вылепить человека.


На примере Ромашова Куприн, по существу, решал вопрос о судьбах, призвании,
жизненном долге сотен и тысяч молодых людей России. Многое из пережитого,
перечувствованного и передуманного Ромашовым было характерно для юности тех
лет. Романтическая восторженность, наивно-книжное восприятие мира,
шаблонность мысли, болезненное самолюбие, честолюбивые мечты и почти
детская отрешенность от суровой прозы бытия - вот тот багаж, с которым вступала
в жизнь немалая часть молодежи.


Неподготовленные к самостоятельной деятельности, напичканные с детства
уродливыми представлениями, "что самое главное в жизни - это служить и быть
сытым и хорошо одетым", юноши либо погибали под гнетом обстоятельств, либо с
великими муками заново учились жить, освобождаясь от рабской психологии,
обретая постепенно чувство собственного достоинства.


В трудном процессе "созревания души" Ромашова Куприн немало внимания
уделяет именно пробуждению его личности. Писателя не пугает излишняя
сосредоточенность героя на своем "я", ибо через сознание своей личности он
придет к уважению и даже защите других людей, забитых Хлебниковых. Так
проблемы личности, гуманизма и демократизма сливаются у Куприна воедино.


(*55) Более того, следя за ростом, движением сознания Ромашова, писатель
поэтизирует могущество человеческой мысли. Проснувшаяся мысль вывела
Ромашова из тупика однообразия. "Раньше он не смел и подозревать, - замечает
Куприн, - какие радости, какая мощь и какой глубокий интерес скрываются в такой
простой, обыкновенной вещи, как человеческая мысль".


Из романтически настроенного, мечтательного юноши Ромашов превращается на
глазах читателя человека, в думающего, самостоятельно размышляющего над
главными вопросами времени - о судьбе Хлебниковых, о долге интеллигенции, о
пагубности существующих порядков и нравов, о призвании и назначении человека.
Куприн приводит своего героя к постижению истинных ценностей жизни: "И все
ясней и ясней становилась для него мысль, что существуют только три гордых
призвания человека: наука, искусство и свободный физический труд".


Но заставив прозреть Ромашова, художник не нашел тех конкретных путей, какими
юноша мог бы двигаться дальше и осуществить найденный идеал. Разведка
будущего только начиналась. И как ни мучился Куприн, работая над финалом
книги, другого убедительного конца он не нашел45.


Духовные искания и размышления Ромашова дополнены в повести философскими
монологами Назанского. Ромашову, едва научившемуся мыслить, было еще не под
силу столь страстно и вдохновенно думать о настоящем и будущем. Назанский -
натура более темпераментная и талантливая, человек более образованный и
неуемный - был нужен Куприну, чтобы публицистически заострить и обнажить
главные проблемы эпохи.


Известно, что сам писатель не был доволен фигурой Назанского. В беседе с
журналистом В. Регининым он заметил: "...некоторые мои любимые мысли в устах
героев романа звучат, как граммофон (эта (*56) ошибка была сделана мной,
например, с Назанским в "Поединке"), и я стремлюсь теперь истребить это"46.


Действительно, в социально-философских монологах Назанского отразились
взгляды Куприна. Но нельзя рассматривать Назанского лишь как резонера, как
рупор писательских идей. Нельзя вырывать его монологи из общей идейно-
художественной системы повести и видеть в них какую-то сложившуюся систему
философских воззрений, социально-этическую концепцию развития личности.
В повести все обстоит сложнее. Не случайно Назанский изображен алкоголиком.
Безусловно талантливый человек, он не выдержал поединка с жизнью и осудил
себя на добровольное одиночество, озаряемое вспышками разума в моменты
опьянения. Куприн не делает Назанского теоретиком. Наоборот, писатель часто
подчеркивает, что мысль его путается, что он противоречит сам себе, а озарение и
просветление сменяются пьяным бредом.


И все-таки именно Назанский произносит наиболее яркие речи. Состояние безумия
и бреда позволяло ему безоглядно высказывать наболевшие мысли, резко
критиковать сущее, мечтать о свободе человеческого духа. Монологи Назанского
придавали "Поединку" эмоционально-публицистическую накаленность,
будоражили мысль читателя, звучали призывом к свободе. Недаром именно с
чтением этих монологов выступал Куприн в революционные дни 1905 года.


Противоречивость и крайность суждений Назанского не снижали, а, может быть,
даже усугубляли их воздействие на публику. Ведь прямая нравоучительная
проповедь в искусстве зачастую отталкивает читателя, оставляет равнодушным,
лишая его самостоятельности поиска, радости открытия истины, работы сознания и
чувств.


Накаленная атмосфера начала века вообще не терпела однолинейной рассудочной
мысли. Она врывалась в книги разбушевавшейся стихией, бескомпромиссной
жаждой свободы, воли, простора, света. Даже (*57) отточено академичный Бунин,
и тот в канун 1905 года писал:




Я жду веселых звуков топора,
Жду разрушенья дерзостной работы,
Могучих рук и смелых голосов!
Я жду, чтобы жизнь, пусть даже в грубой силе,
Вновь расцвела из праха на могиле...47


Куприн же с его неукротимым темпераментом отвечал на запросы века еще более
дерзостными речами Назанского. Не безошибочность суждения, а раскаленность
мысли, гневное неприятие современности, "духовного чудовища",
олицетворяющего всякое насилие ("Кто ни пройдет мимо него, оно его сейчас в
морду, сейчас в морду"), и страстная устремленность в будущее - вот что
привлекало в речах доморощенного философа.


Назанский произносит гимн во имя прекрасного и свободного человека, гимн,
который и сегодня способен зажечь сердца. А в канун революции 1905 года, когда
в России личность только пробуждалась, апофеоз человека был особенно полезен
нации, отравленной наследием крепостничества.


Пафос защиты личности, которым проникнут "Поединок", наивысшего накала
достигает в монологах Назанского. Вместе с тем в речах героя порой слышны
отголоски ницшеанства. Проповедь абсолютной свободы человека принимает
оттенок анархического индивидуализма. Назанский отвергает христианское
милосердие, "любовь к ближнему", идею самопожертвования и произносит, на
первый взгляд, кощунственные слова: "...любовь к человечеству выгорела и
вычадилась из человеческих сердец. На смену ей идет новая, божественная вера...
Это любовь к себе, к своему прекрасному телу, к своему всесильному уму, к
бесконечному богатству своих чувств... Вы - царь мира, его гордость и украшение...
Делайте, что хотите. Берите все, что вам нравится".


Может показаться, что Назанский выступает апологетом "сверхчеловека", крайнего
индивидуализма.


(*58) Многие исследователи именно так истолковывали речи Назанского, видя в
них "ницшеанский аморализм", "культ эгоизма", "упоение собственным "я"48. Но
сам писатель предостерегал от такого однолинейного понимания высказывании

<< Пред. стр.

страница 5
(всего 11)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign