LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 10
(всего 11)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

великими соблазнами всемогущей власти, богатства и славы. И тот факт, что
чиновник Цвет отвергает услуги черта, не столько служит поэтизации "малых дел"
и покоя, сколько компрометирует, низвергает живучие людские стремления к
славе, богатству и власти.


Писатель не случайно вводит в повесть развернутый разговор о "всевластности
денег". Он заставляет друзей и знакомых Цвета высказаться о том, как бы они
жили, обладая большим состоянием. Затаенные мечты и помыслы людей
оказываются безотрадными: "Мечтали вслух о вине, картах, вкусной еде, о
роскошной бархатной мебели, о далеких путешествиях в экзотические страны, о
шикарных костюмах и перстнях, о собственных лошадях и громадных собаках, о
великосветской жизни в обществе графов и баронов, о театре и цирке, об интрижке
со знаменитой певицей или укротительницей зверей, о сладком ничегонеделании с
возможностью спать сколько угодно часов в сутки, о лакеях во фраках и, главное, о
женщинах..." По словам чиновника Световидова, у всех присутствующих на
банкете обнаружились "идеалы свиней, павианов, людоедов и беглых
каторжников". Только один "ангелоподобный" Цвет пожелал земного рая в
большом саду с прекрасными цветами, ручными животными и миролюбивыми
людьми, которые бы жили "в простоте, дружбе и веселости..."


Итак, на первый план в повести выдвинута проблема идеала, человеческих
представлений о счастье. Если раньше Куприн ратовал за безмерное развитие
личности, за раскрепощение ее от всяких запретов и догм, то теперь, как бы
ужаснувшись мелочности людей, "человеческой душевной грязи, в которой
копошились ложь, обман, предательство, продажность, ненависть, зависть,
беспредельная жадность и трусость", (*101)писатель задумался о содержании, мере
и границах человеческих желаний. Не состоит ли заблуждение современного
человечества, погрязшего в войнах и насилии, в безмерности требований, в
неумении ограничить свои запросы, соотнести их с условиями жизни миллионов, в
отсутствии высоких, но реально достижимых идеалов - вот философско-этические
вопросы, которые пульсируют в повести.


Однако в "Звезде Соломона", как и в предыдущей повести "Жидкое солнце",
писателю не удалось до конца реализовать свой замысел. Не удалось, видимо,
потому, что сам автор не обрел тех высоких и реальных идеалов, которые могли бы
могущественно и всевластно противостоять отвергнутым соблазнам. Рассуждения
Световидова о маленькой, но возвышенной точке, о возможности сделать жизнь
"прекрасной при самых маленьких условиях" звучат абстрактно и неубедительно.
Да и сам "ангелоподобный" Цвет, простодушный и милый, но без больших
дерзаний, без сжигающих душу страстей, без великих устремлений, проходит
бесплотной тенью, не становится тем героем, в котором воплотились купринские
представления о человеке. Умиление, которое он вызывает, постоянно
корректируется мягкой, чуть заметной, авторской иронией. Очевидно, сам Куприн
понимал, что в канареечном существовании Цвета, в его ограниченных желаниях
таилась опасность мещанской самоуспокоенности.


Дальнейшие бурные события 1917-1919 годов прервали затянувшиеся поиски
новых нравственных истин, повернули писателя вновь к конкретным фактам
современности.


Куприн восторженно встретил падение царского режима в дни Февральской
революции. Проснулся его темперамент газетчика и публициста. Он выступает со
статьями в эсеровских и либеральных газетах "Свободная Россия", "Вольность",
"Петроградский листок", не всегда отчетливо представляя их политическую
позицию.
Нечеткость социально-политических взглядов писателя сказалась и в годы
Великого Октября.


В статьях, написанных в 1918 году, он то восхищается идеями большевиков, их
целеустремленностью, (*102) энергией, самоотверженностью, высоко отзывается о
В. И. Ленине и В. Володарском, то пишет о несвоевременности, непрактичности
деяний большевиков в отсталой России.


Из всех купринских выступлений особенно примечателен его замысел газеты для
издания79
деревни "Земля". Подробно разработанные план и программа
свидетельствуют о широте мысли писателя, о его озабоченности судьбами народа,
повышением материального и культурного уровня деревни.


Куприн собирался освещать в газете многие проблемы народной жизни. Он считал,
что нужно писать о слиянии интересов города и деревни, о развитии народного
хозяйства, о материальном благосостоянии и просвещении населения, об охране
здоровья, об эстетических вкусах и т. п. Со знанием дела писатель ставил вопрос о
мерах поднятия сельского хозяйства России: о механизации, электрификации,
культурной обработке земли, осушении болот, охране лесов, о борьбе с засухой, о
поощрении ремесел и развитии промыслов.


За разрешением на издание газеты Куприн при содействии Горького обратился к В.
И. Ленину. Встреча Куприна с Лениным состоялась 26 декабря 1918 года. Вождь
революции сразу одобрил идею. "Такую газету издавать стоит", - сказал Ленин80.
Однако этому замыслу писателя не суждено было осуществиться.


Активное участие Куприн принимал в литературно-общественной работе Союза
деятелей художественной литературы и в горьковском издательстве "Всемирная
литература", для которого перевел "Дон Карлоса" Шиллера и написал предисловие
к собранию сочинений А. Дюма. Выступал Куприн в те годы с чтением лекций и
своих произведений.


Увлеченный общественно-публицистической деятельностью, Куприн создал
немного художественных произведений. В 1917-1919 годах он написал всего
несколько рассказов. Лучшие из них - "Сашка и Яшка", "Гусеница", "Царский
писарь", "Волшебный ковер" - (*103) тематически связаны с предшествующим
творчеством писателя. Стоит выделить только рассказ "Гусеница", в котором
Куприн, обратившись к севастопольским событиям 1905 года, поэтизирует
женщин-революционерок, их высокую одухотворенность, истинно человеческую и
прекрасную самоотверженность и убежденность.


Рядом с "Гусеницей" диссонансом звучали проникнутые скептицизмом рассказы о
текущих революционных событиях ("Гатчинский призрак", "Открытие", "Старость
мира").


Противоречивость и неустойчивость позиции Куприна обернулась трагическими
последствиями. Один из самых демократически настроенных писателей,
вступавший в поединок с самодержавием, царской военщиной и тиранией, осенью
1919 года оказался в стане врагов, а затем - и в эмиграции.




СЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ НА ЧУЖБИНЕ
В октябре 1919 года армия Юденича захватила Гатчину, где в то время жил
писатель. Через две недели, после поражения под Пулковым, белогвардейские
войска уже беспорядочно отступали. Эти две недели оказались роковыми для
Куприна. Выступая против террора и зверств белогвардейцев (его усилиями,
например, был предотвращен еврейский погром в Гатчине), он одновременно стал
редактором белогвардейской газеты "Приневский край", издававшейся штабом
армии Юденича. Редактирование контрреволюционного листка было началом пути,
приведшего писателя в эмиграцию. Была и другая причина, побудившая Куприна
уйти из Гатчины при отступлении Юденича. Он боялся потерять жену и дочь,
которые выехали в Ямбург за продуктами.


Покинув Гатчину, Куприн чудом разыскал семью и вместе с ней после больших
колебаний и сомнений поехал в Финляндию. В Гельсингфорсе писатель попал под
влияние белоэмигрантов и стал сотрудничать в их газете "Новая русская жизнь",
помещая статьи и фельетоны, направленные против большевиков.
(*104) Переживания Куприна того времени ярко отразились в письмах к И. Е.
Репину81. Он жалуется художнику на тоску, на "голод по родине", на отсутствие
свободы. Финляндию он решил покинуть. Но куда направить свой путь? "Есть три
дороги - Берлин, Париж, Прага. На столбе, под именами городов, что-то написано.
Но я, русский малограмотный витязь, плохо разбираю, кручу головой и чешу в
затылке. А главное, мысль одна: "домой бы!" - так писал Куприн Репину весной
1920 года.


Хорошо понимая, что ему не жить без России, что "тоска будет всюду", писатель
все-таки отправился с семьей во Францию. 22 июля 1920 года он прибыл в Париж.
И там, на чужбине, Куприн прожил семнадцать лет - семнадцать трудных лет.
Никогда не оставляла его тоска по родине, по России, по русскому снегу, по
русской природе, по живому русскому языку. "Домой бы!" - с этим затаенным
желанием провел Куприн затянувшиеся годы эмиграции.


Поначалу писатель вращался в белоэмигрантских кругах, помещал в их прессе
антисоветские фельетоны, статьи и заметки. Но вскоре ему опостылело
эмигрантское кликушество. В статье 1921 года "Нансеновские петухи" Куприн уже
выступил против слепого безумия эмигрантов, против их мрачных прогнозов о
судьбах России. По воспоминаниям дочери Куприна, "шумные споры настолько
надоели отцу, что он вывесил в столовой плакат: "О политике в моем доме прошу
не говорить"82. В 1924 году Куприн резко отзывался об эмиграции в письме к
Куприной-Иорданской: "Ты совершенно права... существовать в эмиграции, да еще
русской, да еще второго призыва - это то же, что жить поневоле в тесной комнате,
где разбили дюжину тухлых яиц... пришлось вкусить сверх меры от всех мерзостей
сплетен, грызни, притворства, подсиживания, подозрительности, мелкой мести, а
главное, непродышной глупости и скуки. А литературная закулисная кухня... Боже,
что это за мерзость!"83


(*105) По-видимому, самым тяжелым для Куприна был 1920 год. Три рассказа,
опубликованные в этот первый год его добровольного изгнания - "Лимонная
корка", "Сказка", "Песик-Черный Носик" - полны небывалым дотоле отчаянием,
скорбью и ужасом от людской жестокости, черствого благоразумия и эгоизма.
Даже в мире животных, который всегда был дорог художнику, он находит теперь
нечто ужасное, дикое и злое: Песик-Черный Носик, злая, обжорливая собака, чуть
не загрызла свою спасительницу, прекрасную девочку Раю.


Однако жизнелюбивая натура Куприна сумела выстоять и в последнем поединке - в
поединке с горем, нуждой, одиночеством и отчаянием.


Жизнь в эмиграции складывалась трудно. Одолевали не только тоска, но и нужда.
"Бедность Куприна была особенно горька для близко его знавших", - вспоминал Н.
Рощин84. Мало помогли и быстро прогоревшая переплетная мастерская и
"библиотека А. И. Куприна", где книги выдавались под залог незначительной
суммы. Однажды зимой дошло до того, вспоминала Ксения Куприна, "что
отсутствие денег и кредитов заставило нас ходить в лес Сен-Клу собирать там
дикие каштаны и питаться ими. Хорошо еще, - писала дочь, - что отец научил маму
и меня относиться с юмором к превратностям фортуны"85.


Юмор и добросердечие стали верными и почти единственными помощниками
писателя в борьбе с тяготами жизни. В 1934 году, как бы подводя итоги
пережитому, Куприн писал И. А. Левинсону, своему зарубежному читателю, другу
и переводчику: "Но за эти тяжелые, сумрачные, неудачливые годы мы только тем и
занимались, что перебирались с квартиры на квартиру, с квартала в квартал, с
округа в округ... Все старались вместо дешевого жилища найти еще более
дешевое... В жилет Вам плакать не стану, не уважаю и не люблю этого занятия. К
тому же добрый бог дал мне маленький дар скромного юмора. Когда (*106) меня
спрашивают: как поживаете? - я отвечаю: слава богу, плохо"86.


Талант художника увядал в эмиграции, сузился диапазон его творчества. Сам
писатель признавался, что без ежедневного общения с русским народом и русским
бытом талант его хиреет. "Эмигрантская жизнь вконец изжевала меня, а
отдаленность от родины приплюснула мой дух к земле", - писал он Репину87.
Признание Куприной-Иорданской звучало не менее грустно: "Ах, дорогая моя,
устал я смертельно, и идет мне 54-тый. Кокон моего воображения вымотался, и в
нем осталось пять-шесть оборотов шелковой нити..."
Последние "обороты шелковой нити" Куприн не растратил зря. Он сумел встать
выше личных невзгод. Он создал немало добрых вдохновенных страниц, хотя и
приходилось ему напрягать волю, память, воображение, прибегать к сказке и
выдумке, чтобы восполнить отсутствие новых впечатлений из русской жизни. 88


Перелом в настроении Куприна наступил в 1923 году, когда после долгого
творческого кризиса появились его новые талантливые произведения.


"Однорукий комендант", написанный еще в России, "Судьба" и "Золотой петух",
опубликованные в 1923 году, различные по жанру и теме, интересны тем, что в них
наметились те новые пути, по которым будет развиваться дальнейшее творчество
писателя. Прошлое России, воспоминания о русских людях, нравах и обычаях,
природа и легенды, повествующие о человеческой красоте и благородстве, - вот
чему отдает Куприн последние силы своего таланта.


Примечателен небольшой рассказ-поэма "Золотой петух". В нем писатель славит
природу, солнце и пение петухов-солнцепоклонников с такой юной радостью, что
буквально поражаешься его неисчерпаемой влюбленности в жизнь.


Рядом с восхищением природой у Куприна всегда шло восхищение человеком. О
силе, мужестве и благо(*107) родстве человека поведал он в "Одноруком
коменданте" и "Кисмете".


Писатель дорожил рассказом "Однорукий комендант". Он радостно писал
Куприной-Иорданской: "Благодарю тебя за комплимент моему "Коменданту". Ты у
меня всегда умница: никто его аромата здесь не почувствовал, начиная с Бунина и
кончая теми, которые в нем увидели белогвардейское начало"89.


"Аромат" рассказа - в поэтизации самобытности русского человека, оставившего
после себя след в истории и героическим подвигом, и крутым нравом и
легендарной своеобычностью. Таковы в изображении Куприна известный русский
полководец М. Д. Скобелев и его дед - генерал И. Н. Скобелев, Скобелев первый,
однорукий комендант.
Особый колорит рассказу придает и новая - сказовая - манера повествования,
неторопливая, выдержанная в старинном духе, "когда, по словам писателя, еще не
совсем исчезли из обихода: взаимная учтивость, уважение к старикам и женщинам,
а также прелесть неторопливого и веского устного рассказа, ныне вытесненного
анекдотом в три строчки или пересказом утренней газеты". И хотя Куприн уверяет
читателя, что в его передаче когда-то услышанного рассказа "пропадет самое
главное: прелесть старинных, иногда чуть-чуть книжных, иногда чисто народных
оборотов речи, юмор не словечек, а положений, многозначительность пауз, меткие,
лепкие сравнения", можно с ним не соглашаться. Наоборот, в приведенных
авторских словах подчеркнуто как раз своеобразие, эстетическая прелесть рассказа.
Писателю превосходно удалось передать манеру речи рассказчика, влюбленного в
русское меткое слово, в саму натуру незаурядных русских людей.


"Однорукий комендант"- первый рассказ из серии купринских произведений о
прошлом России. Вслед за ним писатель еще не раз обратится к истории Родины.
Его будут привлекать неповторимые самоцветы русских обычаев и характеров. В
рассказах и очерках о русской истории Куприн возрождал традиции Лескова,
повествуя о необычных, иногда анекдотичных, (*108) ситуациях, колоритных
русских характерах и нравах. В лесковской манере написаны такие превосходные
вещи, как "Тень Наполеона", "Рыжие, гнедые, серые, вороные", "Царев гость из
Наровчата", "Последние рыцари".


Однако за рубежом русского материала писателю явно не хватало. Вот почему,
вероятно, он так широко обращается к жанру сказок, легенд и сказаний.


Показательно, что первое обращение Куприна к сказке в эмиграции было связано с
его мечтой о преобразовании России. В статье "Сказочный принц" писатель
нарисовал утопическую картину будущей обновленной России, где страной правит
мудрый и чистый совестью правитель, посвятивший все свои силы заботам о
землеробе, стремлению сделать "Россию цветущей, а народ богатым"90.


В этой же статье Куприн сказал о себе: "Я только мечтатель. Сказочник". Сказки,
легенды помогали писателю утверждать прекрасное и доброе, мудрое и
величественное. Куприна беспокоило исчезновение сказки. "Отчего нет сказок в
наш суровый практический век?" - спрашивал он в рассказе "Ночь в лесу". В ряде
новых произведений писатель то воскрешал старинные легенды и сказания, то
создавал рассказы-сказки, подобно Андерсену находя сказочное в самой жизни.


В 1923 году он переложил в рассказе "Кисмет" ("Судьба") мудрое восточное
предание о великой проницательности и мужестве купца, который в момент
наивысшей удачи понял, что дальше неизбежно, по справедливости, должна
повиснуть "длинная полоса неудач и несчастий", и, чтобы отвратить бедствия от
семьи, покинул дом, "унося с собою неотвратимую судьбу".


"Кисмет", как и "Золотой петух", - своеобразная веха на пути Куприна, выражение
нового мироощущения, знаменовавшего выход из тупика, возвращение к
творчеству. В рассказе "Кисмет" торжествуют не рок, не судьба, а человек,
который одерживает победу над неумолимой, казалось бы, судьбой.


(*109) Так Куприн снова обрел силу духа. Но, пройдя через многие испытания,
стал он несколько иным, более умиротворенным, спокойным. Эти изменения в
натуре художника чутко уловила В. Н. Муромцева-Бунина, жена И. Бунина,
которая впоследствии поделилась своими воспоминаниями с Куприной-
Иорданской "В эмиграции к Александру Ивановичу относились и со вниманием и
уважением, - писала она в 1960 году. - Он был совершенно другой, чем в России:
тихий ласковый и благостный. Тот, кто не знал его в России, и не представлял его
[другим]. Его любили и большинство читателей ценили"91. Об этом свидетельство
вал и Н. Рощин, также близко знавший Куприна в Париже: "Был он в своей
первобытной силе и некоторой внутренней озадаченности устремлен к хорошему и
простому и любил говорить, что как на земле земли для всех достаточно, так и
добра должно хватить на всех..."92


Последний творческий взлет писателя - 1923-1934 годы. За это время Куприн
выпускает 6 сборников, в которые вошло около 50 новых рассказов и очерков и три
большие повести - "Юнкера", "Жанета", "Колесо времени".


Почти все, о чем пишет Куприн, проникнуто мыслью о России, затаенной тоской
по родине. Даже в очерках, посвященных Франции и Югославии ("Париж
домашний", "Париж интимный", "Мыс Гурон", "Старые песни"), писатель,
живописуя иноземные нравы, быт и природу, не раз возвращается мыслью к
России. Он сравнивает французских и русских ласточек, провансальских москитов
и рязанских комаров, провансальских и балаклавских рыбаков, европейских
красавиц и саратовских девушек. И все ему дома, в России, кажется милее, лучше и
тоньше. Он восхваляет "русские милые веснушки - знак полноты жизни и чистоты
крови, - которые обыкновенную девичью саратовскую лупетку сделают
многократно красивее патентованной и премированной европейской красавицы". В
сто раз более свирепыми кажутся ему (*110) москиты, хоть они "раз в двадцать
меньше нашего наивного, глуповатого и - главное - неорганизованного рязанского
комара".


Вместе с тем писатель помнит о недостатках своих сородичей и стремится
рассказать им о лучшем из европейской жизни. В очерках "Париж домашний" и
"Париж интимный" он призывает русских людей, которые, "в мятежной широте
своей, считали даже самую скромную запасливость за презренный порок",
поучиться у французов строгой экономии, организованности, разумной любви к
детям, дому и родине. "Я бы только хотел, - замечает Куприн, - чтобы мы, люди
простые, памятливые и чувствительные, не забывали твердить: счастлив и крепок
тот народ, который привык к мудрой бережливости, который уважает свой дом,
который трудится ревностно и отдыхает вовремя, который в детях видит залог
будущего здоровья нации".


Заботясь о будущем нации, о духовном здоровье последующих поколений, Куприн
в последние годы создал немало рассказов для детей и юношества, - рассказов,
проникнутых благородством и особой нравственной чистотой. Правда, среди
купринских произведений вряд ли возможно выделить специфически детские. В
большинстве своем его лучшие книги интересны и взрослым и детям. Как
настоящий художник Куприн умел всерьез относиться к детям, разговаривать с
ними языком подлинного искусства. Детская психология была близка писателю. О
детях, их сердечности, чуткости, об их порывах к неизведанному, сказочному и
героическому писатель поведал в рассказах "Путешественники", "Беглецы",
"Волшебный ковер". Особенно проникновенно запечатлел он высокую и
одухотворенную привязанность друг к другу взрослого и ребенка в превосходном
рассказе "Пуделиный язык" и в повести "Жанета".


Куприн понимал, как важно писать для детей и юношества короткие,
увлекательные и одновременно поучительные рассказы и сказки, повествующие а
вечных, нетленных ценностях жизни. В последние годы Куприн писал
преимущественно о духовных богатствах человека: о любви и дружбе, о
благородстве, мужестве, верности, чуткости, доброте, выносливости, (*111)
справедливости, красоте. Касаясь этих тем, писатель больше всего обращался к
юному читателю с его доверчивостью и чистотой.


Купринские легенды и сказки этих лет ("Кисмет", "Четверо нищих", "Синяя
звезда", "Скрипка Паганини") одухотворены верой в возможное торжество добра,
красоты и справедливости на земле. Но, как всегда, писатель даже в сказочном
жанре не упрощает и не идеализирует жизнь, а стремится поведать молодому
читателю о той силе, мужестве, выдержке и отваге, которые необходимы для
достижений великих целей.


Особую выносливость, мужество, находчивость и бесстрашие ценил Куприн в
людях цирка. Им он посвятил в последние годы ряд рассказов ("Дочь великого
Барнума", "Ольга Сур", "Блондель"). Созданные в сказочно-романтическом духе,
они также были рассчитаны на юношеское восприятие.


Атмосфера нравственной чистоты пронизывает и великолепные рассказы Куприна
о животных. Известно, что сам писатель был великим "зверолюбом". Он любил и
хорошо знал повадки птиц и зверей, лошадей и собак. Редко кто из художников так
превосходно воссоздавал своеобычные нравы и характеры животных, их привычки,
их склонности, их удивительную верность человеку. В рассказе "Ю-ю", обращаясь
к маленькой слушательнице, Куприн прямо высказал свое мнение о животных. "Ты
заметь, милая Ника: живем мы рядом со многими животными и совсем о них
ничего не знаем. Просто - не интересуемся. Возьми, например, всех собак, которых
мы с тобой знали. У каждой - своя особенная душа, свои привычки, свой характер.
То же у кошек. То же у лошадей. И у птиц. Совсем как у людей..." И далее

<< Пред. стр.

страница 10
(всего 11)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign