LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 4
(всего 11)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Сергей Смирнов

Privacy в Интернете?

Privacy, право на неприкосновенность частной жизни - одно из наиболее ценных и хрупких достояний современного общества. Если следовать одному из наиболее известных определений, право на неприкосновенность частной жизни - это право быть предоставленным самому себе; право, по которому каждый человек имеет свое пространство, защищенное законом от произвольных посягательств извне, в том числе и со стороны правительства.
"Всякое необоснованное нарушение права на неприкосновенность частной жизни государством, какие бы средства ни были использованы, должно рассматриваться как нарушение Четвертой поправки (к Конституции - С.С.)", - так высказался член Верховного суда США Луис Брэндейс в своей знаменитой речи по одному из дел, касающихся прослушивания телефонных переговоров. Право на неприкосновенность частной жизни относится к фундаментальным правам человека и подвергается тщательному изучению и анализу. Авторы одной из классификаций условно разделяют права на неприкосновенность частной жизни на четыре группы. Это право на неприкосновенность персональных данных, неприкосновенность личности, неприкосновенность жилища и тайна переписки.
После краткого обзора первых трех типов мы подробнее поговорим о четвертом...

Довольно часто нам приходится сталкиваться с формулировкой "тайна телефонных переговоров, почтовых и иных сообщений". "Иные" - это в том числе электронная почта и вообще Интернет. Ведь глобальная сеть не только предоставляет нам уникальные возможности коммуникаций, она еще крайне уязвима для вмешательства извне. Электронные письма, которые мы посылаем другу, проходят через разные компьютеры и линии связи. Все эти технические средства контролируются людьми. Получается, что письмо может быть прочитано, подправлено, задержано или просто уничтожено.
Кто угрожает праву на неприкосновенность частной жизни в Интернете? Государственные спецслужбы и правоохранительные органы, недобросовестные коммерсанты, наконец, хакеры. Первые, однако, обладают наибольшими полномочиями и (как правило) ресурсами, так что именно они представляют наибольшую потенциальную угрозу. Реальными или виртуальными "крокодилами" полиция и секретные службы цепляются за линию связи, чтобы узнать, какие письма отправляет гражданин А гражданину В. Обычно главным аргументом служит необходимость эффективной борьбы с криминалом. Ведь каждому ясно, что преступники получили полный доступ к современным технологиям и потому стали более сильны и опасны. Значит, к ним следует применять адекватные меры. Согласитесь, звучит убедительно. Однако волей-неволей такая практика создает опасность нарушения гражданских прав, прежде всего, тайны коммуникаций. Год назад в Японии на суд общества был представлен законопроект, по которому прослушивание становилось возможным в делах о наркотиках, торговле оружием и организованных убийствах. Общество буквально раскололось пополам: 44% японцев поддержало законопроект, 45% высказалось против. Уже в июле 1999 года один журналист обратился в суд с жалобой: его телефонный разговор был подслушан, а содержание попало в конкурирующие СМИ; причем тот, кто осуществлял прослушивание, заявил, что пользовался техническими средствами полиции. Таких примеров множество. В той же Японии в июне 1997 года Верховный суд Токио вынес решение по иску одного из лидеров коммунистической партии. Полиция, имевшая неосторожность прослушивать его телефон без санкции, была оштрафована судом на четыре миллиона иен (около 37 тысяч долларов США). В мае 1999 года шеф испанской военной разведки генерал Эмилио Алонсо Манглано был обвинен в передаче в СМИ результатов подслушивания сотен людей. Он, полковник Пероте, руководивший операциями по прослушиванию, и еще пять агентов получили до полугода тюремного срока каждый. Во Франции, по официальным данным, ежегодно осуществляется до 100 тысяч нелегальных прослушиваний. В "группу риска" попадают, прежде всего, оппозиционные политики, журналисты и правозащитники. Именно эти категории граждан чаще всего становятся объектами нелегальной электронной слежки.
Для защиты от этой беды следует прежде всего обратиться к закону. В российской Конституции целых три статьи посвящены праву на неприкосновенность частной жизни. Уголовный кодекс тоже грозит нарушителям права на неприкосновенность частной жизни наказанием. Гарантии от произвольного вмешательства в частную жизнь содержатся в законах "О связи" и "Об оперативно-розыскной деятельности". Чтобы прослушивать чей-либо телефон или перехватывать сообщения электронной почты, оперативникам сначала нужно получить разрешение судьи. В Сети с 1998 года обсуждается СОРМ-2 - отечественная система, расширяющая возможность спецслужб в смысле "прослушивания" Интернета. Строго говоря, СОРМ ("Система оперативно-розыскных мероприятий") - это довольно скучный для непрофессионального глаза документ. В нем ничего не сказано о праве на неприкосновенность частной жизни, а описываются технические параметры системы, которую ФСБ и другие государственные службы должны использовать для подключения к оборудованию провайдера Интернета. Главное отличие от прежней практики в том, что если раньше "органы" должны были приходить к провайдеру всякий раз, когда требовалось "послушать" кого-нибудь, то сегодня они могут делать это самостоятельно в любое удобное для них время. А как же гарантии права на неприкосновенность частной жизни? Формально все в порядке. Как справедливо отмечают наши украинские коллеги, вопрос об опасности СОРМ - это вопрос доверия (или недоверия) к правоохранительным органам. В том-то и дело: традиции и стиль работы последних известны нам по другим делам, не связанным с Интернетом.
Пока что провайдеры вынуждены выбирать между подписанием совместного с ФСБ "плана действий по внедрению СОРМ" и угрозой потери лицензии. Понятно, что подавляющее большинство компаний выбирает первый вариант и отказывается как-либо комментировать свое сотрудничество со спецслужбами. На момент написания этой статьи только два российских провайдера (волгоградский "Байярд-Славия Коммуникейшнс" и "Деловая сеть - Иркутск") открыто составили оппозицию ФСБ, причем руководство делало акцент именно на нарушение прав граждан. Противостояние с ФСБ привело к тому, что работа волгоградского провайдера фактически была парализована бесконечными проверками, штрафами и ограничениями. Очевидно, такой пример не вдохновляет остальные фирмы на конфликт со спецслужбами. Такая практика не может остаться без внимания в обществе с устойчивыми демократическими традициями - где-нибудь в Швеции или Канаде. Проект Carnivore, вышедший из лабораторий ФБР в вирджинском городе Квантико и получивший широкую огласку летом этого года, немного напоминает СОРМ-2 - но как на него отреагировали американцы! Сетевая общественность и правозащитники подняли настоящую бурю в газетах, несколько конгрессменов выступили с резкой критикой, администрация Клинтона заявила о начале работы над новыми законами в области Интернета. Фэбээровцам ничего не оставалось, как пуститься в объяснения и доказывать, что Carnivore - всего-навсего компьютерная программа, которая будет применяться в исключительных случаях и строго в рамках закона.
Трудно представить, чтобы в России наступление на неприкосновенность частной жизни вызывало такой резонанс и такую реакцию государства. К сожалению, наши соотечественники, чей быт - не по их вине - прочно связан с плацкартными вагонами и общественными банями, не принимают право на неприкосновенность частной жизни всерьез. Создается впечатление, что и передовые российские компании, ведущие бизнес в Интернете, слыхом не слыхивали о таких вещах, как privacy policy - "политике в области права на неприкосновенность частной жизни".
Возьмем, к примеру, очень популярную почтовую систему Mail.Ru, где можно зарегистрироваться и совершенно бесплатно получить почтовый ящик. Новичок, понятно, должен заполнить анкету. Первое, что ему предстоит сделать - обязаться честно ответить на все вопросы. Вторым пунктом Mail.Ru гарантирует конфиденциальность данных. Но чуть ниже авторы анкеты поясняют, что условия могут быть изменены, и единственное, что обязуется сделать Mail.Ru - оповестить пользователей об изменениях... Помимо резонных вопросов об имени и пароле вы должны (если, конечно, хотите пройти процедуру регистрации до конца) сообщить любознательным сотрудникам Mail.Ru ваш возраст, семейное положение, уровень доходов, хобби, стаж в Интернете... Зачем? Mail.Ru утверждает, что владелец почтового ящика @mail.ru станет участником розыгрыша каких-то призов.
Но я не подписывался на лотерею, я хотел только отправить несколько электронных писем!
Неудивительно, что в обстановке общего пренебрежения правом на неприкосновенность частной жизни вполне свободно чувствуют себя те, кто это право нарушает. Коммерсанты легко забывают о праве на неприкосновенность частной жизни ради успеха своего бизнеса, политики охотно приносят его в жертву интересам национальной безопасности. Проблема существует и разрастается, в том числе и в Интернете. Важно вовремя ощутить ее, понять и начать действовать...
Осознание обществом права на неприкосновенность частной жизни как фундаментального права человека требует колоссальных усилий. По недавним опросам ВЦИОМ, 40% российских граждан считают интересы государства важнее интересов личности и столько же одобряют установление в стране диктатуры ради наведения порядка...
Люди воспринимают нарушение тайны переписки спокойно и даже с некоторой иронией: мол, известное дело - читают, мерзавцы, а что тут поделаешь. Так оно повелось в земле российской еще со времен сказочного царя Салтана...
Попытки регулирования Интернета со стороны чиновников в разных странах удивительно похожи. Почти все новые меры, предлагаемые российской властью для регулирования Сети, имеют какие-то аналоги в других государствах, а там уже успела сложиться практика оппозиции со стороны сетевой общественности. У нашей страны нет в Интернете никакого "особого пути". Российский Интернет (как часто говорят, "Рунет") переживает те же трудности и подъемы, что и, скажем, французский или австралийский, только с небольшим отставанием. В начале 2000 года мы уже наблюдали (в порядке хронологии) попытки приравнять Интернет к средствам массовой информации, взять под государево крыло выдачу сетевых адресов (точнее, доменных имен) и зарегулировать Сеть насмерть с помощью специального закона.
Вероятно, нас еще ждет отчаянная кампания борьбы с порнографическими Web-сайтами, попытки запрета распространения криптографии и прочие изобретения государственного ума. К счастью, мы уже знаем, как на них следует реагировать...
Известно высказывание Андрея Себранта, долгое время занимавшего видный пост в руководстве "Гласнет" (одного из крупнейших провайдеров): мол, все эти общественники чудовищно некомпетентны, ничего не понимают в Интернет-бизнесе, и потому их советы в таких сложных сферах взаимоотношений, как СОРМ, мягко говоря, неуместны и нежелательны. Понятно, что правозащитники платили "интернетчикам" той же монетой: "технари" - они и есть "технари", им бы только с компьютерами возиться да деньги за это получать, а на гражданские права они плевали. Между тем именно построение коалиции разных заинтересованных сил (сетевого бизнеса, провайдеров, правозащитников, экспертов, журналистов) способно сделать по-настоящему эффективной оппозицию незаконному вторжению в частную жизнь российских пользователей Интернета...
Отношение к Сети меняется: все больше людей ощущают потребность в ней как в рабочем инструменте, средстве общения и отдыха. А значит, проблемы нарушения прав человека в Интернете будут столь же актуальными, как проблемы их нарушения в реальном пространстве. С той разницей, что в Интернете на одно из первых мест выходит именно обеспечение права на неприкосновенность частной жизни.

- Какой смысл вкладывается в понятие "право на неприкосновенность частной жизни"?
- Как вы думаете, почему право на неприкосновенность частной жизни воспринимается россиянами как не важное, малозначимое?
- Можно ли обеспечить абсолютное соблюдение этого права?
- Должны ли спецслужбы иметь возможность прослушивать частные разговоры и читать частную переписку?
- Как оградить общество от произвола спецслужб?


Право на свободу совести и религии

Владимир Тендряков

Чудотворная?

- А здесь, в этом доме, - продолжала Парасковья Петровна, - на моего ученика, пионера, силой надели крест, силой заставляют молиться...
- Это, сударушка, не твое дело! - резко перебила Грачиха.
- Обожди, Авдотья, потом возразишь, - отмахнулась Парасковья Петровна.
- И ждать не буду, и слушать не хочу! Накося, в семейные дела лезет!.. А я-то, убогая, все гадаю: зачем пришла?
- Авдотья! - неожиданно строгим тенорком оборвал ее отец Дмитрий. - Хочу поговорить с человеком. Иль для этого из дому твоего уйти?
Грачиха сразу же осеклась, едва слышно заворчала под нос:
- Хватает нынче распорядителей-то... Распоряжайся себе, только в чужой дом не лезь...
Поднялась, отошла к печи, сердито застучала ухватами. По спине чувствовалось: напряженно прислушивается к разговору.
Парасковья Петровна продолжала:
- Школа учит одному, семья же - совсем другому. Или школа заставит мальчика отказаться от бога, или семья сделает из него святошу. В наше время середины быть не может. А пока будет идти спор, два жернова могут перемолоть, перекалечить жизнь ребенку. Пусть родители веруют, как хотят и во что хотят, но не портят мальчику будущего. Его будущее принадлежит не только им. Волей или неволей они становятся преступниками перед обществом.
Бабка Грачиха, согнувшись, шевелилась чуть слышно у печки, бросала из-за плеча горящие взгляды. Отец же Дмитрий, вежливо выждав паузу, спокойно глядя в лицо учительницы своим стариковски добрым, честным взглядом, осторожненько спросил:
- А какое я имею касательство к этому, Парасковья Петровна?
- Стоит ли объяснять, отец Дмитрий? Самое прямое. Вы для этой семьи духовный пастырь, и ваше отношение к делу для меня небезынтересно.
- Гм... Вот вы упомянули слово "преступники". Преступник тот, кто выступает против закона. А разберемся: имеют ли место противозаконные действия? Известно, например, что ученые люди многие годы спорили о том, можно ли считать убийцей женщину, которая вытравила плод во чреве? Ежели считать такое убийством, то с какого времени: неделю после зачатия, две недели, семь месяцев? И не убийством ли являются те предосторожности, которые мешают зачатию? А если не считать убитым плод во чреве, то, возможно, и умертвление родившегося младенца не убийство. Спорили, спорили, да так и не решили, какое место указать: отсюда, мол, начинается убийство, тут граница. Вот и в таких случаях трудно доглядеть, где граница законного и противозаконного. Скажите, будет ли противозаконным такой случай. Мальчик из любопытства спрашивает свою верующую мать: "Есть ли, мама, бог на небе?" Обычный детский вопрос, но он касается основы основ вероучения. Верующая мать, сами посудите, не может иначе ответить: "Есть бог, сынок". А если детское любопытство будет простираться и дальше: "Какой бог из себя, что он делает?",- то матери придется объяснять о триединстве, о бессмертии души, о судном дне. Там, глядишь, вера вошла в ребенка, там и молитвы, и крест на шею. Где тут границы законного и противозаконного? Где же тут, скажите, преступление? Ведь вам, как я понимаю, не суть важно, силой ли заставили молиться ребенка или убедили его в этом. Вам важнее уберечь своего ученика от веры. Так ведь, Парасковья Петровна?
"Ловок! Советским законом, словно бревнышком, подперся", - удивилась Парасковья Петровна и только тут поняла, как глупо было с ее стороны вызывать на откровенный разговор этого чуждого по взглядам человека.
- Есть много преступлений, - сказала она,- которые не сразу подведешь под статью кодекса. Но от этого они не делаются менее вредными для общества.
- Каждый смотрит на вещи по-своему: вы так, я эдак, - с готовностью подхватил отец Дмитрий, - а закон для нас всех один. И поверьте мне, он вас не поддержит. Иначе и быть не может. Если б закон стал устанавливать порядок вероучения внутри семьи, то он наверняка, как те ученые, что разбирали убийство при зачатии, запутался бы, не нашел, что можно дозволить, а что нельзя. Поэтому... - Отец Дмитрий поднял склоненную голову. Расплывчатые, рыхловатые черты его лица стали строже, полные губы в жидкой поросли усов округлились, готовые изречь непререкаемую истину. - ...Поэтому закон мудро предоставляет семье решать вопросы веры без его помощи. К кому бы вы ни обратились, уважаемая Парасковья Петровна, хоть в суд, хоть в милицию, никто не окажет вам поддержки. Вы преувеличиваете, называя это преступлением. Никакой опасности для государства это не представляет. Поверьте, об интересах государства я сам пекусь, насколько дозволяют мне слабые силы.

- Чья позиция кажется вам ближе?
- Верите ли вы людям, публично рассказывающим о своей искренней вере в Бога?
- Как вы думаете, может ли в семье атеистов вырасти искренне верующий ребенок? А неверующий в религиозной семье?
- Можно ли быть нравственным, не веря в Бога?


Право на семейную жизнь

Вильям Шекспир

Ромео и Джульетта?


Хор
Две равно уважаемых семьи
В Вероне, где встречают нас событья,
Ведут междуусобные бои
И не хотят унять кровопролитья.
Друг друга любят дети главарей,
Но им судьба подстраивает козни,
И гибель их у гробовых дверей
Кладет конец непримиримой розни

***

Леди Капулетти
Отец твой полон о тебе заботы.
Чтобы тебя развлечь, он выбрал день
Для праздника. Нам и во сне не снилось
Нежданное такое торжество.

Джульетта
Что ж, в добрый час. Когда назначен праздник?

Леди Капулетти
В четверг, моя хорошая. В четверг
Прекрасный граф Парис, твои нареченный,
С утра нас приглашает в храм Петра,
Чтобы с тобою сочетаться браком.

Джульетта
Клянусь Петровым храмом и Петром,
Ничем с Парисом я не сочетаюсь!
Какая спешка! Гонят под венец,
Когда жених и глаз еще не кажет.
Благодарю! Уведомьте отца,
Что замуж рано мне, а если надо,
Скорее за Ромео я пойду,
Чем выйду за Париса. Вот так радость!

Леди Капулетти
Вот он идет. Скажи ему сама.
Посмотрим, как он примет эти речи.

Входят Капулетти и кормилица.

Капулетти
Закат сопровождается росой,
Племянника ж закат отмечен ливнем.
Опять потоки? Все еще в слезах?
На взгляд такое щупленькое тельце,
А борется, как на море корабль,
С пучиной слез и ураганом вздохов
До воцаренья новой тишины.
Ну, как дела? Уже ты сообщила
Ей наше повеление, жена?

Леди Капулетти
Сказала, но она не хочет слушать,
Отказывается. Благодарит.

Капулетти
Что? Что? Не слышу. Повтори. Не хочет?
Благодарит? Она не поняла
Всей этой чести? Ей не очевидно,
Во сколько раз жених знатнее нас?
Она находкой нашей не гордится?

Джульетта
Должна благодарить, но не горжусь.
Какая гордость в том, что ненавистно?
Но и напрасный труд ваш дорог мне.

Капулетти
Вот логика! Прости, не понимаю.
Где связь? То "благодарна" и "горда",
То "не горда" вдруг и "не благодарна".
Брось эти штуки, маменькина дочь!
Что гордость мне твоя и благодарность?
А вот в четверг, пожалуйста, изволь
Пойти венчаться в храм с Парисом, или
Тебя я на веревке притащу.
В чем держится душа, холера, падаль! Разважничалась!

Леди Капулетти
Вы с ума сошли!

Джульетта
Отец, прошу вас слезно на коленях,
Позвольте только слово мне сказать!

Капулетти
Ни звука! Все заранее известно.
В четверг будь в церкви или на глаза
Мне больше никогда не попадайся!
Молчать, молчать! Роптали, дураки,
Что дочь у нас одна, а на поверку
И этой много, так нас допекла!
У, подлая!

Кормилица
Избави боже, сударь!
О дочке отзываться так нельзя.

Капулетти
А почему, наставница с указкой?
К соседкам шли бы языком трепать!

Кормилица
Я зря не вру.

Кaпулетти
Проваливайте к богу!

Кормилица
Нельзя и рта открыть?

Капулетти
Вам говорят,
С соседками за кружкою судачьте!
Тут не кабак.

Леди Капулетти
Вы слишком горячи.

Капулетти
Меня с ума все это сводит. Боже!
Где б ни был я и что б ни затевал,
В гостях ли, дома ль, вечно, днем и ночью,
Моею мыслью было подыскать
Ей жениха. И наконец он найден.
Богач, красавец, знатный человек,
Воспитан, воплощенье всех достоинств,
Мечта и сон, а эта тварь пищит:
"Я не хочу! Я не могу! Мне рано.
Простите". Ты не можешь? Хорошо.
Прощаю. Но изволь вперед кормиться
Где хочешь, только больше не со мной.
Имей в виду, я даром слов не трачу.
На размышленья у тебя два дня,
И если ты мне дочь, то выйдешь замуж,
А если нет, скитайся, голодай
И можешь удавиться: бог свидетель,
Тебе тогда я больше не отец.
Так вот, подумай. Это ведь не шутки.

(Уходит.)

Джульетта
Ужель нет состраданья в небесах?
Им видно ведь насквозь мое несчастье.
Ах, матушка, не выгоняйте вон!
Отсрочьте брак на месяц, на неделю
Или с Тибальтом положите в склеп!

Леди Капулетти
Все обсудили. Поступай, как знаешь.
Молчи. Я слова больше не скажу.

***

Князь
Где вы, непримиримые враги,
И спор ваш, Капулетти и Монтекки?
Какой для ненавистников урок,
Что небо убивает вас любовью!
И я двух родственников потерял
За то, что потакал вам. Всем досталось.

Капулетти
Монтекки, руку дай тебе пожму.
Лишь этим возмести мне вдовью долю
Джульетты.

Монтекки
За нее я больше дам.
Я памятник ей в золоте воздвигну,
Пока Вероной город наш зовут,
Стоять в нем будет лучшая из статуй
Джульетты, верность сохранившей свято.

Капулетти
А рядом изваяньем золотым
Ромео по достоинству почтим.

Князь
Сближенье ваше сумраком объято.
Сквозь толщу туч не кажет солнце глаз.
Пойдем, обсудим сообща утраты
И обвиним иль оправдаем вас.
Но повесть о Ромео и Джульетте
Останется печальнейшей на свете...

- Как вы думаете, с какого возраста люди должны самостоятельно принимать решение о вступлении в брак (Учитывая, что Ромео 16 лет, а Джульетте - 13)?
- Что делать любящим друг друга несовершеннолетним, родители которых противятся браку?


Право на свободу слова.
Право на свободу получения и распространения информации


Джордж Оруэлл

1984?

По каждой записке Уинстон диктовал свои поправки в диктограф, а отпечатанный текст подкалывал к соответствующему номеру "Таймс" и отсылал его по пневматической почте обратно. Затем почти автоматическим жестом скомкал записки и черновики и швырнул их в дыру памяти.
Он лишь в общих чертах знал, что происходит в невидимом лабиринте, куда вели пневматические трубы. После того, как все необходимые поправки к какому-либо номеру "Таймс" собирали вместе и сличали, газета перепечатывалась, оригинал уничтожался, а исправленный экземпляр занимал место в подшивке. Этот процесс непрерывных изменений применялся не только к газетам, но также к книгам, журналам, брошюрам, плакатам, листовкам, фильмам, звукозаписям, карикатурам, фотографиям - словом, к любой литературе, к любым документам, которые могли иметь хоть какое-либо политическое или идеологическое значение. Каждый день, практически каждую минуту прошлое приводилось в соответствие с сегодняшним днем. Таким образом, можно было подтвердить документальными свидетельствами любой прогноз Партии, а любую новость, любое мнение, не соответствующие задачам текущего момента, можно было убрать из документов. Вся история стала всего лишь пергаментом, с которого соскабливали первоначальный текст и по мере надобности писали новый. И никогда нельзя было потом доказать подделку.
Самый большой сектор Исторического Отдела, намного превосходящий тот, в котором работал Уинстон, искал и собирал все экземпляры книг, газет и прочих документов, оригиналы которых были заменены, - чтобы уничтожать их. Номер "Таймс", который, возможно, переписывали десять или двенадцать раз из-за изменившейся политической конъюнктуры или ошибочных прогнозов Большого Брата, по прежнему находился в подшивке, и на нем была первоначальная дата, но не осталось других неисправленных экземпляров, чтобы опровергнуть эту ложь. Книги тоже все время переписывали и перепечатывали и никогда при этом не признавали, что в них сделаны какие-либо изменения. Даже в записках, которые получал Уинстон и сразу после правки уничтожал, не было и намека на то, что требуется подделка; нет, всегда шла об оговорках, ошибках, опечатках, неточных цитатах, которые следовало исправить в интересах истины...

Если Партия может запускать свои руки в прошлое и утверждать, что то или иное событие никогда не происходило, то это, наверное, страшнее пытки или смерти?
Партия сказала, что Океания никогда не была союзницей Евразии. Он, Уинстон Смит, знал, что всего лишь четыре года назад Океания была с ней в союзе. Но где подтверждение этому факту? Только в его сознании, которое, судя по всему, скоро будет ликвидировано. А раз все остальные принимают ложь Партии за чистую монету, раз все источники подтверждают это, то ложь становится историей и превращается в правду. Один из лозунгов Партии гласил: "Кто контролирует прошлое - контролирует будущее, кто контролирует настоящее - контролирует прошлое". И все же прошлое, изменчивое по своей природе, так и не смогли изменить. Все, что правда сегодня, было и будет правдой всегда. Это же очевидно. Нужно лишь не сдаваться в борьбе со своей памятью. Они называют это "Контроль за действительностью", на новоязе это называется "двоемыслием".
- Вольно! - слегка повеселевшим голосом сказала тренерша с экрана.
Уинстон опустил руки и сделал глубокий вдох. Его ум медленно скользнул в лабиринт двоемыслия. Знать и не знать, владеть полной правдой и говорить тщательно сфабрикованную ложь, придерживаться одновременно двух взаимоисключающих мнений, знать, что они противоречат одно другому, и верить в оба, обращать логику против логики, не признавать мораль и в то же время клясться этой самой моралью, верить, что демократия невозможна, и утверждать, что Партия защищает демократию, забывать все, что приказано забыть, а потом, при необходимости, вновь вспоминать об этом и, самое главное, применять такую диалектику и к самой диалектике. Это было высшим достижением: сознательно навязывать бессознательность и тут же самому забывать, что ты только что занимался гипнозом. Ведь даже для того, чтобы понять это слово - "двоемыслие", надо было применить двоемыслие.

На эту мысль натолкнула его и записная книжка. Это была удивительно красивая вещь. Гладкая кремовая бумага чуть пожелтела от времени, такой не производили уже лет сорок. Уинстон, однако, думал, что книжка на самом деле гораздо старее. Увидел он ее в витрине маленькой грязной лавчонки в трущобном районе города (в каком именно, он уже не помнил), и ему ужасно захотелось купить ее. Считалось, что члены Партии не должны посещать обычные магазины ("пользоваться вольным рынком", как говорили), но этот запрет не соблюдался слишком строго, так как некоторые вещи, например, шнурки или бритвенные лезвия, нигде больше нельзя было приобрести. Уинстон огляделся по сторонам, быстро юркнул внутрь лавчонки и купил записную книжку за два с половиной доллара. В тот момент он не знал еще, зачем ему эта книжка. С чувством совершенного преступления принес ее домой в портфеле. Даже без единой записи книжка была компрометирующим вещественным доказательством.
Уинстон решил вести дневник. В принципе это не было незаконным (ничего незаконного не было вообще, так как давно уже не было и самих законов), но если бы кого-нибудь поймали за этим занятием, то наказанием была бы смерть или, самое меньшее, двадцать пять лет лагерей...
- Разве ты не видишь, что главная цель новояза - сузить диапазон человеческого мышления? Мы добьемся, в конце концов, что преступное мышление станет невозможным - не будет слов для его выражения. Любую концепцию можно будет выразить всего лишь одним словом. Его смысл будет жестко определен, а все побочные значения стерты и забыты. В одиннадцатом издании мы уже близки к этому. Хотя, конечно, эту работу будут продолжать еще много лет спустя после моей и твоей смерти. С каждым годом будет все меньше и меньше слов и соответственно станет уменьшаться диапазон человеческого сознания. Конечно, и теперь нет ни причин, ни оправдания преступному мышлению. Это вопрос самодисциплины, контроля над действительностью. Но в конце концов и это не будет нужно. Революция завершится лишь тогда, когда станет совершенным язык. Новояз - это Ангсоц, а Ангсоц - это новояз, - добавил он удовлетворенно и загадочно. - Тебе не приходило в голову, Уинстон, что самое позднее к 2050 году не останется в живых ни одного человека, который смог бы понять разговор вроде нашего сегодняшнего?
- Кроме... - начал Уинстон с сомнением и остановился. "Кроме пролов", - чуть не сорвалось с языка, но он вовремя одернул себя, поскольку не был уверен, что такое замечание вполне благонадежно. Сайм, однако, угадал, что он хотел сказать.
- Пролы не люди, - бросил он небрежно. - К 2050 году, а может быть, раньше, никто не будет знать старояза. Вся литература прошлого будет уничтожена. Чосер, Шекспир, Мильтон, Байрон будут только на новоязе. И это будут не просто другие книги, смысл их будет прямо противоположен оригиналам. Изменится даже литература Партии. Даже лозунги. Как, например, сохранить лозунг "Свобода - это рабство", если не останется самого понятия свободы? Сама атмосфера мышления будет другой. Не будет мысли, как мы ее понимаем сегодня. Быть благонадежным значит не думать, не иметь потребности думать. Благонадежность - отсутствие сознания.
...Он взял учебник истории и взглянул на фронтиспис - на портрет Большого Брата. Гипнотизирующие глаза глядели на него. Казалось, какая-то страшная сила давит на вас, она проникает в черепную коробку, сминает мозг, запугивает настолько, что вы отказываетесь от всех убеждений, заставляет не доверять собственным чувствам. Дойдет до того, что Партия объявит: дважды два - пять, и вам придется поверить. Рано или поздно они обязательно дойдут и до этого, это логически вытекает из их политики. Ведь партийная философия отрицает не только опыт, но и саму реальность внешнего мира. Здравый смысл - вот самая страшная ересь. И поэтому самое ужасное не то, что вас убьют за инакомыслие, а то, что вдруг они все-таки правы! Потому что, в конце концов, откуда мы знаем, что дважды два - четыре? Откуда мы знаем, что есть сила тяжести? Откуда мы знаем, что прошлое нельзя изменить? А если и прошлое, и внешний мир существуют лишь в нашем воображении, и если наш разум можно контролировать - то что тогда?
Но нет! Неожиданно он почувствовал прилив мужества. Без каких-либо ассоциаций перед глазами всплыло лицо О'Брайена. Теперь он был абсолютно уверен, что О'Брайен на его стороне. Он пишет дневник для О'Брайена, адресует дневник О'Брайену. Это бесконечное письмо, которое никто никогда не прочтет, но оно адресовано конкретному человеку и этим окрашено.
Партия приказывает не верить своим глазам и ушам. Это ее главное, самое существенное требование. Ему стало страшно, когда он подумал, какая чудовищная сила противостоит ему, с какой легкостью любой партийный идеолог победит его в споре, какие хитроумные аргументы будут выдвинуты при этом, аргументы, которых он не сможет понять и на которые, уж конечно, не сможет ответить. И все же прав он, а не они! Очевидное, простое, правильное нуждается в защите. Очевидные истины верны - вот за что надо держаться! Реальный мир существует, и законы его незыблемы. Камень - твердый, вода - мокрая, предметы, которые ничто не удерживает, притягиваются к центру Земли. Уинстон взял перо. Он обращался к О'Брайену, он утверждал важную истину:
Свобода - это свобода говорить, что дважды два - четыре. Если это дано, все остальное вытекает отсюда.

- Не означает ли, что право на свободу получения и распространения информации, - это право знать все государственные тайны?
- Как вы думаете, обеспечивают ли школьные учебники истории объективную информацию?
- Как вы думаете, чем свобода мысли, свобода слова угрожают тоталитаризму?
- Часто ли на уроках нарушается ваше право на свободу слова?
- Может ли свобода слова быть неограниченной? Кто или что должно определять границы свободы слова?


Николай Носов

Незнайка на Луне?

Выступивший в конце конференции доктор физических наук профессор Бета сказал в своем заключительном слове:
- Дорогие друзья! Все нами услышанное свидетельствует о том, что пришельцы с нашей соседней планеты, по всей видимости, владеют тайной невесомости. Как вы сами могли убедиться, это страшная сила. Полицейские, попадающие в состояние невесомости, становятся совершенно беспомощными. Они абсолютно не владеют своими членами, и им остается только носиться без толку по воле ветра. Применяя огнестрельное оружие, они могут нанести вред лишь самим себе. Наконец-то, дорогие друзья, мы с вами получили возможность вздохнуть свободно. Отныне полицейские уже не смогут угрожать нам; они не смогут ни вешать нас, ни стрелять, ни сажать нас в тюрьму...
В это время послышалось резкое:
- Фить! фить!
Этот звук издал присутствовавший на конференции старший полицейский инспектор Злигль. Вскочив со своего места, он властно кивнул пальцем двум дежурившим у дверей полицейским. Поняв, что от них требовалось, полицейские без лишних слов метнулись к профессору, скрутили ему за спиной руки и поволокли прочь. Когда все было кончено, инспектор Злигль подошел к микрофону и сказал, обращаясь к зрителям:
- Уважаемые телезрители! Дамы и господа! Прошу без паники! Ничего страшного не произошло. Доктор физических наук профессор Бета арестован за распространение вредных мыслей и неуважение к полиции. Теперь он попадет в каталажку и получит возможность вздыхать там свободно, сколько ему потребуется. Пусть это послужит для всех вас хорошим уроком. А теперь молчать, и никаких разговоров! Благодарю за внимание...

... Здание редакции, а также все печатные машины и все оборудование типографии принадлежали Спрутсу. Все сотрудники, начиная от редактора и кончая самым незначительным наборщиком, оплачивались из денег, которые давал Спрутс. Правда, и доход, который получался от продажи газет, целиком поступал в распоряжение Спрутса.
Нужно, однако, сказать, что доход этот был не так уж велик и частенько не превышал расходов. Но господин Спрутс и не гнался здесь за большими барышами. Газета нужна была ему не для прибыли, а для того, чтоб беспрепятственно рекламировать свои товары. Осуществлялась эта реклама с большой хитростью. А именно: в газете часто печатались так называемые художественные рассказы, причем если герои рассказа садились пить чай, то автор обязательно упоминал, что чай пили с сахаром, который производился на спрутсовских сахарных заводах. Хозяйка, разливая чай, обязательно говорила, что сахар она всегда покупает спрутсовский, потому что он очень сладкий и очень питательный. Если автор рассказа описывал внешность героя, то всегда, как бы невзначай, упоминал, что пиджак его был куплен лет десять-пятнадцать назад, но выглядел, как новенький, потому что был сшит из ткани, выпущенной Спрутсовской мануфактурой. Все положительные герои, то есть все хорошие, богатые, состоятельные или так называемые респектабельные коротышки в этих рассказах обязательно покупали ткани, выпущенные Спрутсовской фабрикой, и пили чай со спрутсовским сахаром. В этом и заключался секрет их преуспевания. Ткани носились долго, а сахару, ввиду будто бы его необычайной сладости, требовалось немного, что способствовало сбережению денег и накоплению богатств. А все скверные коротышки в этих рассказах покупали ткани каких-нибудь других фабрик и пили чай с другим сахаром, отчего их преследовали неудачи, они постоянно болели и никак не могли выбиться из нищеты.
Помимо подобного рода "художественных" рассказов, в газете печатались обычные рекламные объявления, прославлявшие спрутсовский сахар и изделия Спрутсовской мануфактуры. Само собой разумеется, что ни рекламные объявления, ни художественные рассказы не могли привлечь особенного внимания публики, поэтому в газете ежедневно печатались сообщения об интересных событиях и происшествиях, а также различные юморески, то есть крошечные забавные рассказики или анекдотцы, специально для того, чтоб насмешить простодушных читателей. Читатель, купивший газету с целью почитать юморески, заодно проглатывал и "художественные" рассказы, что, собственно говоря, от него и требовалось.
- Как вы думаете, правильно ли поступили полицейские, арестовав смутьяна?
- Нарушает ли Спрутсовская газета права потребителя?


Право собственности

Матвей Хромченко

Кодекс Наполеона или Как жить будем: по закону или по "понятиям"?

Сергей Анатольевич Пашин, один из авторов концепции судебной реформы, автор законодательства о российском суде присяжных:
- ... Принятый в новой России Гражданский кодекс устанавливает важнейшие отношения, прежде всего главные - собственности. Человек оказывается защищенным в своей обыденной жизни, а эта защита может стимулировать развитие той или иной экономической ситуации. Во-вторых, предоставляя гарантии неких гражданских прав - права на собственность, права на наследование, права на распоряжение своим имуществом, права на интеллектуальную собственность, авторского права - кодекс позволяет человеку жить обособленно от государства, не бояться, что у него отнимут то, что он нажил, заработал, имеет.
- Но ваши коллеги именуют нынешний Гражданский кодекс второй Конституцией - не знаю, чего здесь больше, метафоры или реального жизненного содержания. Вы же все сводите к отношениям собственности. А если я живу вне этих отношений...
- А это невозможно: собственность - центральный момент в организации жизни любого человека. Что нами движет? Гордость, голод, любовь. Первое обеспечивает нам Конституция, второе - Гражданский кодекс.
- Иными словами, жизнь гражданина проходит в пространстве
- ...жизни - до тех пор, пока ее ничто не ущемляет. В случае же чего - соседи ночью шумят, спать не дают, или контролер в общественном транспорте вас неправильно оштрафовал, или банк деньги не возвращает, - вы начинаете апеллировать к гражданскому законодательству.
- Гражданский кодекс всеобъемлющ. Он стоит на страже не только вашей собственности, хотя ее он защищает в первую очередь, но ваших неимущественных прав, прежде всего, вашего доброго имени, чести и достоинства.

- Согласны ли вы с тем, что право собственности обеспечивает независимость человека?
- Как вы думаете, осознают ли граждане России значимость Гражданского кодекса? В чем вы видите его значимость?


Николай Носов

Незнайка на Луне?

Господин Клопс встал из-за стола, подошел к ступенькам, которые вели вниз с веранды, и, сложив на животе свои пухлые ручки, стал оглядывать Незнайку с головы до ног. - Наверно, в капкан попался? - спросил наконец он.
- Так точно, господин Клопс. Жрал малину и попался в капкан.
- Так, так, - промычал Клопс. - Ну, я тебе покажу, ты у меня попляшешь! Так зачем ты малину жрал, говори?
- И не жрал вовсе, а ел, - поправил его Незнайка.
- Ох ты, какой обидчивый! - усмехнулся господин Клопс. - Уж и слова сказать нельзя! Ну хорошо! Так зачем ты ее ел?
- Ну зачем... Захотел кушать.
- Ах, бедненький! - с притворным сочувствием воскликнул Клопс. - Захотел кушать. Ну, я тебе покажу, ты у меня попляшешь! А она твоя, малина? Отвечай!
- Почему не моя? - ответил Незнайка. - Я ведь ни у кого не отнял. Сам сорвал на кусте.
От злости Клопс чуть не подскочил на своих коротеньких ножках.
- Ну, я тебе покажу, ты у меня попляшешь! - закричал он. - Ты разве не видел, что здесь частная собственность?
- Какая такая частная собственность?
- Ты что, не признаешь, может быть, частной собственности? - спросил подозрительно Клопе.
- Почему не признаю? - смутился Незнайка. - Я признаю, только я не знаю, какая это собственность! У нас нет никакой частной собственности. Мы все сеем вместе и деревья сажаем вместе, а потом каждый берет, что кому надо. У нас всего много.
- Где это у вас? У кого это у вас? Чего у вас много? Да за такие речи тебя надо прямо в полицию! Там тебе покажут! Там ты попляшешь! - разорялся Клопс, размахивая руками и не давая Незнайке сказать ни слова...

- Ай-ай-ай! Да что же они там делают! - закричал Клопс, наливаясь от злости кровью. - Эй, Фикс, Фекс, что вы рты пораскрыли, олухи? Скорее тащите сюда ружье, я убью его, как собаку, он у меня попляшет!
Фикс и Фекс моментально исчезли и через минуту возвратились с ружьем.
- Стреляйте в него! - кричал, брызгая слюной, Клопс. - Все равно мне за это ничего не будет!
Фикс, в руках у которого было ружье, прицелился и выпалил. Пуля просвистела в двух шагах от Незнайки.
- Ну, кто так стреляет? Кто так стреляет? - закричал с раздражением Клопс. - Дайте-ка сюда мне ружье. Я вам покажу, как надо стрелять!
Он выхватил у Фикса ружье и выстрелил, но попал не в Незнайку, а в Цезарино. Бедный пес дико взвизгнул. Подскочив кверху и сделав в воздухе сальто, он упал на спину и остался лежать кверху лапами.
- Ну вот, видите, дурачье! - закричал Клопс, хватаясь за голову. - Из-за вас собаку прикончил!

- Надо ли наказывать за нарушение права частной собственности?
- Может ли гражданин сам защищать свою собственность?
- Может ли он сам устанавливать меры наказания для нарушителей права частной собственности?


Право на свободный выбор занятий, на благоприятные условия труда

Тамара Петкевич

Жизнь - сапожок непарный?

В пять часов утра ударом молота в подвешенный у вахты кусок рельса возвестили о подъеме. Слезая молча с нар, я, как и все женщины, должна была сделать усилие, чтобы выдернуть себя из сна. Начиналась лагерная жизнь.
Дежурные внесли в барак цинковый бак с бурдой, как здесь называли подкрашенную чем-то коричневую жидкость - "кофе". Распределяли пайки хлеба. Их вес определялся выработанным накануне процентом. После завтрака - пересчет всех заключенных, проверка. Затем - разбор по бригадам и выход на работу.
Бригада, в которую я попала, собирала срезанный на поле тростник конопли и ставила его в "суслоны". От нещадно палящего солнца спрятаться было некуда, помочь ему скорей скатиться за горизонт человеку было не дано.
До обеденного перерыва прошло несколько "вечностей".
Обед привезли в поле. Суп с кукурузными крупинками, догонявшими одна другую, прозывался здесь "баландой". На второе - жижа кукурузной каши.
Одолеть рабочий день, длившийся до захода солнца, было настолько трудно, что казалось, второго не переживу, не вынесу никак. Неужели так может быть ежедневно? Как спастись от солнца?
Выпоров из пальто подкладку, я соорудила на голове косынку с козырьком.
Учило все. И собственное изнурение, и откровения других.
"Здесь руководствуются одним: держать живот в голоде, не давать опомниться, не давать мыслить, наказывать хлебом, то есть недодавать его".
Пришлось поверить и в то, что "нарядчик", "прораб", "бригадир", тем более "конвоир" - далеко не полный перечень лагерных должностных лиц, за которыми власть, сила, неограниченные возможности для проявления личных свойств характера и, как прямое следствие их своеволий, - жизнь или смерть заключенного. То есть лагерь - это не только непосильный труд. Лагерь - надругательство одного человека над другим...

В Джангиджире находился совхоз, специализировавшийся на сборе тростниковых кенафа и конопли и обработке их в волокно, являвшееся исходным сырьем для веревок и мешковины, в которых нуждался фронт.
Выработка продукции числилась за совхозом. Фактически же всю работу от начала до конца выполняли заключенные.
Работали на полях. Был и завод. В большом крытом сарае стояли три машины - декартикаторы, являвшие собой систему металлических валов, вращающихся навстречу друг другу. Тростник-конопля вправлялся в них и проминался ими. Затем в виде волокна поступал на решетку с крупными зубьями - трясилку, которая стряхивала с него отходы от стеблей - костру. Приемщица снимала с машины уже вороха воздушного, кудрявого волокна.
Наказанием этого вида работы были миллиарды мельчайших иголочек, образующихся при разбивке конопли. Иголочки забивались в поры тела, искалывали всего тебя постоянно. Ни вытряхнуть из одежды, ни выветрить их никоим образом не удавалось. Выход был один: выносить муку днем и ночью, во сне и бодрствуя.
Самой трудной операцией из всех работ на заводе считалась "задача" волокна в машину. "Задавать" тростник - значило рассыпать его в ряд по параметру валов и запустить в них. Машины тарахтели, громыхали, все помещение завода застилала мгла из пыли и иголок. Разглядеть приемщицу, снимавшую волокно с той же машины, было невозможно.
Случалось, грохот вдруг перекрывал нечеловеческий крик. Изнуренная двенадцатичасовой работой, "задавальщица" не успевала выдернуть попавшую в петлю запутавшегося тростника руку; бывало, и обе руки вовлекались в прижатые друг к другу вращающиеся стальные валы. Остановить машину не успевали. Помочь - тоже. Человек оставался без рук. Истекал кровью.
Был и еще один вид каторжных работ, увечащих и так изнуренную нещадным солнцем человеческую "оболочку". Он назывался "мокрой трепкой".
Кенаф в огромном количестве закладывали в искусственные водоемы. Месяц или два он там вымачивался. На поверхности водоема образовывался толстый беловатый слой шевелящихся червей. В водоем был приложен бревенчатый помост, на который клали вынутый из воды кенаф и били по нему деревянной ступой. Таким размолотым кенаф разделывался в белое блестящее волокно, напоминавшее шелковые нити. Этот допотопный способ обработки и назывался "мокрой трепкой".
Попадавший на "мокрую трепку" ходил весь в ранах. Истощенные тела людей были изъязвлены вонючей водой и червями. Гнилостный запах водоема и толща белых червей были гибельными не только для ног, рук, но и для психики работающих. Спасения от "мокрой трепки" люди искали, усердно заискивая и перед нарядчиком, и перед бригадиром.


Ольга Адамова-Слиозберг

Труд?

После четырех лет тюрьмы, в которой главным наказанием, унижающим человеческое достоинство, было лишение труда, мы приехали в Магаданский лагерь.
Старые лагерники, особенно мужчины, издевались над нашим стремлением хорошо работать.
- Через честный труд к освобождению? - смеялись они. Нечего и говорить, что трудом нельзя ничего было добиться, что нас обманывали, что бригадиры-блатари записывали нашу выработку своим дружкам, что демонстративно для политических заключенных были отменены зачеты (уголовникам за хорошую работу день засчитывался в полтора и даже два). Нам давали негодный инструмент и самые тяжелые участки.
Кроме того, трудно было что-либо возразить на такое рассуждение: вы работаете и делаете рентабельной подлую лагерную систему. На вашем труде, на вашей жизни и здоровье делают карьеру и получают ордена и премии "начальнички".
А между тем труд - это было последнее, что нас отличало от массы деморализованных и циничных блатарей...

<< Пред. стр.

страница 4
(всего 11)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign