LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 2
(всего 2)

ОГЛАВЛЕНИЕ

После открытия психических эффектов ЛСД, я испытал амид лизергиновой кислоты в эксперименте над собой и установил, что он также вызывает похожее на сон состояние, но только в десяти-, двадцатикратных дозах по сравнению с ЛСД. Его действие отличалось чувством внутренней пустоты и нереальности, бессмысленности внешнего мира, возросшей чувствительностью слуха, и довольно приятным чувством физической усталости, которая, в конце концов, приводила ко сну. Эта картина действия LA-111, как амид лизергиновой кислоты назывался в программе исследований, была подтверждена систематическими исследованиями психиатра доктора Х. Солмса. Когда я представил открытия, сделанные в ходе наших исследований ололиуки, на Конгрессе по Натуральным Продуктам Международного Союза Теоретической и Прикладной Химии (IUPAC) в Сиднее, Австралия, осенью 1960, мои коллеги приняли мои слова со скептицизмом. В дискуссии, последовавшей за моей лекцией, некоторые высказали подозрение, что в экстракты ололиуки могли попасть следы производных лизергиновой кислоты, с которыми проводилось так много работ в моей лаборатории.
В кругах специалистов существовала и другая причина сомнений относительно наших открытий. Присутствие в высших растениях (т.е. в семействе "утреннего сияния") алкалоидов спорыньи, до сих пор найденных только в низших грибах, противоречило знанию о том, что определенные вещества типичны и исключительны для соответствующих растительных семейств. Действительно, считается очень редким исключением, когда характерные группы веществ, в данном случае алкалоиды спорыньи, встречаются в двух классах растительного мира, давно разделенных в ходе эволюционной истории.
Тем не менее, наши результаты подтвердились, когда различные лаборатории в США, Германии и Голландии в последствии перепроверили наши исследования семян ололиуки. Но скептицизм зашел так далеко, что некоторые предполагали возможность того, что семена были заражены производящими алкалоиды грибами. Однако, и это подозрение было исключено экспериментально.
Несмотря на то, что результаты исследования активных веществ семян ололиуки, были опубликованы только в профессиональных журналах, это имело неожиданные последствия. Мы узнали от двух голландских компаний, торгующих семенами, что их продажи семян Ipomoea violacea, декоративного голубого цветка "утреннее сияние", достигли в последнее время необычайных масштабов. Они слышали, что высокий спрос был связан с исследованиями этих семян в нашей лаборатории, и хотели узнать подробности. Оказалось, что новый спрос возник в кругах хиппи и других слоях общества, заинтересованных в галлюциногенах. Они считали, что нашли в семенах ололиуки заменитель ЛСД, который становился все менее и менее доступным.
Бум на семена утреннего сияния продолжался лишь относительно недолгое время, очевидно из-за нежелательных ощущений, которые возникали у желающих экспериментировать с этим "новым" древним наркотиком. Семена ололиуки, которые принимают перемолотыми с водой или другим легким напитком, обладают неприятным вкусом и тяжело перевариваются желудком. Более того, психические эффекты ололиуки, по сути, отличаются от ЛСД тем, что эйфорические и галлюциногенные составляющие проявляются в меньшей степени, тогда как преобладают ощущение внутренней пустоты, а зачастую тревога и депрессия. Кроме того, усталость и апатия навряд ли могут быть желаемыми чертами для наркотика. Возможно, это стало причиной того, что интерес к семенам утреннего сияния в наркотической субкультуре снизился. Только несколько исследований касались вопроса о том, могут ли действующие вещества ололиуки найти какое-либо полезное применение в медицине. По-моему, стоило бы прежде всего выяснить, может ли применяться в медицине сильный снотворный, седативный эффект некоторых компонентов ололиуки, или их химических производных.
Мои исследования в области галлюциногенных веществ достигли в исследованиях ололиуки своего рода логического завершения. Теперь они сделали круг, можно даже сказать магический круг: начальной точкой был синтез амидов лизергиновой кислоты, и среди них, синтез встречающегося в природе алкалоида спорыньи эргобазина. Это привело к синтезу диэтиламида лизергиновой кислоты, ЛСД. Галлюциногенные свойства ЛСД стали причиной того, что галлюциногенный волшебный гриб теонанакатль нашел дорогу в мою лабораторию. За работой с теонанакатлем, из которого были выделены псилоцибин и псилоцин, последовали исследования другого мексиканского волшебного снадобья, ололиуки, в котором снова были обнаружены галлюциногенные вещества в форме амидов лизергиновой кислоты, включая и эргобазин, которым и закрывается магический круг.

В поисках волшебного растения "Ска Мария Пастора" на землях масатеков.

Р. Гордон Уоссон, с которым я установил дружеские отношения во время исследований мексиканских волшебных грибов, пригласил меня и мою жену принять участие в экспедиции в Мексику осенью 1962 года. Целью этого путешествия были поиски еще одного мексиканского волшебного растения. Уоссон узнал во время своих путешествий в горах южной Мексики, что выжатый сок листьев некого растения, которое называлось hojas de la Pastora или hojas de Maria Pastora, на языке масатек ска Пастора или ска Мария Пастора (листья пастушки или листья пастушки Марии), использовался среди масатеков в медицинских и религиозных целях, точно так же, как и гриб теонанакатль и семена ололиуки. Проблема заключалась в том, чтобы установить из какого же растения получают "листья пастушки Марии", и определить его ботаническую принадлежность. Мы также надеялись, если повезет, набрать достаточно растительного сырья, чтобы провести химическое исследование галлюциногенных веществ, содержащихся в нем.

Поездка по горам Сьерра Масатека.

26 сентября 1962, моя жена и я прилетели в Мехико, где нас встречал Гордон Уоссон. Он сделал все необходимые приготовления к экспедиции, и через два дня мы уже отправились в путешествие на юг. К нам присоединилась миссис Ирмгард Вайтланер Джонсон (вдова Джина Б. Джонсона, первопроходца этнографических исследований мексиканских волшебных грибов, убитого при высадке союзников в Северной Африке). Ее отец, Роберт Й. Вайтланер, эмигрировал в Мексику из Австрии и, в неком смысле, поспособствовал открытию заново культа грибов. Миссис Джонсон работала в Национальном Музее Антропологии в Мехико экспертом по индейским тканям.
После двухдневной поездки в просторном Лэндровере, который перевез нас через плато перед покрытой снегом вершиной Попокатепетль, мимо Пуеблы, в долину Орисаба, с ее великолепной тропической растительностью, мы пересекли на пароме Пополоапан (реку-бабочку), и, минуя бывшую ацтекскую крепость Туштепек, прибыли к начальной точке нашей экспедиции - лежащей на склоне горы масатекской деревне Халапа де Диас. И вот мы оказались в той местности и среди тех людей, с которыми нам предстояло познакомиться в течение следующих 2.5 недель.
Когда мы приехали, на рынке, центре деревни лежащей посреди джунглей, стоял шум. Старые и молодые мужчины стоявшие и сидевшие на корточках вокруг полуоткрытых прилавков, подозрительно, и, в тоже время, с любопытством, столпились вокруг нашего Лендровера, почти все они были босые, но все носили сомбреро. Женщин и девочек нигде не было видно. Один из мужчин дал нам понять, что мы должны следовать за ним. Он привел нас к местному начальнику, толстому метису, чей офис располагался в одноэтажном доме с крышей из рифленого железа. Гордон показал ему доверительные письма гражданских властей и военного губернатора Оахаки, в которых разъяснялось, что мы прибыли сюда для проведения научных исследований. Председатель, который, возможно, вовсе не умел читать, был заметно впечатлен большими документами с официальными печатями. Он выделил нам помещение под просторным навесом, где мы могли расположить свои надувные матрасы и спальные мешки.
Я оглядел окрестности. Руины большой церкви колониальных времен, которая когда-то, наверное, была красивой, почти призрачно возвышались на крутом склоне в стороне от деревенской площади. Теперь я увидел и женщин, выглядывавших из своих хижин, решившихся взглянуть на чужаков. В своих длинных, белых одеждах, украшенных красной каймой, со своими длинными косами иссиня-черных волос, они выглядели весьма колоритно. Нас накормила старая масатекская женщина, которая руководила молодым поваром и двумя помощниками. Она жила в типичной масатекской хижине. Это простые прямоугольные строения с соломенной двускатной крышей и стенами из деревянных столбов, соединенных вместе, без окон, так как щелей между деревянными шестами достаточно, чтобы смотреть наружу. Посередине хижины, на глиняном полу, возвышался открытый очаг, сделанный из высушенной глины или из камней. Дым выходил через два больших отверстия в стенах под двумя концами крыши. Постелью служили циновки из рогожи, лежавшие в углу вдоль стены. В хижинах жили и домашние животные, черные свиньи, индейки и куры. На обед была жареная курица, черные бобы, и, вместо хлеба, тортильи, что-то вроде оладий из кукурузной муки, которые пекутся на каменной плите очага. Подали пиво и текилу - водку из агавы.
На следующее утро наша группа была готова к поездке по горам Сьерра Масатека. В деревне наняли лошадей и проводников. Гуаделупе, масатек, знавший дорогу, взялся вести первое животное. Гордон, Ирмгард, моя жена и я, на своих мулах, заняли место в середине. Теодосьо и Педро, по прозвищу Чико, двое молодых парней, которые босиком шагали рядом с двумя нагруженными багажом мулами, замыкали колонну.
Прошло некоторое время, прежде чем мы привыкли к жестким деревянным седлам. И, тем не менее, этот средство передвижения оказалось самым идеальным из тех, что я знал. Мулы строем следовали за ведущим ровным шагом. Они не требуют никакого управления наездником. С удивительной ловкостью они находили наилучшую дорогу по почти непроходимой, местами скалистой, местами болотистой местности, проходили через чащи и ручьи, или по отвесным склонам. Освобожденные от дорожных забот, мы могли посвятить все свое внимание красотам ландшафта и тропической растительности.
Попадались тропические леса с гигантскими деревьями, заросшими лианами, за ними банановые рощи или кофейные плантации, где посреди негустых насаждений по краям дороги цвели цветы, над которыми порхали удивительные бабочки... Мы продвигались вверх вдоль широкого русла реки Рио Санто-Доминго, среди тягостной жары и влажных испарений, то усиливавшихся, то ослабевавших. Во время короткого, жестокого тропического ливня весьма пригодились длинные и широкие клеенчатые пончо, которыми нас снабдил Гордон. Наши проводники-индейцы укрылись от дождя гигантскими листьями в форме сердца, которые они ловко нарвали по краям дороги. Теодосьо и Чико производили впечатление высоких зеленых стогов сена, когда они, прикрывшись этими листьями, бежали вслед за мулами.
Незадолго до наступления ночи мы прибыли на место первой стоянки, ранчо Ла Провиденсиа. Хозяин, Дон Хоакин Гарсиа, глава большой семьи, радушно и с достоинством поприветствовал нас. Трудно было определить, сколько детей, а также взрослых и домашних животных, присутствовало в большой комнате, слабо освещенной лишь светом очага. Гордон и я расположили свои спальные мешки на улице под навесом. Утром я проснулся от свиньи, хрюкавшей у меня над лицом.
После еще одного дня путешествия на спинах выносливых мулов, мы прибыли в Аяутла, масатекское селение на склоне горы. По дороге, среди кустов, я обнаружил голубые чашечки волшебного утреннего сияния Ipomoea violacea, растения, чьи семена называют ололиуки. Оно росло там в диком виде, тогда как у нас оно встречается только в садах, как декоративное растение.
Мы остались в Аяутла на несколько дней. Мы жили в доме Доньи Донаты Соса де Гарсиа. Донья Доната заботилась о большой семье, включая своего больного супруга. Кроме этого, она руководила выращиванием кофе в этой местности. Склад свежесобранных кофейных бобов находился в соседнем строении. Было приятно наблюдать, как молодая индейская женщина и девочки ближе к вечеру возвращались с собранным урожаем домой, в своих ярких одеждах, украшенных цветными лентами, неся на спине мешки с кофе при помощи головной повязки. Донья Доната также управляла бакалейной лавкой, где ее муж, Дон Эдуардо, стоял за прилавком.
Вечером, при свечах, Донья Доната, которая помимо масатекского говорила по-испански, рассказывала нам о жизни в деревне; то или иное несчастье случилось когда-либо почти с каждым из обитателей мирных на вид хижин, расположенных в этой райской местности. В соседней хижине, которая теперь пустовала, жил мужчина, убивший свою жену, который сейчас пожизненно сидел в тюрьме. Муж дочери Доньи Донаты был убит из ревности после романа с другой женщиной. Председатель Аяутлы, молодой метис, к которому в полдень мы нанесли формальный визит, никогда не делал шагу из своей хижины в свой "офис" (в доме с крышей из рифленого железа) без сопровождения двух вооруженных мужчин. Поскольку он вымогал нелегальные налоги, он боялся, что его застрелят. В этой отдаленной местности нет высших властей, чтобы осуществлять правосудие, и поэтому люди прибегают к таким методам самозащиты.
Благодаря хорошим связям Доньи Донаты, мы получили от одной старухи первый образец растения, которое мы искали, несколько "листьев пастушки". Поскольку отсутствовали цветы и корень, нельзя было определить ботаническую принадлежность этого растения. Наши усилия получить более точную информацию о местах, где оно растет, и как используется, оказались безрезультатны.
Продолжение нашего путешествия дальше, из Аяутлы, откладывалось: нам пришлось подождать, пока наши ребята приведут обратно мулов, которых они отвели пастись на другую сторону реки Рио Санто-Доминго, разлившуюся после сильных ливней.
После двухдневной поездки, во время которой мы провели ночь в высокогорной деревушке Сан Мигель Уаутла, мы прибыли в Рио Сантьяго. Там к нам присоединилась Донья Эрлинда Мартинес Сид, учительница из Уаутла де Хименес. Она поехала с нами в качестве нашего переводчика с масатекского и испанского по приглашению Гордона Уоссона, которого она знала со времен его экспедиций в поисках грибов. Кроме того, она могла помочь нам наладить контакты с курандеро и курандерами, которые использовали листья пастушки в своей практике, благодаря ее многочисленным родственникам, проживавшим повсюду в этой местности. Из-за задержки нашего приезда в Рио Сантьяго Донья Эрлинда, знакомая с опасностями этих мест, очень волновалась за нас, она боялась, что мы могли свалиться с горной дороги, или на нас могли напасть грабители.
Нашей следующей остановкой было Сан Хосе Тенанго, селение, лежавшее на дне долины, посреди тропической растительности, апельсиновых и лимонных деревьев и банановых плантаций. Здесь снова была типичная картина деревни: в центре - рыночная площадь с полуразрушенной церковью колониальных времен, два-три ларька, магазин, и навесы для лошадей и мулов. Мы нашли пристанище в сарае с железной крышей, с особой роскошью в виде бетонного пола, на котором мы расстелили свои спальные мешки.
В густых джунглях на склоне горы мы обнаружили источник, чья великолепная свежая вода в естественном водоеме из скал, так и манила нас искупаться. После нескольких дней без возможности как следует помыться, это стало незабываемым удовольствием. В этом гроте я впервые увидел колибри, которая порхала над большими цветками лиан - переливающуюся, словно драгоценный камень, синим и зеленым с металлическим оттенком. Первым, случившимся благодаря родственным связям Доньи Эрлинды, желанным знакомством с человеком, разбирающимся в целительстве, стал курандеро Дон Сабино. Но он отказался, по каким-то причинам, проконсультировать нас по поводу листьев. Мы получили целую связку цветущих образцов растения, которое искали, от старой курандеры, почтенной женщины в великолепном масатекском одеянии, с красивым именем Нативидад Роса; но и ее не удалось уговорить совершить для нас церемонию с листьями. Она извинилась, что была слишком стара для трудностей волшебного путешествия; она говорила, что не сможет преодолеть путь к нужным местам: к источнику, где знающие женщины черпают свою силу, к озеру, где поет воробей, и где предметы получают свои имена. Также Нативидад Роса не захотела сказать нам, где она собрала эти листья. Они росли в далекой, далекой лесной долине. Каждый раз, когда она выкапывала растение, она клала в землю кофейное зернышко, чтобы поблагодарить богов.
Теперь у нас было достаточно растений с цветами и корнями, чтобы определить их ботаническую принадлежность. Они, очевидно, принадлежали к роду Salvia, родственному известному шалфею. У растений были синие цветки, с белым венчиком, собранные метелкой 20-30 см длинной, с синеватым стеблем.
Через несколько дней Нативидад Роса принесла нам целую корзину листьев, за которые получила пятьдесят песо. Об этом бизнесе, видимо, узнали, потому что две другие женщины принесли нам еще листьев. Поскольку было известно, что во время церемонии пьют выжатый сок из листьев, и, следовательно, он должен содержать действующие вещества, свежие листья растерли на каменной плите, выжали через ткань сок, и разлили его, разведя спиртом в качестве консерванта, по флаконам для дальнейшего исследования в лаборатории в Базеле. В этой работе мне помогала индейская девочка, которая была знакома с каменной плитой, на которой индейцы с древних времен вручную перемалывали зерно.
За день до того, как мы хотели продолжить путешествие, оставив последнюю надежду посетить церемонию, мы неожиданно познакомились с курандерой, которая была готова "услужить нам". Наперсница Эрлинды, которая устроила это знакомство, отвела нас после захода солнца по тайной тропинке к хижине курандеры, стоявшей в одиночестве на слоне горы, над поселком. Никто из деревни не должен был видеть нас или узнать, что мы идем туда. Разрешить чужакам, белым, участвовать в этом - явно считалось изменой священным обычаям, достойной наказания. Это, в действительности, и было той причиной, по которой другие целители, которых мы просили, отказали нам в присутствии на церемонии. Во время подъема нас сопровождали странные крики птиц из темноты, и лай собак слышался отовсюду. Собаки учуяли чужих. Курандера Консуэла Гарсиа, женщина лет сорока, босая, как и все индейские женщины в этих местах, застенчиво впустила нас в свою хижину и сразу же закрыла дверь на тяжелый засов. Она попросила нас лечь на циновках, на грязном затоптанном полу. Консуэла говорила только по-масатекски, и Эрлинда переводила нам ее указания на испанский.
Курандера зажгла свечу на столе, где стояли иконки со святыми, и валялся какой-то хлам. Потом она молча деловито засуетилась. Мы слышали странные звуки и копошение в комнате - не скрывался ли в хижине кто-то, чьи очертания нельзя было увидеть при свечах? Явно обеспокоенная, Консуэла искала что-то в комнате с зажженной свечей. Скорее всего, проказниками были крысы. Теперь курандера зажгла в чаше копал, ароматическую смолу, чей аромат вскоре заполнил всю хижину. Затем по всем правилам было приготовлено волшебное зелье. Консуэла спросила, кто из нас хотел бы выпить его вместе с ней. Гордон сказал, что он. Поскольку у меня тогда было сильное расстройство желудка, я не смог присоединиться. За меня была моя жена. Курандера отложила шесть пар листьев для себя. Она определила такое же количество для Гордона. Анита получила три пары. Как и грибы, листья всегда отсчитываются парами, такое правило, разумеется, имеет магический смысл. Консуэла растерла листья пестиком, потом выжала через тонкое сито в чашку, и сполоснула пестик и содержимое сита водой. В конце концов, наполненные чашки были окурены согласно традиции над сосудом с копалом. Перед тем как передать чашки Аните и Гордону, Консуэла спросила их, верят ли они в истинность и святость церемонии. После того, как они ответили утвердительно и торжественно выпили очень горькое зелье, свечи погасили, и, лежа на циновках, мы стали ждать эффекта.
Минут через двадцать, Анита прошептала мне, что видит поразительные, с яркими границами образы. Гордон тоже ощущал действие зелья. Голос курандеры звучал из темноты наполовину говорящий, наполовину поющий. Эрлинда перевела: "Верите ли вы в кровь Христа и святость обрядов?" После нашего "creemos" (верим), церемония продолжилась. Курандера зажгла свечи, переставив их с "алтаря" на пол, а потом, напевая и приговаривая молитвы или магические заклинания, поставила свечи обратно под образа святых - снова стало темно и тихо. После этого началась сама консультация. Консуэла попросила нас задавать вопросы. Гордон спросил о здоровье его дочери, которая непосредственно перед его отъездом из Нью-Йорка вынуждена была раньше срока лечь в больницу, ожидая рождения ребенка. Он получил успокаивающий ответ, что мать и дитя здоровы. Потом снова были пение, молитвы и манипуляции со свечой над "алтарем", на полу и над курительной чашей.
Когда церемония заканчивалась, курандера попросила нас немного полежать на циновках и помолиться. Вдруг началась гроза. Через щели в стенных шестах, молния озаряла темноту хижины, сопровождаясь яростными раскатами грома; тропический ливень неистовствовал, стуча по крыше. Консуэла опасалась, что нам не удастся уйти из ее дома незамеченными в темноте. Но гроза ослабла до рассвета, и мы пошли по склону горы к нашему сараю с железной крышей, настолько тихо, насколько могли при свете зарниц, незамеченные жителями, однако собаки опять лаяли со всех сторон.Участие в этой церемонии было высшей точкой нашей экспедиции. Это дало подтверждение тому, что листья пастушки используются индейцами в тех же целях и в тех же церемониальных действиях, что и священный гриб теонанакатль. Теперь у нас были настоящие растения, достаточные не только для ботанического определения, но и для запланированного химического анализа. Состояние опьянения, которое Гордон Уоссон и моя жена испытали при помощи листьев, было неглубоким и длилось недолго, однако оно проявило явный галлюциногенный характер. После этой богатой событиями ночи, утром мы отбыли из Сан Хосе Тенанго. Проводник, Гуаделупе, и двое парней, Теодосьо и Педро, появились перед нашим сараем с мулами в назначенное время. Быстро собравшись и уложившись, наша маленькая группа снова двигалась в гору, по заросшей местности, блестевшей на солнце после ночной бури. Возвращаясь вдоль Сантьяго, к вечеру мы добрались к месту нашей последней стоянки на земле масатеков, их столице Уаутла де Хименес.
Отсюда мы возвращались в Мехико на автомобиле. Последний раз, поужинав в Посада Росаура, в то время единственной гостинице в Уаутла, мы попрощались с нашими индейскими проводниками и мулами, которые доставили нам немало удовольствий, уверенно пронеся нас на своих ногах через горы Сьерра Масатек. Индейцам заплатили, а Теодосьо, которые брал оплату для своего начальника в Халапа де Диас (куда нужно было вернуть животных) дал расписку с отпечатком его большого пальца, окрашенного шариковой ручкой.
Мы остановились в доме Доньи Эрлинды. На следующий день мы сделали официальный визит к курандере Марии Сабине, женщине, известной по публикациям Гордона. Я побывал в той хижине, где Гордон Уоссон стал первым белым человеком, которому довелось попробовать священные грибы во время ночной церемонии летом 1955. Гордон и Мария Сабина сердечно поприветствовали друг друга, как старые друзья. Курандера жила в отдалении, на склоне горы над Уаутла. Дом, в котором произошел исторический сеанс с Гордоном Уоссоном, сожгли, предположительно разгневанные местные жители или завистливый шаман, из-за того, что она разгласила секреты теонанакатля чужакам. В новой хижине, где мы теперь были, царил невероятный беспорядок, наверное, такой же, как и в старой, посреди которого вертелись полуголые дети, куры и свиньи. У старой курандеры было умное, необычайно выразительное, лицо. Она была явно удивлена, когда мы рассказали, что нам удалось заключить дух грибов в капсулы таблеток, и она сразу заявила о своей готовности "услужить нам", то есть, дать нам консультацию. Мы договорились, что это должно произойти этой ночью в доме Доньи Эрлинды.
Днем я прогулялся по Уаутла де Хименес, которая вытянулась вдоль главной улице на горном склоне. Потом я сопровождал Гордона во время его посещения Национального Института Аборигенов. Эта правительственная организация занималась исследованиями и помогала решать проблемы аборигенного населения, то есть индейцев. Ее глава рассказал нам о сложностях, которые вызвала "кофейная политика" в те времена в этой местности. Председатель Уаутлы, в сотрудничестве с Национальным Институтом Аборигенов, пытались исключить посредников, чтобы формировать цены на кофе так, как удобно производящим его индейцам. Его искалеченное тело обнаружили прошлым июнем.
Наша прогулка привела нас к собору, из которого доносились григорианские песнопения. Пожилой Отец Арагон, которого Гордон хорошо знал по своим прошлым визитам, пригласил нас в ризницу на стаканчик текилы. Грибная церемония Когда мы вечером вернулись в дом Эрлинды, Мария Сабина уже была там с большой компанией, состоявшей из ее двух очаровательных дочерей, Аполонии и Ауроры (двух будущих курандер), и ее племянницы, каждая из женщин привела с собой детей. Как только ее ребенок начинал плакать, Аполония предлагала ему свою грудь. Присутствовал также старый курандеро Дон Аурелио, громадный одноглазый мужчина, в украшенном черно-белым орнаментом серапе (одежда вроде плаща). На веранде подали какао и пирожные. Это напомнило мне отрывок из старой хроники, где описывалось, как пили чоколатль перед употреблением теонанакатля. После наступления темноты мы все отправились в комнату, где должна была произойти церемония. Ее закрыли: загородили дверь единственной кроватью. Только запасной выход в сад позади дома остался открытым на случай крайней необходимости. Когда церемония началась, было около полуночи. До этого вся компания лежала в темноте на полу на циновках, кто спал, кто дожидался ночной церемонии. Время от времени Мария Сабина подбрасывала кусочки копала на угольки очага, и душный воздух переполненной комнаты становился чуть более терпимым. Я объяснил курандере через Эрлинду, которая опять была переводчиком, что одна таблетка содержала дух двух пар грибов. (Таблетки содержали по 5.0 мг синтетического псилоцибина).
Когда все были готовы, Мария Сабина распределила таблетки попарно среди всех присутствующих взрослых. После окуривания, согласно правилам, она приняла две пары (соответственно 20 мг псилоцибина). Она дала такую же дозу Дону Аурелио и своей дочери Аполонии, которая также была этой ночью курандерой. Аурора получила одну пару, как и Гордон, тогда как моя жена и Ирмгард получили только по одной. Одна из девочек, лет десяти, под руководством Марии Сабины, приготовила для меня сок из пяти пар листьев пастушки. Я хотел попробовать это снадобье, который мне не удалось принять в Сан Хосе Тенанго. Говорили, что зелье становиться особенно сильным, когда его готовит невинный ребенок. Перед тем как передать мне чашку с выжатым соком, Мария Сабина и Дон Аурелио также окурили ее и произнесли заклинания. Все приготовления и последующая церемония происходили в основном так же, как и консультация курандеры Консуэлы в Сан Хосе Тенанго.
После того, как таблетки распределили и погасили свечу на "алтаре", мы стали ждать в темноте, когда они подействуют. Не прошло и получаса, как курандера что-то пробормотала; ее дочь, и Дон Аурелио тоже забеспокоились. Эрлинда перевела и объяснила, что же было не так. Мария Сабина сказала, что в таблетках не было духа грибов. Я обсудил положение с Гордоном, который лежал рядом со мной. Нам было ясно, что поглощение действующих веществ из таблеток, которые сначала должны раствориться в желудке, происходит медленнее, в случае грибов, во время пережевывания которых, часть активных веществ поглощается через слизистую оболочку. Но как мы могли дать научное объяснение в подобных условиях?
Вместо того чтобы объяснять, мы решили действовать. Мы раздали еще немного таблеток. Обе курандеры и курандеро получили еще по одной паре. Теперь, каждый из них принял в совокупности по 30 мг псилоцибина.
После еще четверти часа дух таблеток начал таки проявлять свое действие, которое продлилось до наступления рассвета. Дочери, и Дон Аурелио, с его глубоким басом, в пылу отвечали на молитвы и пение курандеры. Блаженные, томные стоны Аполонии и Ауроры, в перерывах между пением и молитвами, создавали впечатление, что религиозные переживания девушек сочетались чувственно-сексуальными ощущениями.
В середине церемонии Мария Сабина спросила о нашей просьбе. Гордон снова спросил о здоровье его дочери и ее ребенка. Он получил такие же хорошие сведения, как и от курандеры Консуэлы. Мать и ребенок действительно были здоровы, когда он вернулся домой в Нью-Йорк. Однако, разумеется, это не доказывает пророческих способностей обеих курандер. Как следствие действия листьев, я ощутил себя на некоторое время в состоянии повышенной умственной чувствительности и расширенного восприятия, которое, правда, не сопровождалось галлюцинациями. Анита, Ирмгард и Гордон переживали эйфорическое опьянение, которое находилось под влиянием странной мистической атмосферы. Мою жену поразило видение странных отдаленных узоров из линий. Она была удивлена и сбита с толку, когда позже, обнаружила в точности те же образы в богатом оформлении алтаря в старой церкви недалеко от Пуэблы. Это произошло по дороге назад в Мехико, когда мы посещали церкви колониальных времен. Эти замечательные церкви представляют собой большой культурный и исторический интерес, поскольку индейские художники и рабочие, которые участвовали в их строительстве, тайно привнесли в них элементы индейского стиля. Клаус Томас, в своей книге Die kunstlich gesteuerte Seele (Искусственно управляемая душа) (Ferdinand Enke Verlag, Stuttgart, 1970), пишет о возможном влиянии видений под воздействием псилоцибина на мезо-американское индейское искусство: "Конечно, культурно-историческое сравнение старых и новых творений индейского искусства... убеждает беспристрастного наблюдателя в их созвучности в образах, формах и цветах с псилоцибиновым опьянением". Мексиканский характер видений моего первого опыта с сушеными грибами Psilocybe mexicana и зарисовки Ли Гелпке, после принятия псилоцибина, также могут указывать на такую связь.
Когда мы прощались с Марией Сабиной и ее родней на рассвете, курандера сказала, что таблетки обладают той же силой, что и грибы, что между ними не было разницы. Это было подтверждением от самого компетентного авторитета, что синтетический псилоцибин идентичен с естественным продуктом. В качестве подарка на прощание я оставил Марии Сабине пузырек с таблетками псилоцибина. Она лучезарно заметила нашей переводчице Эрлинде, что теперь она могла давать консультации даже в сезон, когда грибы не растут.
Как же мы должны судить о поступке Марии Сабины; о том, что она позволила чужакам, белым людям, присутствовать на грибной церемонии и дала им попробовать священные грибы?
В ее честь можно сказать, что этим она открыла дверь для исследования мексиканского культа грибов в его нынешней форме, а также для научных, ботанических и химических исследований священных грибов. Результатом этого стали два ценных действующих вещества: псилоцибин и псилоцин. Без ее помощи, древнее знание и опыт, хранящиеся в этих тайных практиках, возможно, и даже наверняка, исчезли бы без следа, без какого-либо вклада в развитие Западной цивилизации.
С другой точки зрения, поступок этой курандеры можно рассматривать как профанацию священных обрядов и даже как предательство. Некоторые ее соплеменники придерживались этого мнения, что нашло выражение в акте мести, поджоге ее дома.
Профанация культа грибов не остановилась на научных исследованиях. Публикации о волшебных грибах открыли дорогу вторжению хиппи и искателей наркотиков на земли масатеков, многие из которых вели себя не лучшим образом, некоторые просто были преступниками. Другим нежелательным последствием стал настоящий туризм в Уаутла де Хименес, уничтоживший самобытность этого места.
Такие утверждения и соображения представляют, по большей части, интерес для этнографических исследований. Когда ученые и исследователи находят и объясняют остатки древних исчезающих обычаев, их первозданность теряется. Эта потеря несколько уравновешивается, если результаты этих исследований дают определенную культурную отдачу.
Из Уаутла де Хименес мы отправились на грузовике, несшимся сломя голову по наполовину заасфальтированной дороге, сначала в Теотитлан, а оттуда, в удобном автомобиле в Мехико, исходную точку нашей экспедиции. Хотя я и потерял несколько килограммов веса, это с излишком компенсировалось удивительными воспоминаниями.
Гербарий образцов листьев пастушки, который мы привезли с собой, был передан для ботанического определения Карлу Эплингу и Карлосу Д. Хатива в Ботанический Институт Гарвардского Университета в Кембридже. Они установили, что это растение является до сих пор неописанных видом рода Salvia, который они назвали Salvia divinorum. Химические исследования сока этого волшебного шалфея в лаборатории в Базеле были безуспешны.
Психоактивное вещество этого снадобья оказалось весьма неустойчивым, поскольку сок, приготовленный в Мексике и консервированный спиртом, в моих личных экспериментах больше не действовал. Что же касается химической природы активных веществ, то эта проблема волшебного растения ска Мария Пастора все еще ждет решения. (Альфредо Ортега впервые выделил "сальвинорин А" в 1982 году. Это вещество уникально тем, что на сегодня оно является самым сильным психоактивным веществом, встречающимся в естественном виде. Его пороговая доза составляет около 250 микрограмм; полностью, он проявляет свои эффекты при дозе около 1 миллиграмма.)
До сих пор в этой книге я, в основном, описывал свою научную работу и факты, относящиеся к моей профессиональной деятельности. Но моя работа, по самой своей природе, отразилась на моей жизни и личности, не в последнюю очередь и потому, что познакомила меня с интересными и важными современниками. Я уже упоминал некоторых из них - Тимоти Лири, Рудольф Гелпке, Гордон Уоссон. Теперь, на следующих страницах, я хотел бы выйти за рамки науки, чтобы описать встречи, которые стали значительными для меня лично и, которые помогли мне решить проблемы, возникшие в связи с открытыми мной веществами.

Глава 7. Сияние Эрнста Юнгера

Сияние - это самое точное слово, чтобы выразить то влияние, которое оказали на меня литературные работы Эрнста Юнгера и его личность. И в свете этого сияния, которое, стереоскопически, охватывает вещи снаружи и изнутри, мир, который я знал, открылся мне в новом прозрачном величии. Это случилось задолго до открытия ЛСД и до того, как я лично познакомился с этим автором в связи с галлюциногенами.
Мое увлечение Эрнстом Юнгером началось с его книги Das Abenteuerliche Herz (Смелое сердце). Вновь и вновь, на протяжении сорока лет, я беру в руки эту книгу. Здесь, больше чем когда-либо, в темах, которые мне ближе и значат для меня больше, чем война и новый тип человека (темы ранних книг Юнгера), красота и магия прозы Юнгера открылись для меня в описаниях цветов, снов, одиноких прогулок; мыслях о случайностях, будущем, цвете и других темах, имеющих непосредственное отношение к нашей личной жизни.
Всюду в его прозе, в точных описаниях внешней и внутренней стороны вещей, становятся очевидным чудеса мироздания; всюду затрагивается то уникальное и вечное, что есть в каждом человеке. Ни один из писателей так не раскрыл мне глаза, как он.
Наркотики тоже упоминались в "Смелом сердце". Но прошло много лет, прежде чем я сам заинтересовался этой проблемой, после открытия психических эффектов ЛСД.
Мое первое письмо Эрнсту Юнгеру не имело ничего общего с наркотиками; я просто однажды поздравил его с днем рождения, как благодарный читатель.

Боттмигнен, 29 марта 1947.

Уважаемый г-н Юнгер, Как ваш многолетний почитатель, я хотел послать вам баночку меда на ваш день рождения. Но мне не это удалось, потому что в Берне мне отказали в разрешении на вывоз. Я задумывал этот подарок скорее как привет из страны, где до сих пор в изобилии есть молоко и мед, чем как напоминание об очаровательном высказывании из вашей книги Auf den Marmorklippen (На Мраморном Утесе), где вы говорите о "золотых пчелах". Упомянутая здесь книга вышла в 1939, незадолго до начала Второй Мировой Войны. "На мраморном утесе" - не только шедевр немецкой прозы, но и весьма важная работа, поскольку в этой книге пророчески, с поэтической проницательностью, описаны образы тиранов, ужасов войны и ночных бомбардировок.

В нашей переписке Эрнст Юнгер также спрашивал о моих исследованиях ЛСД, о которых он узнал через друзей. По этому поводу я послал ему подходящую литературу, которую он с благодарностью принял и сделал следующие комментарии:

Кирххорст 3.3.1948
...вместе с обоими приложениями, касающимися вашего нового фантастикума. Кажется, что вы затронули ту область, которая содержит много тайн.
Ваша посылка пришла вместе с книгой "Исповедь англичанина, употребляющего опиум", которая только что вышла в новом переводе. Переводчик написал мне, что он решился на эту работу, прочитав мою книгу "Смелое сердце".
Что касается меня, то мои практические опыты в этой сфере остались позади. Это такие эксперименты, в которых любой рано или поздно вступает на действительно опасный путь, и может радоваться, если ему удастся сбежать с одним только подбитым глазом. В этих веществах меня больше всего интересовала их взаимосвязь с продуктивностью творчества. Я на своем опыте убедился, что творческие достижения требуют подвижности сознания, а она уменьшается под влиянием наркотиков. С другой стороны, важна концептуализация, а под влиянием наркотиков можно получать прозрения, которых действительно нельзя достичь другим путем. Мне вспомнилось прекрасное эссе Мопассана об эфире, который он описывал как средство для их достижения. Более того, у меня создалось впечатление, что в этой горячке можно также открыть новые ландшафты, новые архипелаги, и новую музыку, которая становиться столь ясной, когда достигаешь "таможни" ("An der Zollstation" (На таможне) - так называется вторая глава из книги "Смелое сердце", в которой говориться о переходе от жизни к смерти). Но, с другой стороны, для географического описания нужно быть полностью сознательным.
Продуктивность творчества для художника значит то же, что исцеление для врача. Соответственно, для него может быть достаточно, время от времени входить в эти сотканные из материи наших чувств области. Кроме того, у меня возникает ощущение, что в наше время существует большая потребность в энергетикумах-амфетаминах, которые выдавали даже летчикам и другим военным в армии, нежели в фантастикумах. По-моему, чай является фантастикумом, кофе энергетикумом, поэтому чай имеет несоизмеримо большую ценность для художника. Я заметил, что кофе разрушает тонкую картину светотеней тех сомнений, что возникают при записывании мыслей. При этом становишься несдержанным. От чая, напротив, мысль действительно двигается вперед.
Что касается моих "исследований", у меня имелась рукопись книги на эту тему, но я сжег ее. Мои экскурсии закончились гашишем, который вызывал у меня очень приятные, но, в то же время, маниакальные состояния, азиатскую жестокость... Вскоре после этого, из письма от Эрнста Юнгера я узнал, что он дополнил размышлениями о наркотиках свой роман Гелиополис, над которым тогда работал. Он написал мне об исследователе наркотиков, который фигурирует в этом романе: Среди путешествий в географическом и метафизическом мире, которые я пытаюсь описать там, есть и путешествия совершенно оседлого человека, который исследует архипелаги, не встречающиеся в обычных морях, при помощи такого транспортного средства как наркотики. Я даю отрывки из его журнала:

Определенно, я не могу позволить этому Колумбу внутреннего мира хорошо кончить - он умирает от отравления. Avis au lecteur. У книги, которая появилась на следующий год, был подзаголовок Rueckblick auf eine Stadt (Взгляд на один город), ретроспектива города будущего, в котором приборы и оружие настоящего усовершенствовались при помощи магии, и в котором боролись между собой демоническая технократия и консерватизм.
В образе Антонио Пери, Юнгер запечатлел упомянутого исследователя наркотиков, жившего в древнем городе Гелиополисе. Он ловил сны, как другие ловят бабочек сачком. Он не отправлялся на острова по воскресеньям и праздникам и не часто бывал в тавернах на пляже Пагос. Он запирался в своей студии, чтобы путешествовать в область снов. Он говорил, что все страны и неизвестные острова нанесены на эту карту. Наркотики служили ему ключом, чтобы входить в комнаты и пещеры этого мира. На протяжении лет он приобрел большие знания, и он вел журнал своих экскурсий. Небольшая библиотека, по соседству со студией, состояла частично из травников и медицинских книг, частично из работ поэтов и чародеев. В ней Антонио обычно читал, пока наркотик не начинал действовать... Он отправлялся в путешествия, полные открытий, во вселенную своего разума. В центре этой библиотеки, которая, после ареста Антонио, была разорена наемниками губернатора провинции, стояли книги:... величайших вдохновителей девятнадцатого столетия: Де Кинси, Э.Т.А. Хоффманна, По и Бодлера. Еще там были книги, написанные в древности: травники, средневековые тексты по некромантии и демонологии. Среди имен там были Альберт Великий, Раймунд Луллий, Агриппа Неттесгеймский... Кроме того, там был большой том De Praestigiis Daemonum, и уникальный сборник Medicus Weckerus, изданный в 1582 в Базеле... В другой части своей коллекции Антонио Пери собирал в основном "древние книги по фармакологии, сборники формул и фармакопеи, и охотился за репринтными изданиями журналов и хроник. Среди прочих там нашелся тяжелый том психолога Хайдельберга об экстракте из бутонов мескаля, и доклад Хофманна-Боттмингена о фантастикуме из спорыньи..."В тот год, когда был издан Гелиополис, мне удалось лично познакомиться с автором. Во время пребывания Эрнста Юнгера в Швейцарии, я встретился с ним в Равенсбурге. Во время чудесной осенней поездки по южной Швейцарии вместе с нашими общими друзьями, я испытал на себе сияющую силу этой личности.
Двумя годами позже, в начале февраля 1951, случилось важное событие моей жизни, ЛСД путешествие вместе с Эрнстом Юнгером. Поскольку, до этого времени, существовали только отчеты об ЛСД экспериментах в области психиатрии, этот опыт особенно интересовал меня, потому что это была хорошая возможность увидеть, в немедицинской обстановке, как ЛСД действует на творческую личность. Это произошло незадолго до того, как Олдос Хаксли начал экспериментировать в этом же ключе с мескалином, и о чем он в последствии рассказал в двух своих книгах "Двери восприятия" и "Рай и Ад".Чтобы на всякий случай у нас была медицинская помощь, я пригласил моего друга, врачаи фармаколога профессора Хериберта Концетта.
Путешествие состоялось в 10:00 утра, в комнате нашего дома в Боттмингене. Поскольку невозможно было предвидеть реакцию такого сверхчувствительного человека, как Эрнст Юнгер, для первого эксперимента из предосторожности была выбрана небольшая доза, всего 0.05 мг. По этой причине эксперимент не оказался очень глубоким.
Начальная стадия отличалась усилением эстетического восприятия. Возникли краснофиолетовые розы немыслимой яркости и излучавшие удивительное свечение. Концерт Моцарта для флейты и арфы звучал в своей небесной красоте как райская музыка. С взаимным восхищением мы созерцали таявший дым, который с легкостью поднимался от палочки, японского благовония. Когда опьянение стало глубже, и разговор прекратился, мы окунулись в фантастические грезы, лежа в удобных креслах с закрытыми глазами. Эрнст Юнгер наслаждался зрелищем пестрых восточных образов - я путешествовал вместе с племенем берберов по Северной Африке, видел пестрые караваны и пышные оазисы. Хериберт Концетт, чьи черты казались мне преобразившимися, словно Будда испытывал дыхание безвременья, свободу от прошлого и будущего, блаженство совершенного бытия здесь и сейчас. Возвращение из измененного состояния сознания сопровождалось сильной чувствительностью к холоду. Как замерзшие путники, мы укутались в одежды.
Мы отпраздновали возвращение в повседневную реальность хорошим обедом, во время которого Бургунди лилось рекой.
Это путешествие отличалось взаимностью и параллельностью наших переживаний, которые воспринимались чрезвычайно радостно. Все трое из нас оказались у ворот восприятия мистического бытия; однако, эти ворота не открылись. Доза, которую мы выбрали, оказалась слишком маленькой. Не понимая этого, Эрнст Юнгер, который до этого проникал в более глубокие области при помощи высокой дозы мескалина, заметил: "По сравнению с тигром мескалином, этот ваш ЛСД - просто домашняя кошка". После дальнейших опытов с более высокими дозами ЛСД, он пересмотрел это мнение. Юнгер включил упомянутую сцену с курительной палочкой в свой рассказ Besuch auf Gotenholm (Визит в Готенхольм), в котором глубокие переживания под воздействием наркотика также играют определенную роль: Шварценберг зажег курительную палочку, как он иногда поступал, чтобы очистить воздух. С кончика палочки заструился голубой дымок. Мольтнер взглянул на это сначала с изумлением, потом с восторгом, как будто сила его взгляда увеличилась. Это проявилось в игре ароматного дыма, который поднимался от курительной палочки и потом разветвлялся тонкой кроной. Словно созданная воображением, в глубине возникла мягкая паутина морских лилий, которая слегка дрожали от ударов прибоя. В этом творении текло время - оно кружилось, вращалось, извивалось,словно дождь из монет. Богатство пространства открылось в этой ткани, бесчисленныеволокна, словно нервы, распростерлись ввысь.
Теперь на видение подействовало движение воздуха, оно слегка покачнулось вокруг палочки,как танцор. Мольтнер удивленно воскликнул. Решетчатые лучи чудесного цветка вращались в новой плоскости, в новом измерении. Мириады молекул танцевали в единой гармонии. Здесь законы больше не скрывались за внешностью; это было столь тонким и невесомым, что четко отражало их. Как все оказалось просто и убедительно. Числа, масса и вес ничего не значили. Они сбросили свои одежды. Ни одна из богинь не могла рассказать этого вновь посвященному так смело и открыто. Пирамиды с их весом не достигли этого откровения. Это стало славой Пифагора. Никакое зрелище до этого не воздействовало на него с такой магической силой. Такое, как в описанном примере созерцания голубого дыма, углубление эстетического восприятия весьма типично для начальной стадии воздействия ЛСД, до того как начинаются более глубокие изменения сознания. В последующие годы время от времени я встречался с Эрнстом Юнгером в немецком городке Вильфинген, куда он переехал из Равенсбурга; или же мы встречались в Швейцарии, в моем доме в Боттмингене, или в Бунднерланде на юго-востоке Швейцарии. После совместного ЛСД экспириенса наши отношения стали более близкими. Наркотики и проблемы, связанные с ними были главной темой наших бесед и переписки, хотя в то время мы не проводили дальнейших практических опытов.
Мы обменялись литературой о наркотиках. Эрнст Юнгер передал в мою библиотеку редкую, ценную монографию доктора Эрнста Фрайхеррн фон Бибра, Die Narkotischen Genussmittel und der Mensch (Удовольствие от наркотиков и человек) изданную в Нюрембурге в 1955. Эта книга -классический труд о наркотиках, имеет ценность в первую очередь, как источник сведений из истории наркотиков. Фон Бибра под понятием "наркотические средства" охватывает не только такие вещества, как опиум и дурман, но также кофе, табак, кат, которые не попадают под современное определение наркотиков, в отличие от коки, мухомора и гашиша, которые он также описывает. Достойны упоминания, актуальные и поныне, общие заключения фон Бибры о наркотиках, сделанные больше ста лет назад:
Отдельный человек, принявший слишком много гашиша, и бегающий в безумии по улицам, нападающий на первого встречного, теряет значимость по сравнению с большим числом тех, кто проводит время спокойно и счастливо, приняв после обеда умеренную дозу; число тех, кому удалось избежать мучений благодаря коке и тех, кто, возможно, был спасен от голодной смерти благодаря коке, значительно больше нескольких "кокерос", которые подорвали свое здоровье неумеренным потреблением.
Также, только лживый лицемер может порицать винную чашу библейского Ноя только потому, что отдельные пьяницы не знают, как соблюдать меру и ограничивать себя. Время от времени я сообщал Эрнсту Юнгеру об интересных, актуальных открытиях из области наркотиков, как, например, в моем письме, написанном в сентябре 1955:... На прошлой неделе к нам прибыло 200 грамм нового снадобья, которое я взялся исследовать. Оно состояло из семян растения рода мимоза (Piptadenia peregrina Benth), которое используется индейцами, живущими возле реки Ориноко, как стимулирующее и опьяняющее средство. Семена перемалываются, сбраживаются и смешиваются с порошком из сожженной скорлупы улитки. Этот порошок индейцы вдыхают при помощи пустотелой раздвоенной птичьей кости, как уже сообщал Александр фон Хумбольдт в 8-ой главе книги Reise nach den Aequinoctiat-Gegenden des Neuen Kontinents (Путешествие в экваториальную Америку). Воинственное племя отомако и в наши дни весьма широко использует это снадобье, которое называется ньопо, юпа, нопо или кохоба. Как сообщается в своей монографии П. Х. Гумилья (Et Orinoco Itustrado, 1741): "Отомаки нюхали этот порошок пред сражением с карибами, когда в прежние времена между ними велись жестокие войны... Это снадобье совершенно лишает их разума, и они в ярости хватаются за оружие. И, если бы женщины не знали, как их сдерживать, крепко связывая, они бы ежедневно причиняли ужасные разорения. У них жуткий нрав... Другие доброжелательные и покорные племена, которые также нюхают юпу, не приходят в такую ярость, как отомаки, которые самобичеванием при помощи этого вещества доводят себя перед сражением до необычайной свирепости и отправляются в бой, полные дикой ярости".
Мне любопытно, как ньопо может действовать на таких людей, как мы. Если когда-то и произойдет сессия с использованием ньопо, то нам ни в коем случае нельзя отсылать наших жен, как во время весеннего путешествия (имеется в виду ЛСД путешествие в феврале 1951), чтобы в случае необходимости, они могли нас крепко связать... Химический анализ этого снадобья привел к выделению действующего вещества, которое, как алкалоиды спорыньи и псилоцибин, принадлежит к группе индольных алкалоидов, но которое уже было описано в научной литературе, и поэтому не исследовалось в дальнейшем в лаборатории Сандоз. (Активными веществами ньопо являются ДМТ (N,N диметилтриптамин) и родственные соединения. ДМТ был впервые синтезирован Манске в 1931.) Фантастические эффекты, описанные выше, проявляются только в особой манере использования этого нюхательного порошка, и, скорее всего, относятся к особенностям психики этих индейских племен.

Противоречия применения наркотиков.

Фундаментальные вопросы о проблемах, связанных с наркотиками были затронуты в следующей переписке.

Боттминген, 16 декабря 1961.

Дорогой г-н Юнгер,С одной стороны, у меня имеется большое желание, помимо естественнонаучных и химико-фармакологических исследований галлюциногенных веществ, изучать также их использование в качестве волшебных снадобий в других странах... С другой стороны, я должен признать, что меня весьма занимает фундаментальный вопрос: может ли использование этого типа препаратов, то есть веществ, столь глубоко воздействующих на наш разум, действительно считаться запретным нарушением законов. Пока мы используем любые средства и методы, которые дают нам представление о новых аспектах реальности, в этих средствах, разумеется, нет ничего предосудительного; даже напротив, опыт и знания новых граней реальности делают ее еще более реальной для нас. Однако возникает вопрос, раскрывают ли эти сильнодействующие вещества всего лишь дополнительное окно для наших чувств и восприятия, или же сам наблюдатель, само его существо, подвергается изменению. Последнее означает, что меняется то, что, по-моему, всегда должно оставаться нетронутым. Меня волнует вопрос, безупречна ли самая глубинная суть нашего бытия. Или она не может быть повреждена чем-то, происходящим в ее материальной, физико-химической, биологической и психической оболочке, или же материя в форме этих препаратов имеетвозможность вторгаться в духовный центр нашей личности, в наше "Я". Последнее объясняется тем, что действие волшебных снадобий происходит на границе, где сливаются разум и материя - эти магические вещества сами по себе являются трещинами в бесконечном пространстве материи, в которых ее глубина, ее взаимосвязь с разумом, становятся очевидными. Это можно выразить, переделав известные слова Гёте: "Если бы глаза не были освещены солнцем, они никогда бы не увидели его; Если бы сила разума не была материальна, как бы материя могла воздействовать на него".
Это соответствует тем "трещинам", которые радиоактивные вещества представляют в периодической системе элементов. На самом деле, можно задаться вопросом, не является ли подобным образом получение атомной энергии выходом за запретные рамки.
Другой волнующий вопрос, который возникает из возможности влиять на высшие функции разума микродозами определенных веществ, касается свободы воли.
Такие высокоактивные психотропные вещества, как ЛСД и псилоцибин, обладают очень тесной структурной взаимосвязь с веществами, присутствующими в организме, которые встречаются в центральной нервной системе и играют важную роль в регуляции ее функций. Поэтому возможно, что при нарушении метаболизма обычных нейротрансмиттеров образуется вещество, подобное ЛСД или псилоцибину, которое может определять и изменять характер человека, его видение мира и поведение. Мизерное количество вещества, образование которого мы не можем контролировать по своей воле, способно определять нашу судьбу. Возможно, подобные размышления о биохимии, нашли свое выражение во фразе Готтфрида Бенна из его эссе "Provoziertes Leben" (Искусственная жизнь): "Бог есть вещество, наркотик!"
С другой стороны, хорошо известно, что такие вещества, как, например, адреналин образуются в нашем организме вследствие мыслей и эмоций, которые, в свою очередь, определяют функции нервной системы. Можно предположить, что наше физическое тело восприимчиво по отношению к разуму, и оно формируется им, так же, как наша интеллектуальная сущность формируется нашей биохимией. Определить, что изначально, не легче, чем ответить на вопрос, что было в начале: курица или яйцо.
Несмотря на свою неуверенность относительно существенных опасностей, которые могут возникать при использовании галлюциногенных веществ, я продолжил исследования действующих веществ мексиканского волшебного "утреннего сияния", о которых я вкратце вам писал. В семенах этого растения мы обнаружили в качестве действующего вещества производные лизергиновой кислоты, химически родственные ЛСД. Это было практически невероятным открытием. Я всегда питал особенную любовь к "утреннему сиянию". Это были первые цветы, которые я в детстве самостоятельно вырастил в саду. Их голубые и красные чашечки - одно из первых воспоминаний моего детства.
Недавно я прочитал в книге Д. Т. Судзуки "Дзен и японская культура", что "утреннее сияние" играло важную роль в Японии, среди любителей цветов, в литературе, и в изобразительном искусстве. Его великолепие сильно повлияло на творческую фантазию японцев. Среди прочего, Судзуки цитирует трехстишие поэтессы Чийо (1702-75), которая однажды утром пошла за водой к соседнему дому, потому что... "Мое ведро очаровано цветами утреннего сияния, и я попрошу воды".
Таким образом, "утреннее сияние" демонстрирует два возможных способа влиять на разум и тело человека: в Мексике оно оказывает воздействие как волшебное снадобье, тогда как в Японии оно действует с духовной точки зрения, посредством красоты своих чашечек.



Вильфинген, 17 декабря 1961.

Уважаемый г-н Хофманн, Я благодарен вам за подробное письмо от 16 декабря. Я задумался над вашим главным вопросом, и в определенном смысле стал одержим им по случаю пересмотра An der Zeitmauer (На стене времени). Там я упоминаю, что в области физики и биологии, мы начинаем разрабатывать технологии, которые больше нельзя понимать, как прогресс в установленном смысле, которые вмешиваются в эволюцию и участвуют в развитии вида. Конечно, я выворачиваю все наизнанку, так как полагаю, что именно новая мировая эпоха действует эволюционно на прототип. Поэтому, наша наука с ее теориями и открытиями, не причина, скорее, одно из следствий эволюции. Это одновременно коснется животных, растений, атмосферы и поверхности планеты. Мы не развиваемся от точки до точки, скорее мы пересекаем некую линию.
Стоит задуматься над риском, на который вы указали. Тем не менее, он существует во всех аспектах нашего существования. Общий знаменатель появляется то здесь, то там. Говоря о радиоактивности, вы используете слово "трещина". Эти трещины не просто вопрос открытий, но и вопрос разрушений. По сравнению с эффектами радиации, действие магических снадобий более подлинное и менее жесткое. К классическом понимании они выводят нас за пределы человеческого. Гурджиев в какой-то мере видел это. Вино уже изменило многое, оно принесло с собой новых богов и новую природу человека. Но вино является для новых веществ тем же, чем классическая физика для современной. Эти вещества следует пробовать только в узком кругу. Я не могу согласиться с мыслью Хаксли, что трансцендентные возможности можно нести массам. В действительности, это не утешительная выдумка, это реальность, если быть искренним. Здесь достаточно нескольких контактов, чтобы определить направление и руководство. Это выходит за рамки теологии и попадает под раздел теогонии, так как обязательно входит в новый дом, в астрологическом смысле. В начале следует удовлетвориться пониманием этого и превыше всего быть осторожным в своих целях. Также сердечно благодарю за прекрасную картину голубого "утреннего сияния". Похоже, что это как раз то, что я год за годом выращиваю у себя в саду. Я не знал, что оно обладает особой силой; однако, так, наверное, случается с любым растением. У нас нет ключа к большинству из них. Кроме этого, должна существовать главная точка зрения, с которой не только химия, строение, цвет, но все свойства становятся важными...


Эксперимент с псилоцибином.

Эта теоретическая дискуссия о волшебных снадобьях была дополнена практическими экспериментами. Один из таких экспериментов, послуживший сравнением ЛСД и псилоцибина, имел место весной 1962. Случилось так, что это произошло в принадлежавшем семье Юнгер бывшем доме главного лесничего замка Штауфенберг в Вильфингене. Мои друзья, фармаколог профессор Хериберт Концетт и ученый-исламист доктор Рудольф Гелпке, также приняли участи в этом симпозиуме по грибам.
Старые хроники описывали, как Ацтеки пили чоколатль перед тем, как съесть теонанакатль. Поэтому г-жа Лизелотта Юнгер тоже подала нам горячий шоколад для поднятия настроения. Затем она покинула четырех мужчин, предоставив их судьбе. Мы собрались в стильной комнате с темным деревянным потолком, выложенной плиткой печью, старинной мебелью, французскими гравюрами на стенах и пышным букетом тюльпанов на столе. Эрнст Юнгер был одет в длинный, широкий восточный халат с темно-синими полосками, который он привез из Египта; Хериберт Концетт был великолепен в ярко вышитой мантии мандарина; Рудольф Гелпке и я надели домашние халаты. Повседневную реальность следовало отложить в сторону, вместе с повседневной одеждой. Вскоре после захода солнца мы приняли наркотик, не грибы, а только их действующее начало, по 20 мг псилоцибина каждый. Это соответствовало примерно двум третьим от очень сильной дозы, которую принимала курандера Мария Сабина в форме грибов рода псилоцибе. Спустя час, я все еще не замечал никакого действия, в то время как мои товарищи уже глубоко погрузились в путешествие. Я надеялся, что во время действия грибов мне удастся воскресить некоторые образы, эйфорические моменты из моего детства, которые остались в моей памяти переживаниями счастья: луг, покрытый хризантемами, слегка колыхавшимися под ветром раннего лета; розовый куст в вечернем свете после грозы; голубые ирисы, свисавшие со стены виноградника. Но, когда вещество гриба, наконец, начало действовать, вместо этих ярких образов дома моего детства, появились странные сцены. Наполовину ошеломленный, я погрузился глубже, проходя через совсем опустевшие города с какой-то мексиканской экзотикой и мертвенным великолепием. Испуганный, я попытался удержаться на поверхности, сконцентрироваться на внешнем мире, на окружении. На какое-то время мне это удалось. Затем я посмотрел на громадного Эрнста Юнгера, ходившего взад-вперед, могущественного волшебника. Хериберт Концетт в блестящем шелковом халате казался коварным китайским шутом. Даже Рудольф Гелпке казался мне зловещим; длинный, худой, таинственный. С углублением опьянения, все становилось еще более странным. Я сам чувствовал себя странным. Когда я закрывал глаза, я попадал в чудные, холодные, глупые и пустынные местности, освещенные тусклым светом.
Окружающая среда тоже казалась призрачной и лишенной всякого смысла, когда я открывал глаза и пытался зацепиться за внешний мир. Совершенная пустота угрожала затянуть меня в абсолютное небытие. Я помню, как я схватил за руку Рудольфа Гелпке, когда он проходил мимо моего кресла, и держался за него, чтобы не погрузиться в темное небытие. Мной овладел страх смерти и бесконечное желание вернуться в обычный мир, в реальность мира людей.
После вечного страха я медленно возвращался в комнату. Я видел и слышал великого волшебника, рассказывавшего ясным, громким голосом про Шопенгауэра, Канта, Гегеля, и говорившего о старой Гаа, любимой мамочке. Хериберт Концетт и Рудольф Гелпке уже совсем спустились на землю, в то время как я только-только с большим трудом обретал опору.
Для меня этот визит в мир гриба был испытанием, столкновением с миром смерти и пустоты. Эксперимент протекал не так, как я того ожидал. Тем не менее, встречу с пустотой тоже можно расценивать как пользу. После этого существование мироздания кажется гораздо более удивительным. Полночь миновала, и мы собрались за столом, который хозяйка дома накрыла на верхнем этаже. Мы отпраздновали возвращение изысканным ужином и музыкой Моцарта. Беседа, во время которой мы обменивались своими впечатлениями, продолжалась почти до утра. Эрнст Юнгер описал то, что он пережил в этом путешествии, в своей книге Annaherndrogen und Rausch (Подходящие наркотики и интоксикация) (Ernst Klett Verlag, Stuttgart, 1970), в главе "Ein Pilz Symposium" (Симпозиум по грибам). Далее следует отрывок из этой работы:

Как обычно, полчаса или чуть больше прошли в тишине. Потом возникли первые признаки: цветы на столе вспыхнули и засверкали. Было время, когда уходят с работы; снаружи подметали улицы, как обычно по выходным. Шарканье метлы болезненно проникало в тишину. Этот звук, снова и снова, как и лязг, грохот, тряска и удары случайным образом являлся симптомом, вроде тех признаков, что обозначают начало болезни. Снова и снова это играет определенную роль в истории магических практик.
К этому времени гриб начал действовать; весенний букет отсвечивал темнотой. Это не был естественный свет. Тени зашевелились в углах, как будто обретая форму. Я стал беспокойным, даже озябшим, несмотря на тепло, исходившее от плиток. Я растянулся на диване и натянул покрывало на голову.
Все стало кожей, к которой прикасались, даже сетчаткой, контактировавшей со светом. Это свет был многоцветным; он проявлялся в виде струн, которые качались взад-вперед; вроде стеклянных бус, которые на востоке вешают в дверном проеме. Они образовывали двери, словно проходы во сне, занавеси желания и опасности. Ветер качал их, словно одежду. Они также падали с пояса танцовщицы, раскрывались и свертывались с движением бедер, и от этих бус в обостренное сознание струились волны самых нежных звуков. Звон серебряных колец на лодыжках и запястьях стал слишком громок.
Пахнет потом, кровью, табаком, стриженым конским волосом, дешевыми розовыми духами. Кто знает, что происходит в конюшне? Это, должно быть, огромный мавританский дворец, нехорошее место. Ряд комнат ведет от этого танцевального зала на нижний этаж. Повсюду были занавески, сверкающие, сияющие радиоактивным свечением. И еще звон стеклянных инструментов с их манящим, завлекающим домогательством: "Пойдешь со мной, красавчик?" Он то угасал, то снова появлялся, еще более назойливо, более навязчиво, почти уже уверенный в согласии. Теперь появились исторические коллажи, vox humana, крик кукушки. Или это была шлюха из Санта Лючии, которая выставила свои груди в окно? Потом игра разрушилась. Она танцевала; янтарное ожерелье излучало искры и заставляло соски набухать. Что только не делают ради чьего-то Йоханнеса? (в данном случае Йоханнес означает пенис, как в английском Дик или Питер).
Черт возьми, это отвратительная пошлость исходила не от меня, она нашептывалась мне через занавес. Змеи были грязными, едва живыми, они валялись на полу на ковриках. Они были украшены бриллиантовыми чешуйками. Некоторые глядели с пола красными и зелеными глазами. Они сверкали и шептались, шипели и искрились, словно маленькие серпы перед священной жатвой. Затем все стихло, затем снова возникло, бледнее, ближе. Я был в их руках. "Затем мы тотчас же поняли друг друга".
Мадам пришла из-за занавески: она была занята, и прошла мимо меня, не заметив. Я увидел ботинки с рыжими каблуками. Подвязки стягивали толстую середину, там, где выпячивалась плоть. Огромные груди, темная дельта Амазонки, попугаи, пираньи, полудрагоценные камни повсюду. Вот она пошла на кухню - или, может, тут еще есть погреб? Сверкание и шепот, шипение и мерцание больше не различались; все как будто сконцентрировалось, в полном надежды величественном веселье.
Стало жарко и невыносимо; я сбросил покрывало. Комната была слабо освещена; фармаколог стоял у окна в белом платье мандарина, которое послужило мне незадолго до этого на карнавале в Ротвайле. Востоковед сидел рядом с выложенной плиткой печью; он стонал, как будто видел кошмар. Я понял; это был первый раунд, и скоро это начнется снова. Время еще не вышло. Я уже видел любимую мамочку при других обстоятельствах. Но даже экскременты являются землей, и как золото, принадлежат к измененной до неузнаваемости материи. С этим надо согласиться, не вдаваясь в подробности.
Грибы были земными. Больше света сокрыто в темных зернышках, что произрастают на злаках, еще больше в зеленом соке кактуса на горячих склонах Мексики... (Юнгер имеет в виду ЛСД, производное спорыньи, и мескалин, получаемый из мексиканского кактуса пейотля.)
Путешествие пошло неудачно - наверное, мне стоит обратиться к грибам еще раз. И действительно, шепот вернулся, вспышки, искры - рыба клюнула на наживку. Как только задается мотив, он запечатляется, как на пластинке, каждый новый оборот повторяет мелодию. Игра не вышла за пределы этой мрачности.
Я не знаю, сколько раз это повторилось, и не хочу задерживаться на этом. К тому же есть вещи, которые лучше держать при себе. В любом случае полночь миновала...
Мы поднялись вверх по лестнице; стол был накрыт. Сознание все еще было обостренным и Двери Восприятия открыты. Свет волнами исходил от красного вина в графине; по краям вздымалась пена. Мы слушали концерт для флейты. Для остальных тоже не было ничего лучше: "Как прекрасно снова быть среди людей" - сказал Альберт Хофманн.
Востоковед, с другой стороны, побывал в Самарканде, где Тимур покоится в нефритовом гробу. Он проследил победные вступления в города, где данью служил котел, наполненный глазами. Потом он долго стоял перед пирамидами черепов, которые возвел ужасный Тимур, и во множестве отрубленных голов увидел и свою. Она была инкрустирована самоцветами. Фармаколог озарился светом, когда об этом услышал: Теперь я знаю, почему вы сидели в кресле без головы - Я был поражен; Я знал, что это не сон.
Я не знаю, стоит ли вдаваться в детали, поскольку это граничит с областью историй о призраках. Вещество гриба переместило всех нас четверых не на сияющие высоты, а скорее в темнеющие глубины. Кажется, действие псилоцибина окрашено более мрачно, чем большинство случаев воздействия ЛСД. Влияние этих двух активных веществ, конечно, различается у разных людей. Лично для меня в опытах с ЛСД было больше света, чем в экспериментах с более земным грибом, как в предыдущем отчете уже отметил Эрнст Юнгер.

Еще одна ЛСД сессия.

Следующая и последняя вылазка во внутреннюю вселенную вместе с Эрнстом Юнгером, на этот раз снова при помощи ЛСД, завела нас очень далеко от повседневного сознания. Мы оказались близки к последней двери. Конечно же, эта дверь, согласно Эрнсту Юнгеру, откроется для нас по настоящему только во время великого перехода от жизни к небытию. Этот последний совместный эксперимент произошел в Феврале 1970, снова в доме главного лесничего в Вильфингене. На этот раз нас было только двое. Эрнст Юнгер принял 0.15 мг ЛСД, я принял 0.10 мг. Эрнст Юнгер опубликовал без комментариев свой журнал, который он вел во время эксперимента, в главе "Nochmals LSD" (Снова ЛСД). Они скудны и мало что говорят читателю, впрочем, как и мои собственные записи.
Эксперимент начался утром, сразу после завтрака и длился до наступления темноты. В начале путешествия мы опять слушали концерт Моцарта для флейты и арфы, который всегда делал меня особенно счастливым, но в этот раз, как ни странно, он казался мне игрой фарфоровых статуэток. Затем интоксикация быстро завела нас в неописуемые глубины. Когда я попытался описать сложные изменения сознания Эрнсту Юнгеру, наружу вырвалось не более двух-трех слов, поскольку они звучали так нелепо, так были не в состоянии описать экспириенс; они как будто происходили из бесконечно далекого мира, который стал чужим; я бросил эти попытки и безнадежно рассмеялся. Очевидно, Эрнст Юнгер переживал то же самое, но нам не нужна была речь; беглого взгляда было достаточно для самого глубокого понимания. Тем не менее, я смог записать на бумаге какие-то обрывки предложений, вроде этого в начале: "Нашу лодку нещадно бросает". И позднее, относительно богатого переплета книг в библиотеке: "Как будто золотой блеск проступает наружу на фоне красного золота". На улице пошел снег. Дети в масках шагали по улицам за праздничными карнавальными повозками. Глядя через окно в сад, покрытый клочьями снега, многоцветные маски появлялись над высокой стеной и врезались в память бесконечно радостным оттенком синего: "Сад я живу вместе с предметами и внутри них". Позже: "Сейчас - никакой связи с повседневным миром". Ближе к концу глубокое успокаивающее прозрение выразилось в словах: "До сих пор уверен в своем пути". В этот раз ЛСД привел к счастливому путешествию.

Глава 8. Встреча с Олдосом Хаксли

В середине 50-х появились две книги Олдоса Хаксли, "Двери Восприятия" и "Рай и Ад", в которых рассказывалось о состояниях, которые производят галлюциногены. Изменения восприятия и сознания, которые автор испытал в личных экспериментах с мескалином, мастерски описаны в этих книгах.
Эксперимент с мескалином стал визионерским переживанием для Хаксли. Он увидел вещи в новом свете; они открыли свое изначальное, глубинное, извечное существование, которое сокрыто от повседневного видения.
Эти две книги содержат важные наблюдения над природой визионерского опыта и его значением в истории мировой культуры, в создании мифов, в истоках религии, в творческом процессе и в искусстве. Хаксли видел ценность галлюциногенов в том, что они дают возможность тем, кто не обладает даром произвольного визионерского восприятия, который имеют мистики, святые и великие художники, испытать эти необычайные состояния сознания и, таким образом, заглянуть в духовный мир этих великих творцов.
Галлюциногены могут привести к более глубокому пониманию в религиозной и мистической сфере, и к новому, свежему восприятию великих творений искусства. Для Хаксли эти препараты были ключами, способными открывать новые двери восприятия; химическими ключами, в добавление к проверенным, но трудоемким "отмычкам" от дверей в визионерские миры, такими как медитация, изоляция, пост, или некоторые практики из йоги.
В то время я уже был знаком с ранними работами этого великого писателя и мыслителя, с такими много для меня значившими книгами, как "Контрапункт", "Прекрасный новый мир", "Послемногих лет", "Слепой из Газы" и некоторыми другими. Когда вышли книги "Двери восприятия" и "Рай и ад", я обнаружил там серьезные описания переживаний, вызываемых галлюциногенными веществами, и, таким образом, приобрел более глубокое понимание своих собственных экспериментов с ЛСД.
Поэтому я был очень рад, когда однажды утором в апреле 1961 Олдос Хаксли позвонил мне в лабораторию. Он проезжал мимо Цюриха со своей женой. Он пригласил меня и мою жену пообедать в отеле Зонненберг.
От первой встречи с Хаксли у меня остался образ добродушного высокого и благородного джентльмена с желтым цветком в петлице. Разговор за столом в основном вращался вокруг вопроса волшебных снадобий. И Хаксли, и его жена Лаура Арчера Хаксли уже имели собственный опыт с ЛСД и псилоцибином. Хаксли предпочитал не называть эти вещества и мескалин "наркотиками", поскольку английское слово drug, так же, как и немецкое Droge, имеет уничижительный оттенок, и поскольку даже лингвистически важно отличать галлюциногены от других наркотиков. Он верил в огромное значение веществ, вызывающих визионерские переживания, для современной стадии человеческой эволюции.
Он считал важными эксперименты в лабораторных условиях, поскольку, в условиях необычайно усиливающейся чувствительности и восприимчивости к внешним раздражителям, окружающая обстановка имеет решающее значение. Он порекомендовал моей супруге, когда мы заговорили о ее родном местечке в горах, принять ЛСД на альпийском лугу и затем взглянуть на синий бутон генцианы, чтобы увидеть одно из чудес мира.
Когда мы расставались, Олдос Хаксли подарил мне, как напоминание об этой встрече, ленту с записью его лекции "Визионерский опыт", которую он прочел неделей раньше на международном конгрессе по прикладной психологии в Копенгагене. В этой лекции Олдос Хаксли говорил о значении и сущности визионерского опыта и сравнивал этот тип видения мира со словесным и интеллектуальным пониманием реальности. Он считал его существенным дополнением к реальности.
На следующий год появилась новая и последняя книга Олдоса Хаксли, роман "Остров". Эта история, происходившая на вымышленном острове Пала, является попыткой соединить достижения современной науки и технической цивилизации с мудростью восточной мысли, достигнуть новой культуры, в которой рационализм и мистицизм слились бы воедино. Мокша, волшебное снадобье, приготовляемое из гриба, играет важную роль в жизни населения (на санскрите "мокша" означает "избавление", "освобождение"). Этот наркотик мог использоваться только в критические моменты жизни. Молодежь Палы получала его во время обряда посвящения. Его принимал главный герой романа, когда переживал жизненный кризис, во время психотерапевтической беседы со своим другом-священником, и при помощи этого наркотика умирающий оставил смертное тело и перешел в иное существование.
В нашей беседе в Цюрихе я уже узнал от Олдоса Хаксли, что он хотел бы снова коснуться проблемы психоделиков в своем будущем романе. И он прислал мне копию "Острова", подписанную "Доктору Альберту Хофманну, истинному изобретателю мокши, от Олдоса Хаксли".
Темами его письма от 29 февраля 1962 были надежды, которые Олдос Хаксли возлагал на психоделики, как на средства пробуждения визионерских переживаний, и использование этих веществ в повседневной жизни. Он писал мне: Я очень надеюсь, что результатом этой и других подобных работ будет развитие настоящей Естественной Истории визионерского опыта, во всех его разновидностях, определяемых телесными различиями, темпераментом и профессией, и, в то же время, развитие Прикладного Мистицизма - методики, помогающей человеку получить все возможное от его трансцендентного опыта и использовать прозрения "Другого Мира" в делах "Этого Мира". Майстер Экхарт (немецкий мыслитель и философ позднего средневековья) писал "то, что получаешьво время созерцания нужно отдавать с любовью". По сути, это то, в чем следует совершенствоваться - искусство отдавать с любовью и пониманием то, что берется из видений, трансцендентного опыта и единства с Вселенной... Олдос Хаксли и я часто встречались во время ежегодного съезда Мировой Академии Искусства и Науки (WAAS) в Стокгольме в начале лета 1963. Его советы и предложения во время дискуссий на заседаниях академии оказывали большое влияние на ход работы.
WAAS была задумана, чтобы дать возможность компетентным специалистам рассматривать мировые проблемы на форуме, свободном от идеологических и религиозных ограничений, с интернациональной точки зрения, охватывающей весь мир. Результатом были предложения и мысли в виде соответствующих публикаций, которые передавались в распоряжение правительств и исполнительных организаций.
В 1963 собрание WAAS обсуждало проблемы резкого роста популяции, запасов сырья ипродовольственных ресурсов на земле. Соответствующие исследования и предложения былисобраны во Втором Томе WAAS под заголовком "Кризис перенаселения и использование мировых ресурсов". За десятилетие до того, как контроль за рождаемостью, защита окружающей среды, энергетический кризис стали модными терминами, эти мировые проблемы обсуждались там с самой серьезной точки зрения, и правительствам и ответственным организациям были даны предложения по их решению. Катастрофические события, произошедшие с тех времен в упомянутых областях, свидетельствуют о трагической разнице между признанием, желанием и осуществлением.
Олдос Хаксли сделал предложение, в дополнение к теме стокгольмского съезда "Мировые ресурсы" обратиться к проблеме "Человеческие ресурсы", к исследованию и применению скрытых, еще не используемых человеческих возможностей. Человечество с высокоразвитыми духовными способностями, с расширенным осознанием глубины непостижимого чуда бытия, проявляло бы большее понимание и заботу о биологических и материальных основах жизни на земле. Кроме того, для людей Запада, с их гипертрофированной рациональностью, имело бы эволюционное значение развитие и расширение непосредственного, эмоционального восприятия реальности, свободного от слов и понятий. Хаксли считал психоделики средствами достигнуть развития в этом направлении. Психиатр доктор Хамфри Осмонд, который изобрел термин "психоделический" (расширяющий сознание), также присутствовавший на этом конгрессе, помогал ему делать доклад о широких возможностях применения галлюциногенов.
Съезд в Стокгольме в 1963 был моей последней встречей с Олдосом Хаксли. Его внешний вид уже нес печать тяжелой болезни; однако, его интеллект все еще имел неослабевающие признаки всестороннего знания высот и глубин внутреннего и внешнего мира человека, которое он проявил с гениальностью, любовью, добротой и юмором в своих литературных трудах. Олдос Хаксли умер 22 ноября того же года, в тот же день, когда был убит президент Кеннеди. От Лауры Хаксли я получил копию ее письма к Джулиану и Джульетте Хаксли, в котором она рассказывала брату и сестре своего муже о его последнем дне. Врачи подготовили ее к драматическому концу, поскольку финальная стадия рака горла, которым страдал Олдос Хаксли, обычно сопровождается судорогами и приступами удушья. Но он умер мирно и спокойно.
Утром, когда он уже так ослаб, что не мог больше говорить, он написал на листке бумаги: "ЛСД попробуй - внутримышечно - 100 мкг ". Г-жа Хаксли поняла, что это означало, и, несмотря на опасения присутствовавшего врача, она сделала ему своей собственной рукой желанную инъекцию - она позволила ему принять "мокшу".

Глава 9. Переписка с поэтом и врачом Вальтером Фогтом.

Моя дружба с врачом, психиатром и писателем Вальтером Фогтом - один из примеров тех знакомств, которым я обязан ЛСД. Как видно в следующем отрывке из нашей переписки, ее темой были не столько медицинские аспекты ЛСД, важные для врача, сколько затрагивающая глубины души способность изменять сознание, интересная для писателя.

Мури/Берн, 22 ноября 1970.

Уважаемый г-н Хофманн, этой ночью мне приснилось, что в Риме меня пригласила в кафе на чашку чая семья моего друга. Эта семья была знакома с Римским папой, и поэтому папа сидел за одним столом с нами. Он был весь в белом, и на голове у него была белая митра. Он статно сидел и молчал.
А днем мне пришла в голову идея послать вам птицу с моего стола - как визитную карточку, если вам угодно - книгу, которая оставалась апокрифической, о чем я, если вдуматься, и не жалею,хотя итальянский переводчик твердо уверен, что она у меня лучшая. (Да-да, папа тоже итальянец. Вот так. . .)
Возможна, эта маленькая работа вас заинтересует. Она была написана в 1966 автором, который в то время не имел ни малейшего опыта относительно психоделических средств и который читал лишенные смысла отчеты о медицинских экспериментах с этими препаратами. С тех пор, однако, мало что изменилось, за исключением того, что опасения приходят теперь с другой стороны.
Я полагаю, что ваше открытие сделало брешь (не буквально, как в диалоге Сауля с Паулем, как говорит Роланд Фишер) в моей работе (тоже емкое слово) - и, действительно, то, что я написал после, стало более реалистичным, или, по крайней мере, менее многозначительным. В любом случае без него, я не смог бы создать холодный реализм моего телефильма "Spiele der Macht" (Игры власти). Разные наброски только подтверждают это, если только они еще где-нибудь валяются. Если у вас есть интерес и время для встречи, я был бы очень рад заглянуть к вам как-нибудь для беседы.
В. Ф.


Бург, 28 ноября 1970.

Уважаемый г-н Фогт, если бы птица, которая приземлилась у меня на столе, могла бы найти дорогу ко мне, это было бы еще одним событием, которому я обязан волшебному действию ЛСД. Я бы вскоре смог написать книгу обо всех последствиях моих экспериментов в 1943...
А. Х.


Мури/Берн, 13 марта 1971.

Уважаемый г-н Хофманн, присылаю вам критическую статью из газеты о "Приближениях" Юнгера, которая, по-видимому, вас заинтересует...
Мне кажется, что галлюцинации, сны и работа писателя противоположны повседневному сознанию, и их функции взаимно дополняют друг друга. Здесь я могу говорить только за себя самого. Это может оказать иначе у других с другими тяжело говорить о таких вещах, поскольку люди зачастую говорят на разных языках...
Тем не менее, поскольку вы теперь собираете автографы, и делаете мне честь, включая некоторые из моих писем в вашу коллекцию, я посылаю вам рукопись моего "завещания" - в котором ваше открытие играет роль "единственного радостного изобретения двадцатого века"...
В. Ф.


Самое последнее завещание доктора Вольфганга Фогта. 1969.

Я не желаю никаких особых похоронных церемоний, только дорогие и неприличные орхидеи, маленькие птички с веселыми именами, никаких голых танцоров, но психоделические одежды, колонки на каждом углу, и ничего кроме последней записи битлз (Abbey Road) сто тысяч миллионов раз и делайте что хотите ("Blind Faith") на зацикленной ленте. Ничего кроме популярного Христа с нимбом из настоящего золота и возлюбленных прихожан, накачивающих себя кислотой (ЛДС) пока не отправятся в рай (вторая сторона Abbey Road) один два три четыре пять шесть семь возможно мы там встретим друг друга.
Посвящается доктору Альберту Хофманну
Начало Весны 1971


Бург 29 марта 1971.

Уважаемый г-н Фогт, Вы снова прислали мне замечательное письмо и ценный автограф, завещание 1969... В последнее время мне снятся удивительные сны, и это подтолкнуло меня проверить влияние химического состава ужина на красочность снов. Ведь и ЛСД тоже едят...
А. Х.


Мури/Берн 5 сентября 1971.

Уважаемый г-н Хофманн, после выходных на озере Муртен (в ту субботу я пролетал над озером Муртен в воздушном шаре моего друга Э. И., который взял меня в качестве пассажира А. Х.), я часто думал о Вас - это был самый светлый осенний день. Вчера, в субботу, благодаря одной таблетке аспирина (из-за головной боли и простуды), я испытал очень смешной флэшбэк, похожий на мескалин (с которым я мало имел дело, а если точнее, то лишь однажды)...
Я читал великолепное эссе Уоссона о грибах; он делит человечество на микофобов и микофилов... В вашем лесу, наверное, сейчас растут чудные мухоморы. Может, как-нибудь, пособираем?
В. Ф.


Мури/Берн 7 сентября 1971.

Уважаемый г-н Хофманн, мне кажется, я должен вам вкратце рассказать, что же я делал, стоя под солнцем на пристани, под вашим воздушным шаром: я наконец-то делал заметки о нашем визите в Villars-sur-Ollons (с доктором Лири), потом по озеру проплыл корабль каких-то хиппи, самодельный, как в фильме Феллини, я сделал его зарисовки, а над ним я нарисовал Ваш воздушный шар.
В. Ф.


Бург 15 апреля 1972.

Уважаемый г-н Фогт, меня необычайно потряс Ваш телефильм "Игры власти". Я поздравляю Вас с этой великолепной постановкой, которая доводит до сознания душевную жестокость человека, и поэтому определенным образом "расширяет сознание", и может считаться терапевтической в самом высоком смысле, как античная трагедия.
А. Х.


Бург 19 мая 1973.

Уважаемый г-н Фогт, теперь я уже три раза прочел Вашу светскую проповедь - описание и толкование Вашего Синайское Путешествия. (Walter Vogt: Mein Sinai Trip. Eine Laienpredigt (Мое Синайское Путешествие: светская проповедь) (Verlag der Arche, Zurich, 1972). Эта публикация содержит текст светской проповеди, которую Вальтер Фогт дал 14 ноября 1971 по приглашению пастора Кристофа Моля в протестантской церкви в Вадуце (Лихтенштейн), в ходе серии писательских светских проповедей, и, кроме того, содержит послесловие автора и пригласившего священника. Она включает описание и толкование экстатического религиозного переживания, вызванного ЛСД, которое автор считает "далекой, если хотите, поверхностной, аналогией великому синайскому путешествию Моисея". В этом описании прослеживается не только "патриархальная атмосфера", в которой и заключается аналогия, но и более глубокая связь, которая находится скорее между строк этого текста.) Что же есть в действительности ЛСД путешествие?... Это было смелым поступком - избрать в качестве темы проповеди, пусть даже светской, такую неблагонадежную вещь, как наркотический экспириенс. Но вопрос галлюциногенов действительно имеет непосредственное отношение к церкви, поскольку эти снадобья священны (пейотль, теонанакатль, ололиуки, с которыми ЛСД связан химическим строением и активностью).
Я полностью согласен с тем, о чем Вы говорите во введении о современной церковной религиозности: о трех предусмотренных состояния сознания (бодрствующее состояние непрерывного труда и выполнения долга, алкогольное опьянение и сон), о разнице между двумя стадиями психоделического состояния (первая стадия, пик путешествия, во время которого переживается связь с космосом, или же погружение в собственное тело, во время которого все существующее оказывается внутри; и вторая стадия, которая характеризуется как стадия расширенного понимания символов); и о том намеке на искренность, которую галлюциногены привносят в эти состояния сознания. Все эти наблюдения чрезвычайно важны для того, чтобы судить о галлюциногенном опьянении.
Наибольшей пользой в духовном плане от экспериментов с ЛСД было переживание неразрывной связи физического и духовного. "Христос в материи" (Teilhard de Chardin). Уж, не во время ли наркотического экпириенса к Вам впервые пришло понимание того, что мы спускаемся "во плоть, которая и есть мы", чтобы получить новые пророчества?
Немного критики вашей проповеди: вы приписываете Тимоти Лири выражение "самое глубокое переживание, которое существует" - "Царствие небесное внутри нас". Эта фраза, без указания ее истинного источника, может интерпретироваться как незнание такового, или даже как незнание основ христианской веры.
Одно из Ваших высказываний достойно всемирного признания: "Не существует не-экстатического религиозного опыта". В следующий понедельник вечером у меня будет интервью на швейцарском телевидении (об ЛСД и мексиканских волшебных снадобьях, в программе "Из первых рук"). Интересно, что за вопросы мне зададут...
А. Х.


Мури/Берн, 24 мая 1973.

Уважаемый г-н Хофманн, конечно, это был ЛСД - я просто не хотел открыто писать о нем, я и сам не знаю, почему... Тот акцент, который я сделал на добродушном Лири, который теперь мне кажется далеко не самым первым свидетелем, может объясняться только особым контекстом разговора или проповеди.
Я должен признаться, что понимание того, что мы спускаемся "во плоть, которая и есть мы", действительно пришло ко мне впервые под ЛСД. Я все еще обдумываю это, возможно, оно пришло ко мне "слишком поздно", хотя я все больше становлюсь сторонником Вашего мнения, что ЛСД должен быть табу для молодежи (табу, а не запретом, вот в чем разница)...
Фраза, которая Вам понравилась, "не существует не-экстатического религиозного опыта", по видимому, не так нравится другим, например, моему (почти единственному) литературному другу и религиозному поэту Курту Марти... Но, в любом случае, мы практически никогда не сходимся во мнениях о чем-либо, и, несмотря на это, мы представляем собой малюсенькую швейцарскую минимафию, когда случайно общаемся по телефону и затеваем что-либо совместно.
В. Ф.


Бург, 13 апреля 1974.

Уважаемый г-н Фогт, вчера вечером мы в напряжении смотрели Ваш телефильм "Пилат перед молчащим Христом". ... как представление основного взаимоотношения человек-Бог: человек, приходящий к Богу с самыми тяжелыми своими вопросами, на которые, в конце концов, ему приходится отвечать самому, поскольку Бог молчит. Он не отвечает ему словами. Ответы заключаются в его книге творения (к которой принадлежит и спрашивающий человек). Подлинно научная расшифровка этого текста.
А. Х.


Мури/Берн, 11 мая 1974.

Уважаемый г-н Хофманн, я сочинил в полусумерках "поэму", которую осмелился Вам послать. Сначала, я хотел послать ее Лири, но это имело бы смысла. Лири в тюрьме. Гелпке мертв. Лечение в сумасшедшем доме это и есть ваша психоделическая революция? Может, мы воспринимали всерьез то, с чем можно лишь играть или наоборот...
В. Ф.

Глава 10. Разные посетители

Разносторонность и многогранность ЛСД нашли выражение в различных культурных кругах, с которыми я соприкасался благодаря этому веществу. В плане науки, это были коллеги химики, фармакологи, врачи и микологи, с которыми я встречался в университетах, на конгрессах, лекциях, или с которыми я сблизился благодаря публикациям. В литературно-философском плане это были контакты с писателями. В предыдущих главах я рассказал о наиболее важных для меня подобных знакомствах. Благодаря ЛСД у меня также было множество личных встреч с хиппи и просто людьми, так или иначе связанными с наркотиками, которые я вкратце опишу здесь.
Большинство из подобных посетителей были молодые люди из США, зачастую следующие проездом на Восток в поисках восточной мудрости и гуру; или же надеющиеся, что там можно легче достать наркотики. Иногда их целью была Прага, поскольку тогда там можно было легко раздобыть ЛСД хорошего качества. (Когда в 1963 кончился срок патента Сандоз на ЛСД, этот препарат начала производить чешская фармакологическая фирма Спофа.)
По прибытии в Европу они хотели воспользоваться возможностью увидеть отца ЛСД, "человека, который совершил знаменитое ЛСД путешествие на велосипеде". Но иногда у этих визитов были и более серьезные причины. Это было желание обсудить их личный ЛСД экспириенс и его значение, так сказать, с его первоисточником. И только изредка целью этих визитов было получение ЛСД, тогда посетители намекали, что они хотят поэкспериментировать с гарантированно чистым веществом, с настоящим ЛСД.
Были также и самые разные посетители с самыми разными желаниями из Швейцарии и других европейских стран. В последнее время такие встречи стали редкими, наверное, потому, что ЛСД потерял свое значение как наркотик. Когда это было возможно, я принимал таких посетителей или соглашался где-нибудь встретиться. Я считал это своей обязанностью, связанной с моей ролью в истории ЛСД, и старался помочь советом. Иногда даже не было настоящего разговора, как, например, со стеснительным молодым человеком, который приехал на мотоцикле. Я так и не выяснил цели его визита. Он уставился на меня, как бы спрашивая себя: может ли человек, создавший такую чудную вещь, как ЛСД, выглядеть настолько обыкновенно? Относительно него, как, впрочем, и относительно других подобных визитеров, у меня было ощущение, что он надеется, что загадка ЛСД каким-то образом разрешится лишь благодаря моему присутствию.
Другие встречи были совершенно иными, как, например, с молодым человеком из Торонто. Он пригласил меня на обед в первоклассном ресторане, произведя на меня впечатление своей внешностью - высокий, стройный, с блестящим интеллектом, бизнесмен и владелец крупной производственной фирмы в Канаде. Он поблагодарил меня за изобретение ЛСД, который придал его жизни новое направление. Он был на 100 процентов бизнесменом с чисто материалистическим мировоззрением. ЛСД открыл ему глаза на духовную сторону жизни. Теперь он обладал вкусом к искусству, литературе, философии и был глубоко обеспокоен вопросами религии и мистики. Он хотел открыть опыт ЛСД в подходящей обстановке своей молодой жене, и надеялся на такие же благополучные перемены в ней.
Не столь глубокими, но все же принесшими внутреннюю свободу, были результаты экспериментов с ЛСД, о которых с юмором и выдумкой поведал мне молодой человек по имени Дэйн. Он приехал из Калифорнии, где он был слугой Генри Миллера. Он переехал во Францию с целью приобрести там пришедшую в упадок ферму, которую он, искусный плотник, хотел потом самостоятельно восстановить. Я попросил его раздобыть для моей коллекции автограф его бывшего работодателя, и, спустя некоторое время, я действительно получил настоящий образец почерка Генри Миллера.
Одна девушка отыскала меня, чтобы сообщить об ЛСД экспириенсе, который очень многое значил для ее внутреннего развития. Будучи легкомысленным подростком, в погоне за любым развлечением, слегка забытая своими родителями, она стала принимать ЛСД из любопытства и любви к приключениям. На протяжении трех лет она часто путешествовала при помощи ЛСД. Это привело к удивительному углублению ее внутренней жизни. Она начала искать глубинный смысл своего существования, который со временем открылся ей. Затем, поняв, что ЛСД больше не в состоянии помочь ей, безо всяких сложностей и усилий воли она прекратила принимать препарат. После этого она была в состоянии развиваться дальше самостоятельно, без искусственных средств. Теперь она была счастливым и внутренне спокойным человеком - так она подытожила свой рассказ. Эта девушка решила рассказать мне свою историю, поскольку предполагала, что я подвергаюсь нападкам узкомыслящих личностей, которые видят в ЛСД только вред, принесенный молодежи. Непосредственным поводом для ее исповеди был разговор, который она случайно услышала во время путешествия в поезде. Некий мужчина жаловался на меня, находя ужасным то, что я говорил о проблемах ЛСД в одном интервью, опубликованном в газете. По его мнению, я должен был объявить ЛСД изначально делом рук дьявола и должен был публично признать свою вину.
Люди, находящиеся в бреду под ЛСД, чье состояние могло дать повод для таких обвинений, никогда мне лично на глаза не попадались. Такие случаи, приписываемые безответственному употреблению ЛСД в неподходящей обстановке, передозировкам, либо предрасположенности к психозам, всегда оканчивались больницей или полицейским участком. Их всегда сопровождала широкая огласка.
Визит одной американской девушки остался в моей памяти примером печальных эффектов ЛСД. Было обеденное время, которое я обычно провожу в своем офисе в заточении - никаких посетителей, приемная секретаря закрыта. Раздался стук в дверь, короткий, но настойчиво повторявшийся, пока я не открыл. Я едва ли поверил своим глазам: передо мной стояла очень красивая девушка, светловолосая, с большими голубыми глазами, одетая в длинное платье хиппи, с повязкой на голове, в сандалиях. "Меня зовут Жанна, я приехала из Нью-Йорка - вы доктор Хофманн?" Прежде чем узнать у нее, зачем она ко мне приехала, я спросил, как она проникла через два поста, на главной проходной фабрики и у дверей в здание лаборатории, поскольку посетителейдопускали только после расспроса по телефону, а это дитя цветов было особенно легко заметно. "Я - ангел, я могу пройти везде", ответила она. Затем она рассказала, что явилась с великой миссией. Она должна была спасти свою страну, США; прежде всего она должна была направить президента (в то время Л. Б. Джонсона) на правильный путь. Это могло случиться только, если бы он принял ЛСД. Тогда у него возникли бы правильные идеи, которые позволили бы ему вывести страну из войны и внутренних сложностей. Жанна приехала ко мне в надежде, что я помогу ей выполнить ее миссию, а именно дать ЛСД президенту. Ее имя означало, что она была Жанной Д'Арк для США. Не знаю, могли ли мои аргументы, дополненные уважением к ее праведным усилиям, убедить ее в том, что ее план не имел никаких шансов на успех ни в психологическом, ни в техническом смысле. Она ушла разочарованная и опечаленная. На следующий день Жанна позвонила мне по телефону. Она снова просила помочь ей, поскольку ее финансовые ресурсы заканчивались. Я переправил ее другу в Цюрихе, который дал ей работу, и у которого она могла жить. Жанна была учителем по профессии, а заодно пианисткой и певицей в ночных клубах. Некоторое время она играла и пела в фешенебельном цюрихском ресторане. Добропорядочные буржуазные клиенты, разумеется, не имели понятия, что за ангел сидел за роялем в черном вечернем платье и развлекал их тонкой игрой и мягким, чувственным голосом. Не многие обращали внимание на слова песен; они большей частью были песнями хиппи, многие из них содержали скрытые намеки на наркотики.
Представления в Цюрихе не продлились долго; через несколько недель я узнал от своего друга, что Жанна внезапно исчезла. Несколькими месяцами позже он получил от нее поздравительную открытку из Израиля. Там ее поместили в психиатрическую лечебницу.
В завершение моей подборки посетителей, связанных с ЛСД, я хотел бы рассказать о встрече, где ЛСД фигурирует лишь косвенно. Госпожа Х. С., старший секретарь одной больницы, написала мне с просьбой о личной беседе. Она пришла на чашку чая. Она объяснила свой визит так: в одном отчете об ЛСД экспириенсе она прочитала описание состояния, которое она испытывала, будучи молодой девушкой, и которое до сих пор ее беспокоило; возможно, я мог бы помочь ей понять ее ощущения.
Она совершала деловую поездку в качестве стажера. Они ночевали в горном отеле. Х. С. проснулась очень рано и вышла из дому в одиночестве, чтобы посмотреть на восход солнца. Когда горы озарились морем лучей, ее затопило небывалое чувство счастья, которое осталось и после того, как она присоединилась к остальным во время утренней службы в церкви. В течение мессы все казалось ей в сверхъестественном блеске, и ощущение счастья усилилось до такой степени, что она громко закричала. Ее отвели обратно в отель и обращались как с умалишенной. Это переживание во многом определило ее дальнейшую личную жизнь. Х. С. опасалась, что она не совсем нормальна. С одной стороны, она боялась этого переживания, которое, как ей объяснили, было нервным срывом; с другой стороны, ей хотелось повторить это состояние. Из-за этого внутреннего раскола жизнь ее стала неустойчивой. В беспрестанной смене профессий и личных отношений, сознательно или бессознательно, она снова искала этого экстатического ощущения, которое однажды сделало ее поистине счастливой. Мне удалось обнадежить мою посетительницу. Тогда она испытала вовсе не психопатологический нервный срыв. Визионерский опыт новых глубин реальности - то, что многие люди ищут при помощи ЛСД - пришел к ней спонтанно. Я порекомендовал ей книгу Олдоса Хаксли "Извечная философия" (Harper, New York & London, 1945) - собрание рассказов о произвольных видениях всех времен и культур. Хаксли писал, что не только мистики и святые, но и, как ни странно, самые обыкновенные люди, испытывают такие блаженные моменты, но многие не понимают их значения, и, вместо того, чтобы относиться к ним, как к лучам надежды, подавляют их, поскольку они не вписываются в рациональность повседневного мира.

Глава 11. ЛСД экспириенс и реальность

Was kann ein Mensch im Leben mehr gewinnen Als dass sich Gott-Natur ihm offenbare?
Может ли человек достичь в жизни большего, чем то, что Бог-Природа открывается ему?

Гёте.
Меня часто спрашивают, что произвело на меня наибольшее впечатление в моих экспериментах с ЛСД, и достиг ли я нового понимания благодаря этим опытам.

Разные реальности.

Самое большое значение для меня имело фундаментальное понимание, которое я вынес из всех своих опытов с ЛСД: то, что обычно принимают за "реальность", включая реальность собственной личности, ни в коем случае не является чем-то определенным, а скорее, наоборот, чем-то размытым - что существует не одна, а много реальностей, каждая из которых содержит в себе разное осознание собственного "Я".
К этому пониманию можно прийти и путем научных рассуждений. Проблема реальности с незапамятных времен была и остается главным вопросом философии. Тем не менее, есть существенная разница, подходить к этой проблеме рационально, логическими методами философии, или же эмоционально, через жизненный опыт. Первый запланированный эксперимент с ЛСД оказался столь глубоким и тревожным, потому что повседневная реальность, которую я до этого считал единственной реальностью, и "Я", воспринимающее ее, растворились, и незнакомое "Я" начало воспринимать незнакомую реальность. Здесь возникает проблема нашей внутренней глубинной сути, которая, оставшись незатронутой, смогла зафиксировать эти внешние и внутренние изменения. Реальность немыслима без воспринимающего субъекта, без эго. Она является производной внешнего мира, передатчика, в роли же приемника выступает эго, в самой глубине которого становятся осознанными эманации внешнего мира, зарегистрированные антеннами органов чувств. Если одно из двух отсутствует, то не возникает никакой реальности, музыка не играет и экран остается пустым.
Если развить концепцию реальности, как сочетания приемника и передатчика, то вхождение в другую реальность при помощи воздействия ЛСД можно объяснить тем, что мозг, то место, где находится приемник, изменяется биохимически. Таким образом, приемник настраивается на другую длину волны, отличную от обычной, повседневной реальности. Поскольку бесконечное многообразие вселенной соответствует бесконечному множеству различных настроек приемника, то в сознание вторгаются самые разнообразные реальности, каждая с соответствующим ей эго. Эти различные реальности, которые правильнее называть различными аспектами единой реальности, не взаимоисключают, а взаимодополняют друг друга, и все вместе составляют всеобъемлющую, вечную, трансцендентную реальность, в которой пребывает неизменная суть нашего самоосознания, способная запоминать различные эго.
Истинная ценность ЛСД и родственных галлюциногенов состоит в их способности изменять настройку длины волны приемника "Я", и вызывать, таким образом, изменения в восприятии реальности. Исходя из способности вызывать к жизни различные новые картины реальности, этой истинно космогонической силы, становится понятным культовое поклонение галлюциногенным растениям, как священным.
В чем же заключается основное характерное различие между повседневной реальностью и видением мира под воздействием ЛСД? В нормальном состоянии сознания эго и внешний мир раздельны; мы находимся лицом к лицу с внешним миром; он стал объектом. Под воздействием ЛСД границы между воспринимающим "Я" и внешним миром более или менее исчезают в зависимости от глубины воздействия. Имеет место обратная связь между приемником и передатчиком. Часть "Я" выходит за свои пределы во внешний мир, мир предметов, которые оживают и приобретают иное, более глубокое значение. Это может восприниматься как блаженство или как демонические изменения, пронизанные ужасом; в результате этого теряется уверенность в собственном "Я". В лучшем случае, новое эго чувствует блаженное единство с предметами внешнего мира, и, следовательно, с другими существами. Такое переживание полного единства с внешним миром может даже усилиться до ощущения единства с целой вселенной. Состояние космического сознания, которое в благоприятных условиях может быть вызвано ЛСД или другим галлюциногеном из группы мексиканских священных снадобий, сходно с произвольными религиозными озарениями - unio mystica. В обоих состояниях, которые зачастую длятся лишь мгновение, воспринимается реальность, дающая мимолетный взгляд на трансцендентную реальность, в которой вселенная и "Я" едины. Готтфрид Бенн, в своем эссе "Provoziertes Leben" (Искусственная жизнь) (Limes Verlag, Wiesbaden, 1949), определяет реальность, где эго и мир раздельны, как "шизоидную катастрофу, Западный невроз". Далее он пишет:... Эта концепция начала формироваться в южной части нашего континента. Мучительный греко-европейский принцип победы через усилия, коварство, зло, талант, силу и поздний европейский дарвинизм и его "сверхчеловек" были инструментами для ее формирования. Эго возникло, преобладало, сражалось; для этого ему были необходимы инструменты, материалы, сила. Оно имело иное взаимоотношение с материей, более отдаленное в смысле чувств, но формально более близкое. Оно анализировало материю, испытывало и классифицировало: оружие, предметы обмена, деньги. Оно разъяснило материю путем изоляции, свело ее к формулам, разделило ее на кусочки. (Материя стала) концепцией, нависшей проклятием над Западом, с которой Запад боролся, не понимая ее, которой он жертвовал огромные количества крови и счастья; концепцией, чья внутренняя натянутость и раздробленность делали невозможным растворение в изначальном единстве и покое дологических форм бытия... вместо этого все яснее становился катастрофический характер этой идеи... государство, социальная структура, общественная мораль, для которой жизнь имеет экономическое значение и которое не признает мира искусственной жизни, не может остановить ее разрушительную силу.
Общество, гигиена и расовое воспроизводство которого, как современный ритуал основаны только на пустой биологической статистике, может представлять только внешнюю точку зрения масс; с этой точки зрения оно может вести войну непрерывно, поскольку реальность - это просто сырье, но ее метафизическая основа останется навсегда сокрытой. (Этот отрывок из эссе Бенна взят из перевода Ральфа Метцнера: "Искусственная жизнь: эссе по антропологии эго", который был опубликован в Psychedelic Review (1): 47-54, 1963. Небольшие исправления в тексте Метцнера были сделаны А. Х.) Как сформулировал Готтфрид Бенн, концепция реальности, которая разделяет "Я" и внешний мир, решительно определила ход истории эволюции западного интеллекта. Восприятие мира как материи, объекта, которому противостоит человек, родило на свет современные естественные науки и технологии - создания западного ума, изменившие мир. С их помощью человек покорил мир. Его богатства эксплуатировались и разграблялись, и грандиозные достижения технологической цивилизации, комфорт западного индустриального общества находится лицом к лицу с катастрофическим уничтожением окружающей среды. Предметный разум проник даже в сердце материи, в ядро атома, и его расщепление, и, таким образом, выпустил на волю энергию, которая угрожает жизни на нашей планете.
Злоупотребление знанием и пониманием, продуктами ищущего разума, не могли возникнуть из осознания реальности, в которой люди не отделены от окружающей среды, а существуют как часть живой природы и вселенной. Все сегодняшние попытки компенсировать ущерб посредством мер по защите окружающей среды так и останутся безнадежными, поверхностными заплатками, если не вылечить "западный невроз", как назвал Бенн концепцию предметной реальности. Исцеление, в этом случае, означает осознание на собственном опыте глубинной, всеобъемлющей реальности. Восприятие этой всеобъемлющей реальности не возможно в окружающей среде, уничтоженной руками человека, такой, как в наших крупных городах и промышленных районах. Здесь становиться особенно очевидным контраст между "Я" и окружающим миром. Возникает ощущение отчуждения,одиночества и угрозы. Эти ощущения отпечатались в повседневном сознании западного индустриального общества, они оставляют свой след везде, где продвигается технологическая цивилизация, и они во многом определят произведения современного искусства и литературы.
В естественной среде гораздо меньше опасность испытать отчуждение от реальности. В поле и лесу, и мире животных, сокрытом там, даже в любом саду, реальность воспринимается как более реальная, старая, глубокая и более удивительная, чем что-либо, созданное людьми, как нечто вечное, что останется после того, как безжизненный, механический конкретный мир снова исчезнет, придет в упадок и разрушится. В побегах, ростках, цветах, плодах, отмирании и возрождении растений, в их взаимоотношении с солнцем, чей свет они превращают в химическую энергию в виде органических соединений, из которых построено все живое на земле; в растениях проявляется та самая таинственная, непрестанная, вечная жизненная энергия, которая порождает нас и снова забирает нас в свое лоно, где мы покоимся и соединяемся со всем живым. Мы не подводим к сентиментальной восторженности природой, к девизу "назад к природе", в понимании Руссо. Это романтическое движение, которое искало идиллию в природе, тоже можно объяснить человеческим чувством отстранения от природы. Сегодня же необходимо восприятие единства всего живого, осознание всеобъемлющей реальности, которое тем реже случается самопроизвольно, чем больше первобытная флора и фауна нашей матери земли уступает место мертвой технологии. Мистерия и Миф Представление о реальности как о "Я", стоящем рядом с миром, противоположном внешнему миру, начало формироваться, как упоминалось в цитате из Бенна, в южной части европейского континента, в античной Греции. Несомненно, люди в то время знали о страданиях от такого расщепления сознания. Греки попробовали исцелить их, дополняя многообразное и пестрое, чувственное и глубоко печальное видение мира Аполлона, созданное противоположностью субъект объект, восприятием мира Диониса, в котором это противоречие уничтожается в экстазе опьянения. Нитцше пишет в "Рождении трагедии": Либо под воздействием наркотических зелий, о которых первобытные народы и расы слагали гимны, либо под влиянием силы наступления весны, охватывающей радостью всю природу, возникли эти Дионисийские ритуалы, во время которых человек полностью забывал себя... Этот волшебный ритуал не только выковывал заново узы между людьми, но и отчужденная, враждебная, и покоренная природа снова праздновала свое примирение с ее блудным сыном - человеком. Элевсинские мистерии, которые праздновались ежегодно осенью, на протяжении примерно 2000 лет, с приблизительно 1500 года до нашей эры до четвертого века нашей эры, были тесно связаны с церемониями и празднованиями в честь бога Диониса. Эти мистерии были установлены богиней сельского хозяйства Деметрой, в качестве благодарности за возвращение ее дочери Персефоны, которую похитил бог подземного мира Аид. Другим подарком стал колос, который две богини подарили Триптолему, первому жрецу Элевсина. Они научили его выращивать хлеб, и это знание Триптолем распространил по всему земному шару. Персефоне, однако, не было позволено все время оставаться со своей матерью, потому что, вопреки указаниям высших богов, она отняла у Аида пищу. В качестве наказания, ей следовало возвращаться в подземное царство на определенный срок в году. В это время на земле царила зима, растения погибали, чтобы затем проснуться для новой жизни в начале весны, когда Персефона возвращалась на землю. Миф о Деметре, Персефоне и Аиде, который разыгрывали в виде спектакля, был, однако, лишь внешней стороной дела. Апогеем ежегодной церемонии, которая начиналась многодневным шествием из Афин в Элевсин, была заключительная церемония посвящения, которая происходила ночью. Посвященным под страхом смерти было запрещено разглашать то, что они узнали, и видели в самой главной, священной комнате храма, тетестерионе.
Ни один из множества тех, кто был посвящен в таинства Элевсина, не сделал этого. Павсиний, Платон, многие римские императоры, такие как Гардиан и Марк Аврелий, и много других известных античных личностей приняли это посвящение. Оно, вероятно, было похоже на озарение, визионерский взгляд на таинственную реальность, на истинную основу вселенной. Это можно понять из утверждений посвященных о значимости и ценности этого видения. В одном из гимнов Гомера говорится об этом: "Блажен тот человек Земли, кто видел это! Тот, кто не был посвящен в эти святые мистерии, кто не был там, остается трупом во мраке и тьме". Пиндар говорит об Элевсинском таинстве следующими словами: "Блажен тот, кто, увидев это, ступает на путь в подземное царство. Он знает конец жизни, также как и ее божественное начало". Цицерон, тоже один из знаменитых посвященных, точно так же превозносит то величие, которое снизошло на него в Элевсине, он говорит: "Мы не только получили там повод для того, чтобы радостно жить, но, кроме этого, и повод для того, чтобы умереть с надеждой."
Но как же могло мифологическое представление такого очевидного явления, происходящего перед нашими глазами ежегодно - зерно падает в землю, замирает там, чтобы весной новое растение, новая жизнь тянулась к свету - быть столь глубоким, экстатическим переживанием, как следует из упомянутых отрывков. Хорошо известно, что тем, кто принимал посвящение, во время заключительной церемонии подавали напиток кикеон. Также известно, что ингредиентами кикеона были экстракты ячменя и мяты.
Религиоведы и мифологи, например Карл Керений, из книги которого "Элевсинские мистерии" (Rhein-Verlag, Zurich, 1962) были взяты вышеупомянутые цитаты, и с которым я сотрудничал во время исследований напитка этих мистерий, считают, что в составе кикеона был некий галлюциноген. (В книге "Дорога в Элевсин", которую написали Р. Гордон Уоссон, Альберт Хофманн и Карл А. П. Рак (Harcourt Brace Jovanovich, New York, 1978), обсуждается возможность того, что кикеон действовал благодаря ЛСД-подобному препарату из спорыньи.) Тогда становиться понятным, откуда возникало экстатическое визионерское восприятие мифа о Деметре и Персефоне, как символа цикла жизни и смерти во всеобъемлющей и вечной реальности.
Когда король пришедших с севера готов Аларих, в 396 нашей эры захватил Грецию и разрушил святилище Элевсина, это стало не только концом религиозного центра, но и обозначило собой крах античного мира. Вместе с монахами, сопровождавшими Алариха, в страну, которую следует считать колыбелью европейской культуры, проникло христианство. Культурно-историческое значение элевсинских мистерий, их влияние на европейскую историю, едва ли можно переоценить. В них, в восприятии мистического единства, в вере в бессмертие и вечное существование, страдающее человечество нашло лекарство от рационального, предметного, расщепленного разума. Эта вера выжила и во времена раннего христианства, хотя и в других символах. Она встречается как обещание, даже в некоторых местах Евангелий, наиболее отчетливо в Евангелии от Иоанна, глава 14. Иисус, покидающий своих учеников, говорит им: И я умолю Отца, и даст вам другого Утешителя,да пребудет с вами вовек. Духа истины, которого мир не может принять, потому что не видит Его и не знает Его, ибо Он с вами пребывает и в вас будет. Не оставлю вас сиротами; приду к вам. Еще немного, и мир уже не увидит Меня; а вы увидите Меня, ибо Я живу, и вы будете жить. В тот день узнаете вы, что Я в Отце Моем, и вы во Мне, и Я в вас. Это обещание представляет собой самое сердце моей христианской веры и моего призвания как ученого естествоиспытателя: через дух истины мы достигнем вселенского знания, и понимания нашего единства с самой тонкой, всеохватывающей реальностью, с Богом. Церковное христианство, с его определением двойственности творца и создания, с его отчужденной от природы религиозностью, во многом уничтожило Элевсинско-Дионисийское наследие античности. В христианской вере только отдельные счастливцы были свидетелями вечной, непрерывной реальности, воспринимая ее в своих спонтанных видениях, тогда как в античные времена бесчисленные поколения избранных прикасались к ней через посвящение в Элевсине. Unio mystica католических святых, видения представителей христианского мистицизма, таких как Якоб Бёме, Майстер Экхарт, Ангелус Силезиус, Томас Траэрн, Уильям Блейк и других, описанные в их работах, очевидно по своей сути сходны с озарениями, которые испытывали посвященные в элевсинских мистериях.
Существенное значение мистического экспириенса для выздоровления человека западного индустриального общества, который страдает от одностороннего, рационального, материалистического видения мира, подчеркивается сегодня не только приверженцами восточных религиозных течений, таких как Дзен-буддизм, но и ведущими представителями академической психиатрии. Из соответствующей литературы мы упомянем здесь только книги Балтасара Штеелина, базельского психиатра, работающего в Цюрихе. (Haben und Sein "Иметь и быть" (1969), Die Welt als Du "Мир - Ты"(1970), Unvertrauen und zweite Wirklichkeit "Недоверие и вторая реальность" (1973), и Der flnale Mensch "Последний человек" (1976); все опубликованы издательством Theologischer Verlag, Zurich.)
Они ссылаются на многих других авторов пишущих о подобных проблемах. В настоящее время "метамедицина", "метапсихология" и "метапсихиатрия" начинают обращаться к метафизической основе человека, которая проявляется в восприятии глубинной, над-двойственной реальности, и эта основа становиться главным исцеляющим принципом в терапевтической практике.
В дополнение к этому, наиболее важно, что не только медицина, но другие сферы нашего общества считают преодоление двойственного, разделенного видения мира главной предпосылькой для исцеления и духовного обновления западной цивилизации и культуры. Это обновление могло бы привести к отказу от материалистической философии и развитию осознания новой реальности. Медитация, в различных ее формах, занимает в настоящее время видное место, как способ достижения глубинной, абсолютной реальности, в которой находит пристанище ее воспринимающий. Существенное различие между медитацией и молитвой в обычном смысле слова, которая основывается на двойственности творец-создание, заключается в том, что медитация стремиться к разрушению барьера Я-Ты путем слияния объекта и субъекта, приемника и передатчика, предметной реальности и "Я".
Предметная реальность, видение мира, порождаемое духом научного исследования, является мифом нашего времени. Она заменила собой церковно-христианское и мифическо-аполлоническое видение мира. Но это вечно расширяющееся фактическое знание, которое и составляет предметную реальность, не следует профанировать. Наоборот, если только оно разовьется достаточно вглубь, оно неминуемо приведет к необъяснимой изначальной основе вселенной: чуду, божественной тайне, заключенной в микрокосме атома, в макрокосме спиральных туманностей; в семенах растений, в теле и душе людей.
Медитация начинается на границе предметной реальности, в самой дальней точке, достигнутой рациональным знанием и восприятием. Таким образом, медитация не означает отказа от предметной реальности; напротив, она состоит в проникновении в глубинные слои реальности. Это не бегство в воображаемый мир снов; скорее это поиск абсолютной истины предметной реальности, при помощи одновременного стереоскопического созерцания ее глубин и поверхностей. Было бы более важным, чем преходящая мода, чтобы все больше и больше людей сегодня взяли бы себе в привычку каждый день посвящать час, или, хотя бы, несколько минут медитации. Результатом углубления и расширения естественнонаучного видения мира при помощи медитации стало бы развитие нового, более глубокого, осознания реальности, которое все больше становилось бы способностью каждогочеловека. Оно могло бы стать основой для новой религиозности, которая основывалась бы не на вере в догматы различных религий, а скорее на восприятии "духа истины". Здесь имеется в виду восприятие, чтение и непосредственное понимание текста "книги, которая писалась рукой Бога" (Парацельс).
Трансформацию предметного видения мира в более глубокое, и поэтому религиозное, осознание реальности, можно осуществить постепенно, практикую медитацию. Однако могут случаться и внезапные озарения; визионерский опыт. Тогда он бывает особенно глубоким, счастливым и важным. Тем не менее, такие мистические переживания могут "не возникать и после десятилетий медитации", как пишет Балтасар Штеелин. Это не случается с каждым, хотя способность к мистическому экспириенсу - неотъемлемая часть духовности человека. Тем не менее, в Элевсине мистические видения, прозрения и исцеляющий опыт, могли происходить в установленном месте в назначенное время со всеми, кто принимал посвящение великих мистерий. Это можно объяснить тем, что там использовался галлюциноген; и это, как уже было сказано, подтверждают ученые религиоведы.
Благодаря отличительному свойству галлюциногенов с помощью экстатического, эмоционального переживания разрушать границы между воспринимающим "Я" и внешним миром, становиться возможным с их помощью, при надлежащей внутренней и внешней подготовке, запланированно вызывать мистический экспириенс так, как это происходило в Элевсине. Медитация - это подготовка к той цели, к которой стремились, и которой достигали посвященные в элевсинские мистерии. Соответственно, в будущем, возможно при помощи ЛСД, мистические видения, вершина медитации, станут доступными все большему числу практикующих медитацию.Я вижу истинное значение ЛСД в возможности оказывать существенную помощь медитации, направленной на мистическое восприятие глубинной, абсолютной реальности. Такое его применение полностью соответствует сущности и характеру действия ЛСД, как священного снадобья.
??

??

??

??




6



<< Пред. стр.

страница 2
(всего 2)

ОГЛАВЛЕНИЕ

Copyright © Design by: Sunlight webdesign