LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 71
(всего 73)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

простодушный, пылкий герой поэмы Байрона «Дон Жуан», всегда
влюбленный в красоту, всегда готовый откликнуться на любовь
женщины; беспечный гуляка, прожигатель жизни, дерзостно силь-
ный и красноречивый обольститель — пушкинский Дон Жуан, сре-
ди них и герой драмы Леси Украинки Дон Жуан, покоренный жен-
щиной.
Драматург писал комедию торопливо, чтобы вывести свою труп-
пу из состояния временного бездействия. Он увлекался заманчивой
перспективой создать широкую картину столь знакомого ему ха-
рактера. Мольер первый дал образу широкое реалистическое обоб-
щение и некое философское осмысление. Недостаточно видеть в ко-
медии Мольера только сатиру на распутство или только сатиру на
дворянство. Значение ее гораздо шире.
В комедии два героя — Дон Жуан и его слуга Сганарель. Сгана-
рель отнюдь не только слуга-наперсник, ловкий пройдоха, плут,
преданный интересам хозяина, как повелось представлять слугу в
комедийном театре со времен Плавта. Сганарель — слуга-философ,
носитель народной мудрости, здравого смысла, трезвого отношения
к вещам. Его философские дебаты с хозяином полны значения при
всей их комедийности.
Образ Дон Жуана противоречив. Дон Жуан сочетает в себе и хо-
рошие, и дурные качества. Для драматургии Мольера это столь не-
свойственно, что поставило в тупик многих толкователей его твор-
ческих замыслов. Более того, образ Дон Жуана не статичен, он дан
в развитии, и это также выводит его за рамки классицистического
театра.
Зритель первоначально знакомится с Дон Жуаном по характе-
ристике его слуги Сганареля. Он — «величайший злодей», он —
«собака, черт, турок, еретик, не верующий ни в рай, ни в ад»,
«оборотень», «эпикурейская свинья», «Сарданапал». В чем же
основной порок Дон Жуана? У него самое «непоседливое» на свете
543
сердце; он ветрен, женолюбив, все женщины мира кажутся ему
красавицами, каждой он хочет обладать. Но... «Я каждой выдаю
почет и поклонение, к которым нас обязывает природа... будь у ме-
ня десять тысяч сердец, я бы отдал их все», — рассуждает Дон Жу-
ан.
Дон Жуан зажег во многих женщинах (донья Эльвира, кресть-
янка Шарлотта) пламенную любовь. Им он клялся в вечной верно-
сти. Лгал ли он? Нет. Когда Дон Жуан говорил о любви, он дейст-
вительно любил, говорил вполне искренне и сам верил каждому
своему слову. Его можно обвинить в ветреном самообольщении, в
жестокой беспечности к судьбе другого человека, но отнюдь не в
преднамеренном обмане. Прошли первые восторги, и Дон Жуану
уже скучно, его влекут другие цветы, а их так много на белом све-
те!
Дон Жуан храбр. Храбрость была всегда благородна. Заслышав
в лесу крики, он спешит на помощь пострадавшим, рискуя жизнью
ради незнакомого ему человека, подвергшегося нападению разбой-
ников. «Мой господин прямо сумасшедший: кидается в опасность
без всякой для себя надобности», — добродушно, не без известного
восхищения ворчит Сганарель.
В первых четырех актах комедии Дон Жуан смел и дерзок, и,
что особенно важно, он откровенен. Но с ним произошло необыкно-
венное, он вдруг переродился: «Я отрекся от всех своих заблужде-
ний: я уже не тот, что был вчера вечером, и небо внезапно произве-
ло во мне перемену, которая удивит весь мир: оно озарило мою ду-
шу, мои глаза прозрели, и я с ужасом взираю теперь на долгое
ослепление, в котором находился; и на преступное беспутство жиз-
ни, которую вел».
Отец в слезах приветствует раскаявшегося блудного сына, в вос-
торге и Сганарель. Но перерождение Дон Жуана иного свойства: он
решил зло посмеяться над людьми, надеть маску Тартюфа и в ней
снискать себе их благоволение. «Лицемерие — модный порок», —
заявляет он.
И Дон Жуан стал святошей — он стал неуязвим. И теперь он
поистине мерзок. Честнейший Сганарель смущен преображением
хозяина: «Сударь, что за дьявольский тон у вас появился! Это хуже
всего, что было, и вы мне нравились больше, каким были раньше».
Теперь Дон Жуан стал действительно отрицательным лицом и мо-
жет и должен быть наказан. Появляется традиционная фигура Ка-
менного гостя. Гром и молния обрушиваются на Дон Жуана, раз-
верзается земля и поглощает великого грешника. Но не священ-
ным трепетом объяты зрители, устрашенные карой небесной: они
смеются весело и беззаботно.
Итак, на кого же писал сатиру Мольер? Думается, что образ
Дон Жуана стал своеобразным дополнением к образу Тартюфа, рас-
крытием того же образа в ином плане. «Дон Жуан» Мольера вызы-
вал и до сих пор вызывает горячие споры. Существуют самые раз-
личные толкования мыслей и поступков героя, ибо он сам был про-
тиворечив.
544
МЕФИСТОФЕЛЬ И ФАУСТ (По поэме И. В. Гете «Фауст»)

«Фауст» — величайшее созда-
ние поэтического духа.
А. С. Пушкин

Гете работал над «Фаустом» более шестидесяти лет. Образ вели-
кого искателя истины взволновал его еще в юности и сопутствовал
ему до конца жизни.
Произведение Гете написано в форме трагедии. Правда, оно да-
леко выходит за пределы тех возможностей, какие имеет сцена.
Это скорее диалогизированная эпическая поэма, глубочайшая по
своему философскому содержанию, многообъемлющая по широте
отображения жизни.
В философии Гете идея диалектического единства противопо-
ложностей является, пожалуй, одной из главных идей. В борьбе
противоречий создается гармония мира, в столкновении идей — ис-
тина. Поэт постоянно напоминает нам об этом. (Во времена Гете,
как известно, создавалась диалектика Гегеля.) Два героя произве-
дения немецкого поэта — Фауст и Мефистофель — наглядно демон-
стрируют это диалектическое родство положительного и отрицате-
льного начал.
Рожденный суеверной народной фантазией, образ Мефистофеля
в произведении Гете воплощает в себе дух отрицания и разруше-
ния.
Мефистофель много разрушает и уничтожает, но он не может
уничтожить основное — жизнь.
Бороться иногда мне не хватает сил, —
Ведь скольких я уже сгубил,
А жизнь течет себе широкою рекою...

В сущности, он тоже созидает, но через отрицание: *
Частица силы я,
Желавшей вечно зла, творившей лишь благое.

Н. Г. Чернышевский оставил глубокомысленные суждения об
этом персонаже: «Отрицание, скептицизм необходимы Человеку,
как возбуждение деятельности, которая без того заснула бы. И
именно скептицизмом утверждаются истинные убеждения». Поэто-
му в споре Фауста и Мефистофеля, а они постоянно спорят, нужно
всегда видеть некое взаимное пополнение единой идеи. Гете не
всегда за Фауста и против Мефистофеля. Чаще всего он мудро при-
знает правоту и того и другого.
Вкладывая в свои образы высокие философские иносказания,
Гете отнюдь не забывает о художественной конкретности образа.
Фауст и Мефистофель наделены определенными человеческими
чертами, поэт обрисовал своеобразие их характеров, Фауст — не-
удовлетворенный, мятущийся, «бурный гений», страстный, гото-
вый горячо любить и сильно ненавидеть, он способен заблуждаться
и совершать трагические ошибки. Натура горячая и энергичная, он
очень чувствителен, его сердце легко ранить, иногда он беспечно
545
эгоистичен по неведению и всегда бескорыстен, отзывчив, челове-
чен. Фауст Гете не скучает. Он ищет. Ум его в постоянных сомне-
ниях и тревогах. Фауст — это жажда постижения, вулканическая
энергия познания. Фауст и Мефистофель — антиподы. Первый
жаждет, второй насыщен; первый алчен, второй сыт по горло, пер-
вый рвется «за пределы», второй знает, что там нет'ничего, там пу-
стота, и Мефистофель играет с Фаустом, как с неразумным мальчи-
ком, смотря на все его порывы, как на капризы, и весело им пота-
кает — ведь у него, Мефистофеля, договор с самим Богом.
Мефистофель уравновешен, страсти и сомнения не волнуют его
грудь. Он глядит на мир без ненависти и любви, он презирает его.
В его колких репликах много печальной правды. Это отнюдь не тип
злодея. Он издевается над гуманным Фаустом, губящим Маргари-
ту, но в его насмешках звучит правда, горькая даже для него — ду-
ха тьмы и разрушения. Это тип человека, утомленного долгим со-
зерцанием зла и разуверившегося в хороших началах мира. Он не
похож на Сатану Мильтона. Тот страдает. В его груди — пламень.
Он сожалеет о потерянном Эдеме и ненавидит Бога. Он жаждет ме-
сти и непреклонен, горд и свободолюбив. Свобода для него дороже
Эдема. Мефистофель не похож и на лермонтовского Демона. Тот
устал от вечности. Ему холодно в просторах Вселенной. Он хочет
любви простой, человеческой. Он готов положить к ногам смертной
девушки и вечность, и все свое могущество. Но оно бессильно перед
непритязательным сердцем смертной девушки. Вечность и беско-
нечность ничтожны в сравнении с кратким как миг счастьем смерт-
ного. И он, лермонтовский Демон, печален.
Мефистофель Гете подчас добрый малый. Он не страдает, ибо не
верит ни в добро, ни в зло, ни в счастье. Он видит несовершенство
мира и знает, что оно — вечно, что никакими потугами его не пере-
делать. Ему смешон человек, который при всем своем ничтожестве
пытается что-то исправить в мире. Ему забавны эти потуги челове-
ка, он смеется. Смех этот снисходительный. Так смеемся мы, когда
ребенок сердится на бурю. Мефистофель даже жалеет человека, по-
лагая, что источник всех его страданий — та самая искра Божья,
которая влечет его, человека, к идеалу и совершенству, недостижи-
мому, как это ясно ему, Мефистофелю.
Мефистофель умен. Сколько иронии, издевательства над лож-
ной ученостью, тщеславием людским в его разговоре со студентом,
принявшим его за Фауста!
Теория, мой друг, суха,
Но зеленеет жизни древо.

Он разоблачает лжеучения («спешат явленья обездушить»), иро-
нически поучает юнца: «Держитесь слово, «Бессодержательную
речь всегда легко в слова облечь», «Спасительная голословность из-
бавит вас от всех невзгод», «В того невольно верят все, кто больше
всех самонадеян» и т. д. Попутно Гете устами Мефистофеля осуж-
дает и консерватизм юридических основ общества, когда законы —
«как груз наследственной болезни». Вот такими предстают главные
герои Гете. Поэт выбрал и переработал многовековую легенду о
докторе Фаусте и переработал ее по-своему, на свой философский и
546
художественный манер. Все произведение раскрывает эстетические
взгляды Гете, которые и подтверждаются с помощью диалектично-
сти образов Фауста и Мефистофеля. Уже «Пролог на небесах» рас-
крыл философию автора, его взгляды на человека, общество, при-
роду.
Поэма Гете напоминает гигантскую симфонию, через которую
проходит, варьируясь, то затихая, то набирая силу, по пути под-
хватывая новые мотивы, сливаясь с ними, затухая и возгораясь
снова и снова, единая тема — Человек, Общество, Природа. В
«Прологе на небесах» идет речь именно о нравственной стойкости
человека, о его способности противостоять низменным инстинктам.
Все эти проблемы и решает Гете с помощью диалектического един-
ства противоположностей — Фауста и Мефистофеля.

КОНЦЕПЦИЯ ЛИЧНОСТИ В РАННЕМ ТВОРЧЕСТВЕ
ДЖ. ЛОНДОНА

Первый период творческого пути Лондона — это девяностые го-
ды XIX века, когда писатель выходит на дорогу большого искусст-
ва как автор рассказов об Аляске. В этих рассказах явственно на-
метилась тяга к героической теме, свойственная писателю вообще.
На данном этапе подвиг представлялся Лондону прежде всего выра-
жением несокрушимой физической и духовной силы, естественно
присущей могучей личности, утверждающей себя в упорной борьбе
и с силами природы, и с людьми. Однако пафос северных рассказов
Лондона, поражающих своими величественными пейзажами, цель-
ными характерами, открытыми ситуациями, не в борьбе за золото,
а в борьбе за человеческие души: человек, совесть которого не за-
мерзает даже тогда, когда термометр показывает пятьдесят граду-
сов ниже нуля, — вот подлинный герой ранних рассказов Джека
Лондона. Высокие законы дружбы, чистой любви, самоотверженно-
сти вознесены писателем над грубой преступной суматохбй обога-
щения, о которой он пишет чаще всего с отвращением. Но было бы
неверно видеть и острых противоречий Лондона, сказавшихся в его
ранних рассказах (сильное влияние философии, которую он впиты-
вал, пробираясь трудным путем самоучки от одного модного авто-
ритета к другому, от Спенсера к Ницше, толкало писателя в раз-
ные стороны).
Вслед за Спенсером Лондон был подчас склонен считать рабочий
класс «дном человечества», куда всех неудачников и «слабых»
сталкивают «сильные», путем «естественного отбора» пробившиеся
к ключевым позициям жизни, к богатству и власти. Подкрепляя
эту точку зрения философией Ницше, писатель считал, что мир —
страшная и непрекращающаяся схватка сильных со слабыми, в ко-
торой обязательно и всегда побеждает сильный. Надо только стать
сильным, подмять под себя других, тех, кто слабее, — уж такова
их участь. Увлечению подобными идеями способствовало и влия-
ние Киплинга (Лондон высоко ценил мастерство этого писателя).
Отзвуки подобных взглядов дают себя знать в таком рассказе Лон-
дона, как «Сын Волка». Его герой — бесстрашный американец,
уводящий индейскую девушку из вигвама ее отцов, побеждает ин-
547
дейцев в силу того, что он существо якобы «высшего порядка*. В
рассказе индейцы называются «племенем Воронов». Конечно, и во-
рон — смелый охотник и хищник, но куда же ему до волка! Так в
символике названий раскрываются «предрассудки* Лондона.
Однако герои лучших его произведений оказываются братьями
в минуту беды, верными друзьями в час подвига, делят честно и
последнюю корку, и горсть золотого песка, и смерть, которую они
умеют встретить бестрепетно. Корни мужества героев Лондона ухо-
дят в народные представления о человеческом благородстве, в на-
родную этику. Она воскресает для Лондона на диком Севере, где,
как в древние времена, человек и природа сталкиваются один на
один в тяжелом, утомительном поединке.
Северные рассказы отражают и эволюцию взглядов Лондона.
Так, например, все отчетливее звучит в них осуждение стяжатель-
ства, все определеннее проступает мысль о том, что человек стано-
вится зверем не только в тех случаях, когда ему приходится боро-
ться за свою жизнь, но чаще, когда он ослеплен блеском золота. В
северных рассказах нарастает и значение индейской темы. Если в
ранних рассказах индейцы — это клан «воронов», оттесненных и
ограбленных белыми «волками», то постепенно в эпопее Лондона
индейцы как бы выпрямляются, их благородные, цельные характе-
ры противостоят хищности и вероломству белых стяжателей. Из
несчастливцев, безропотно принимающих свою трагическую судь-
бу, индейцы становятся воинами, мужественно пытающимися от-
стоять былую свободу или отомстить белым пришельцам. Об этом
повествует рассказ «Лига стариково. Появляются рассказы, цели-
ком посвященные жизни индейцев Севера.
Последним произведением раннего творчества Лондона можно
считать роман «Морской волк» (1904). Сам Лондон настаивал на
том, что за внешними чертами приключенческой романтики в
«Морском волке» надо увидеть идейную сущность романа — борьбу
против ницшеанства, критику того самого воинствующего индиви-
дуализма, который был присущ молодому Лондону. Капитан Вульф
Ларсен, «сильный человек» в ницшеанском понимании этого сло-
ва, установивший на своем судне тиранический режим, терпит пол-
ное моральное поражение, расплачиваясь жизнью за свои поступ-
ки, продиктованные ницшеанским презрением к другим людям,
слепой верой в себя как в исключительную личность.
Уже в ранних своих произведениях Лондон предстает перед на-
ми как фигура, ищущая пути изображения человека. Многое мож-
но объяснить в творчестве писателя, принять на веру или, напро-
тив, отказаться. Вывод предоставляется сделать самому читателю;
искусство молодого Лондона таково, что читатель должен пройти
до конца по дороге, только намеченной для него автором.

РЕЦЕНЗИЯ НА ПРОЧИТАННУЮ КНИГУ. ДЖ. ЛОНДОН
«МОРСКОЙ ВОЛК»

Одно из последних произведений, которое я прочитал в свобод-
ное от занятий время, был роман великого американского писателя
Джека Лондона «Морской волк». Раньше я уже был знаком со мно-
548
гими произведениями этого автора. Мною были прочитаны такие
его романы, как «Зов предков», *Белый клык», «Смок Белью», а
также большое количество рассказов.
Сейчас, как мне кажется, без Джека Лондона невозможно пред-
ставить себе литературу нашего столетия, а значит, он сказал в ли-
тературе свое слово, над которым время оказалось не властно. И
это слово было услышано и современниками, и потомками.
Как я позже узнал, Джек Лондон считал себя социалистом, но
его позицию никто не назвал бы последовательной. Он не представ-
лял себе всей сложности развертывающихся в общественной жизни
процессов. И рядом с книгами Маркса на его столе лежали сочине-
ния Ницше, которые он проглатывал залпом, завороженный кра-
сочными, романтическими пассажами, в которых немецкий мыс-
литель прославлял «бунтаря по природе», бросающего вызов дряб-
лому, анемичному, «плебейскому» миру, где всевластен «стадный
инстинкт толпы».
Но клондайкские впечатления Джека Лондона, ведь писатель
большую часть своей жизни провел на Аляске, не могли не распо-
ложить его к такой философии, и он тщетно пытался примирить ее
с фундаментальными положениями научного социализма.
Следы этой внутренней борьбы явственны во многих произведе-
ниях Джека Лондона, включая и один из его лучших романов
«Морской волк», написанный в 1904 году.
В этом произведении рассказывается о молодом интеллигентном
человеке Хэмфри Ван-Вейдене, который после кораблекрушения,
чтобы добраться до материка, был вынужден плыть на другом ко-
рабле в окружении невоспитанного и вульгарного экипажа.
Я думаю, что Джек Лондон вложил в эту книгу всю свою лю-
бовь к морской стихии. Его пейзажи поражают читателя мастерст-
вом их описания, а также правдивостью и великолепием: *...а тем
временем шхуна «Призрак», покачиваясь, ныряя, взбираясь на
движущиеся водяные валы и скатываясь в бурлящие пропасти,
прокладывала себе путь все дальше и дальше — к самому сердцу
Тихого океана. Я слышал, как над морем бушует ветер. Его при-
глушенный вой долетал и сюда».
Мне кажется, что «Морской волк» — роман очень необычный, и
необычность эта заключается в том, что здесь почти нет диалогов, а
вместо них автор через размышления героев показывает читателю,
какие мысли, переживания и «споры» живут в их душах: «Я при-
сматривался к людям, собравшимся на палубе, — их было два-
дцать человек. Мое любопытство было простительно, так как мне
предстояло, по-видимому, не одну неделю, а быть может, и не один
месяц провести вместе с этими людьми в этом крошечном плавучем
мирке».
И хотя главным героем романа является Хэмфри Ван-Вейден, я
думаю, что большее внимание автор здесь уделяет другому персона-
жу — капитану шхуны «Призрак». Волк Ларсен — характер чрез-
вычайно сложный, по-своему сильный и цельный, и такой персо-
наж приличествовал драме, а не сатирическому шаржу: «Возле лю-
ка расхаживал взад и вперед, сердито жуя сигару, тот самый чело-
век, случайному взгляду которого я был обязан своим спасением.
549
Ростом он был, вероятно, пяти футов и десяти дюймов, быть мо-
жет, десяти с половиной, но не это бросалось мне прежде всего в
глаза, — я сразу почувствовал его силу. Это был человек атлетиче-
ского сложения, с широкими плечами и грудью, но я не назвал бы
его тяжеловесным. В нем была какая-то жилистая, упругая сила, и
она придавала этому огромному человеку некоторое сходство с го-
риллой...»
Роман, я полагаю, был начат блистательно. Но он «сломался»
где-то в середине. Едва рассказчик, Хэмфри Ван-Вейден, сбежал с
«Призрака», пустившись в шлюпке вместе с поэтессой Мод в рис-
кованное плавание, завершившееся на необитаемом острове, нача-
лось действие совсем иной книги-робинзонады "влюбленных, кото-
рым «и рай в шалаше». Джеку Лондону не изменило мастерство:
морские пейзажи были все так же великолепны, приключенческая
интрига развертывалась по-прежнему стремительно. Однако исчез-
ло главное — философский поединок, который Лондон устами по-
вествователя вел с Ларсеном в начале романа.
Как я узнал, за несколько дней до смерти Джек Лондон занес в
блокнот: «Морской волк» развенчивает ницшеанскую философию,
а этого не заметили даже социалисты*. Творчески писатель еще не
был готов вывести на сцену героя-социалиста, Ларсену противосто-
ял в романе либерально настроенный интеллигент Ван-Вейден, и
капитан «Призрака» не раз и не два опровергал его умозрительные
аргументы жестокими истинами, почерпнутыми из практической
жизни,
И все-таки мне показалось, что никогда еще Лондону не удава-
лось «вылепить» столь яркий и непростой характер, как характер
Ларсена в этой книге: «Он крепко стоял на ногах, ступал твердо и
уверенно. Все было полно решимости и казалось проявлением из-
быточной, бьющей через край силы. Но эта внешняя сила казалась
лишь отголоском другой, еще более грозной силы, которая притаи-
лась и дремала в нем, но могла в любой миг пробудиться подобно
ярости льва».
Всем строением своей философии и всеми своими поступками
Ларсен старается разрушить тот ореол святости и неприкосновен-
ности, каким в сознании «прекраснодушных» интеллигентов вроде
Хэмфри увенчано понятие «человеческая жизнь». С его точки зре-
ния, «жизнь — это просто торжествующее свинство», и Ларсен
умеет находить аргументы в поддержку своей идеи.
Сила этих аргументов в том, что понятие «жизнь» для Ларсена
обладает не отвлеченным, а реальным, практическим содержанием.
Жизнь — это изнурительная борьба за кусок хлеба, безработица,
трущобы и бесправие.
Ларсен отождествляет понятие «жизнь» с понятием «буржуаз-
ная цивилизация», и после этого ему не так уж трудно доказать ее
порочность. Аргументированно спорить с «волком» мог бы только
человек, понимающий «природу» общественных отношений. У
Хэмфри этого нет, и он вынужден во всех спорах повторять одно и
то же: «...ценность жизни в ней самой, и она не терпит насилия
над собой». Аргумент, конечно, бесспорный, но, несмотря на это,
Хэмфри непросто отражать все новые и новые доводы Ларсена, и
550
он с ужасом замечает, что такая убийственная логика способна по-
работить и его.
Варварские порядки, заведенные Ларсеном на шхуне, его жесто-
кое глумление над матросами, его бескрайний цинизм, за которы-
ми, я думаю, скрываются мучительно переживаемая им духовная
опустошенность и одиночество, — все это логические следствия ис-

<< Пред. стр.

страница 71
(всего 73)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign