LINEBURG


<< Пред. стр.

страница 58
(всего 73)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

В первую очередь писателя интересовало разнообразие самых
простых людей и ситуаций. Соответственно .в этом отношении его
представление о гении: «бессмертный вариант простого человека».
Вслед за Чеховым он мог бы сказать: «Черт бы побрал всех вели-
ких мира сего со всей их великой философией!»
Произведение «Зона», опубликованное в 1983 году, сначала в
Америке, у нас — гораздо позже, имеет второе название — «Запис-
ки надзирателя». Это своего рода дневник, хаотические записки,
комплект неорганизованных материалов, описывающих в точности
жизнь уголовной колонии. Рассказ ведется от первого лица — чело-
442
века, работавшего в этой колонии надзирателем. Он рассказывает о
дикости, ужасе мира, в который он попал. Мира, в котором дрались
заточенными рашпилями, ели собак, покрывали лица татуировка-
ми, насиловали коз. Мира, в котором убивали за пачку чая. Он пи-
шет о людях, живущих в этом мире. О людях с кошмарным про-
шлым, отталкивающим настоящим и трагическим будущим.
Но, несмотря на весь ужас и кошмар этого мира, жизнь продол-
жалась. И в этой жизни даже сохранились обычные жизненные
пропорции. Соотношение радости и горя, добра и зла оставалось не-
изменным. В этой жизни, пишет он, были и труд, и достоинство, и
любовь, и разврат, и патриотизм, и нищета. Были и карьеристы, и
люмпены, и соглашатели, и бунтари. Но система ценностей была
полностью нарушена. То, что еще вчера казалось важным, отошло
на задний план. Обыденное становилось драгоценным, драгоцен-
ное — нереальным. В этом диком мире ценились еда, тепло, воз-
можность избежать работы.
В рассказе есть эпизод, где автор рассказывает о человеке, меч-
тавшем стать на особом режиме, хлеборезом. «...Это был хмурый,
подозрительный, одинокий человек. Он напоминал партийного бос-
са, измученного тяжелыми комплексами». Для того чтобы занять
такое место, в зоне надо было лгать, льстить, выслуживаться, идти
на шантаж, подкуп, вымогательство. Любыми путями добиваться
своего.
Сравнивая в предисловии к «Зоне» себя с Солженицыным, До-
влатов говорит, что книги их совершенно разные. Солженицын был
заключенным и описывал политические лагеря. Довлатов же писал
о надзирателе в уголовном лагере.
Если говорить о художественном своеобразии произведения, то
стоит заметить, что в этих хаотических записках прослеживается
общий художественный сюжет, в какой-то мере соблюдено единст-
во времени и места; действует один лирический герой (конечно, ес-
ли можно назвать надзирателя «лирическим»). Можно сказать, что
довлатовское повествование разделено не на главы, а на абзацы, на
микроновеллы, как в чеховском театре, границей между ними яв-
ляется пауза. Любая из них может оказаться роковой.
Отчетливо демократическая ориентация довлатовской прозы со-
мнений не вызывает. И иного принципа отношений между людьми,
чем принцип равенства, он не признавал. Но понимал: равными
должны быть люди разные, а не одинаковые. В этом он видел нрав-
ственное обоснование демократии, и это убеждение диктовало ему
и выбор героев, и выбор сюжетов.

РЕЦЕНЗИЯ НА РОМАН В. В. НАБОКОВА «МАШЕНЬКА»
...Воспомня прежних лет романы,
Воспомня прежнюю любовь...
А. С. Пушкин

Роман Владимира Набокова «Машенька» — произведение иск-
лючительное и необыкновенное. Он отличается от всех написанных
им романов и пьес. Я прочла у Набокова множество произведений,
443
но именно «Машенька» привлекала меня красотой языка, легко-
стью, философскими рассуждениями о роли любви на земле. Если
кратко говорить о теме романа, то это повествование о необычном
человеке, находящемся в эмиграции, в котором уже начинает уга-
сать интерес к жизни. И только встретив случайно любовь своей
юности, он пытается возродиться, вернуть свое светлое прошлое,
вернуть молодость, во времена которой он был так счастлив.
Главный герой романа — Лев Глебович Ганин, эмигрировавший
в Берлин. На протяжении всего романа Набоков стремится подчер-
кнуть в нем его «особенность», несхожесть с окружающими. Ганин
живет в пансионе, где рядом с ним обитает еще шесть человек, ото-
рванных от России, обитающих в атмосфере пошлости, косности,
примирившихся со своим мирком. Этот пансион — своеобразный
символ, который Набоков называет «убежищем для изгнанных и
выброшенных». Эти люди действительно выброшены, выломаны
из жизни. Их судьбы разбиты, желания угасли. Набоков рисует их
слабыми и безмолвными, исключая, разумеется, главного героя.
Печальна судьба старого российского поэта Подтягина, смертельно
больного, стремящегося вырваться из лап эмиграции и вернуться
на родину, в Россию. Грустно читать и о Кларе — молодой девуш-
ке, безответно любящей главного героя, но не нашедшей в этой
любви никакой отрады. («...Она думала о том, что в пятницу ей бу-
дет двадцать шесть лет, что жизнь проходит и никогда не вернется,
что любовь эта ее совсем ненужная, никчемная...»)
Другой главный герой романа — Алексей Иванович Алферов,
яркое воплощение того, что Набоков наиболее всего презирает в че-
ловеке, по злой иронии судьбы оказавшийся нынешним мужем Ма-
шеньки, любившей Ганина долгие годы. Все пошло в Алферове:
слова («бойкий и докучливый голос»), банальности, внешний вид
(«было что-то лубочное, слащаво-евангельское в его чертах...»). Ал-
феров — полная противоположность интеллигенту Ганину, не при-
емлющему пошлость ни в каких ее проявлениях. Отчасти Набоков
придал Ганину черты своего собственного характера, вложил в него
ту попытку вернуть потерянный рай, терзавшую его самого.
Узнав о том, что Машенька, с которой он по воле случая рас-
стался еще в далекой молодости, жива и приезжает на днях к му-
жу, Ганин буквально просыпается в своей берлинской эмиграции:
«Это было не просто воспоминанье, а жизнь, гораздо действитель-
нее, гораздо «интенсивнее», — как пишут в газетах, — чем жизнь
его берлинской тени. Это был удивительный роман, развивающий-
ся с подлинной, нежной осторожностью».
Ганин принимает решительную попытку вновь обрести потерян-
ный рай: отказывается от своей псевдоизбранницы Людмилы и со-
бирается похитить Машеньку у Алферова. Он даже не спрашивает
себя, любит ли его Машенька до сих пор, он уверен, что молодость
вернется, а вместе и счастье. При этом для достижения своей цели
он совершает неэтичные поступки (поит Алферова водкой в ночь
перед приездом Машеньки и переставляет стрелку будильника,
чтобы Алферов не смог ее встретить, а сам бросается на вокзал).
Но лишь на вокзале Ганин осознает, что прошлое не вернуть,
что оно утеряно безвозвратно, что нужно просто бежать из этого
444
пансиона, из этой гнетущей, чужой и чуждой, пошлой атмосферы:
«Он до конца исчерпал свое прошлое, свое воспоминанье, до конца
насытился им, образ Машеньки остался... в доме теней, пансионе,
который сам уже стал воспоминаньем». Переболев своим прошлым,
герой отправляется на другой вокзал, уезжает в будущее, навстре-
чу новой жизни.
Б своем романе Набоков философски размышляет о любви к
женщине и к России. Две эти любви сливаются у него в одно целое,
и разлука с Россией причиняет ему не меньшую боль, чем разлука
с любимой. «Для меня понятия любовь и Родина равнозначны», —
писал Набоков в эмиграции. Его герои тоскуют по России, не счи-
тая Алферова, который называет Россию «проклятой», говорит,
что ей «пришла крышка». («Пора нам всем открыто заявить, что
России капут, что «богоносец» оказался, как, впрочем, можно бы-
ло догадаться, серой сволочью, что наша родина, стало быть, по-
гибла».) Однако остальные герои горячо любят родину, верят в ее
возрождение. («...Россию надо любить. Без нашей эмигрантской
любви России — крышка. Там ее никто не любит. А вы любите?
Я — очень».)
В целом Набоков сложен для понимания. Я впервые прочла его
автобиографический роман «Другие берега», когда мне было две-
надцать лет. В нем он как бы осмысливает всю свою жизнь, раз-
мышляет о детстве, своих поисках собственного «я», о поистине
«земном рае» своего духовного воспитания. «Мое детство было со-
вершенным», — писал он в «Других берегах».
Находясь в эмиграции, Набоков был вынужден писать свои про-
изведения на английском языке, отчего испытывал почти физиче-
скую боль. Его расставание с прекрасным и родным русским язы-
ком было мучительным, но это испытание он выдержал с честью.
Читая произведения Набокова сейчас, я вспоминаю рассказ
моей сестры, которая побывала в Швейцарии на его могиле. Он по-
хоронен на берегу Женевского озера, в небольшой деревушке ря-
дом с курортным городом Монтрё. По ее словам, более эстетской
могилы она не видела: огромный голубой камень, простая надпись,
цветущие фиалки вокруг... Именно о такой могиле мечтал его ге-
рой Цинциннат Ц. из прекрасного романа «Приглашение на
казнь». Снова в нем «потерянный рай», снова ностальгия по про-
шлому, любовь. Снова герой находится в состоянии одиночества:
«Нет в мире ни одного человека, говорящего на моем языке». Но
герой романа верит в собственное «я», как, должно быть, не терял
веры в себя сам автор. И именно эта вера не дала герою умереть да-
же после того, как ему отрубили голову, оказавшись сильнее топо-
ра. «Зачем я тут? Отчего так лежу? — И, задав себе этот простой
вопрос, он отвечал тем, что привстал и осмотрелся...» «Меня у ме-
ня не отнимет никто, — сказал Цинциннат Ц. сам себе...»
Размышляя над прозой Набокова, я поражаюсь тому, как его
герои испытывают душевный подъем во время собственных неудач,
а когда к ним приходит успех, они словно теряются, становятся
косноязыкими, тусклыми, приниженными. Дар описания у Набо-
кова развит до необыкновенных пределов, он обладал каким-то осо-
бым, словно отполированным языком, меткостью взгляда, способ-
445
ного при помощи художественных приемов и образов даже мело-
чам придать особое значение, подчеркнуть их.
Читая его романы, я чувствую в них одиночество человека, не
понятого многими, оторванного от того, что ему дорого. Боль и го-
речь едва слышны у него, он не подчеркивает их, а лишь скрывает
за будничными картинами и фразами. В этом я вижу его сходство с
Чеховым, который всегда говорил, что «в настоящей жизни люди
обедают, только обедают, а в это время слагаются их судьбы и раз-
биваются их жизни». Чехова Набоков всегда очень любил, считая
его «нравственный пафос» образцовым для писателя. «Я и Че-
хов — вот два моралиста», — говорил он. Особую близость Набоков
ощущал и к Достоевскому, описывая ненавистный ему «мирок по-
шлости и гнили», прикрытый псевдонравственностью.
Сейчас, к моей большой радости, у нас в стране стали проявлять
большой интерес к Набокову, многие и многие утверждают, что
именно у него нужно учиться прекрасному русскому языку, благо-
родному служению культуре. На Западе к нему, наоборот, относят-
ся вяло, но ведь Россия, его Россия, набоковская Россия любит и
признает его — это главное! Одиночество и ностальгия при жизни,
но признание и поклонение после смерти. Ради этого, я считаю,
стоило терпеть и страдания, и боль.
И сейчас, читая Набокова, я обогащаюсь не только умственно,
но и нравственно, духовно. Это чувство очищения со мной, пока я
люблю и ценю прозу Набокова, его потрясающий дар слова.

РЕЦЕНЗИЯ НА РОМАН Ю. М. ЛОЩИЦА
«ДМИТРИЙ ДОНСКОЙ»

Прежде чем рассказывать о выбранной мною книге, я хотел бы
объяснить, почему я выбрал именно роман. Я всегда интересовался
историческими произведениями, ролью личности в истории. На
мой взгляд, читая и разбирая историю нашей страны, можно по-
нять нынешнее состояние государства и предвидеть, что будет в
ближайшем будущем.
На тему Куликовской битвы было написано очень много произ-
ведений. Это и летописи современников Дмитрия Донского, и сти-
хотворение А. Блока, и роман «Дмитрий Донской» С. Бородина.
Помимо литературы до нас дошли и другие памятники, рассказы-
вающие о тех далеких временах. Хорошо известны икона Ф. Грека
«Донская Богоматерь», полотна Васнецова и другие.
Сейчас это собрание получило хорошее дополнение — роман
Ю. Лощица «Дмитрий Донской». Эта книга повествует о временах
Дмитрия Донского, о жизни Руси в XIV веке, о ее героях. Произве-
дение является как исторической хроникой тех событий, так и ху-
дожественным произведением, автор которого ярко и образно опи-
сывает людей той эпохи. Итак, это произведение вполне можно на-
звать романом-хроникой, который включает в себя художественное
описание исторических событий.
Сам Юрий Лощиц написал роман к шестисотлетию Куликов-
ской битвы, заставив нас вспомнить о делах давно минувших дней.
С первых страниц книги автор обращает наше внимание на кра-
446
сивую природу русской земли. Мы ощущаем атмосферу широкого
раздолья Руси, могучий русский национальный характер, своеобра-
зие духовного мира русского человека. Читая книгу, как бы погру-
жаешься в мир эпохи Дмитрия Донского, начинаешь разделять
чувства простых людей, бороться за объединение Руси и освобожде-
ние от ордынского ига. Стоит отметить, что повествование идет от
лица старого былинщика, а это, безусловно, усиливает наше пони-
мание и глубину погружения в действие.
Описание событий начинается с первых боев русских дружин с
татаро-монгольскими полчищами. Идет повествование о том, как в
середине XIII века войска Чингисхана разорили русские земли и
подчинили их себе. Кажется, что эти события не имеют никакого
отношения к Дмитрию Донскому, но это не так. Не проанализиро-
вав эти события, не поймешь, что значила Куликовская битва для
Руси и какую роль в ней сыграл Дмитрий Донской.
Сразу после установления ордынского ига русский народ начи-
нает против него бороться. Ему удается одержать ряд побед; сбор
дани теперь осуществлялся русскими князьями, ордынцев часто
встречают вооруженным отпором. Особое значение в этой борьбе
Ю. Лощиц отводит простым русским людям. Голос народа, по мне-
нию автора, слышен в летописях: «Летописи как раз и были в из-
вестной степени гласом народным о тех или иных именитых лю-
дях. В летописях народ веками обсуждал свою историю, на разные
голоса судил о наивиднейших представителях власти. Летописцы
вовсе не были подобострастны по отношению к сильным мира се-
го».
Дмитрий Донской становится правителем государства уже в де-
вять лет. Здесь при нем огромную роль сыграло его окружение, в
частности митрополит Алексий, который воспитал и поставил на
ноги маленького мальчика. Автор подробно описывает все события,
которые происходили во время царствования молодого князя. Бо-
льшую художественную оценку получают такие события, как стро-
ительство белокаменного Кремля, борьба против литовцев.
Но главное внимание автор уделяет борьбе Руси с Ордой, кото-
рая при Дмитрии Донском получила характер открытого противо-
стояния и непримиримости. Москва бросает бесстрашный вызов
грозному сопернику.
С середины семидесятых годов XIV века сопротивление Золотой
Орде вступает в решающую фазу. Кульминационным событием ста-
новится Куликовская битва. Главной целью Мамая была: «хотеше
второй царь Батый быти и всю русскую землю пленити».
Автор красочно описывает сцену встречи Дмитрия Донского и
Сергия Радонежского. О самом Куликовском побоище роман пове-
ствует подробно и интересно, часто прибегая к летописным источ-
никам. Помимо простого люда в битве мы видим и главного ге-
роя — Дмитрия Ивановича. Он показал своей храбростью и муже-
ством пример другим воинам. Русь, потерявшая на поле Кулико-
вом многих своих героев, одолела сильного и коварного врага. Сла-
ва о подвиге русского воина прошла по всему миру, и он лишний
раз убедился, что Русская земля не будет терпеть никакого ига и
будет бороться до последней капли крови за свою свободу.
447
Помимо хронологического описания Ю. Лощиц не забывает и
художественную часть своего произведения. Особый интерес пред-
ставляет природа Руси, ее красота, описанная в лирических отступ-
лениях. Еще одной деталью, отличающей это произведение от про-
стого констатирования фактов, является описание простых людей
земли Русской, их переживаний и склада мышления. Также
Дмитрий Донской показан нам не как великий князь и полково-
дец, а как простой человек, любящий свою родину и отдавший все
силы для ее освобождения от ордынского ига.
Со времени Куликовской битвы прошло уже более шестисот лет.
За это время наши предки еще не раз вступали в борьбу за свою ро-
дину и с успехом отбивались от всех врагов. И все эти шестьсот лет
помнили подвиг русского народа на поле Куликовом. Здесь вполне
можно согласиться со словами Ю. Лощица: «Чем тяжелей были ис-
пытания, выпавшие на долю Отчизны, тем ярче, призывней горели
в ее небе имена великих сынов России, положивших когда-то свои
души за други своя. Истинно так было и будет».

РЕЦЕНЗИЯ НА РОМАН Б. ЯМПОЛЬСКОГО
«МОСКОВСКАЯ УЛИЦА»

Есть нечто знаменательное в том, что едва ли не самая строгая
режимная магистраль нынче одна из самых кокетливых и наряд-
ных улиц столицы.
Я — о старом Арбате. Там, где прежде проходила улица, кото-
рая была насыщена подозрительностью и сигнальными устройства-
ми, трасса, где по осевой линии в сумерки мог промчаться с эскор-
том машин сам Сталин, теперь бесконечно роятся в нескончаемом
броуновском движении молодые неформалы.
Трагедия страха, психология страха, социология страха — вот
что такое роман Ямпольского. То обстоятельство, что его герой вне-
запно становится объектом неотвязной и откровенной слежки, по-
зволяет писателю с редкостной пристальностью показать мучения
человека, затравленного державной властью. Характерно для изоб-
ражаемой эпохи, что нависшая над героем угроза кажется ему тем
более отвратительной, чем менее она обоснована. Это объяснимо.
Но герой еще с довоенных времен знает, как часто люди исчезали в
силу слепой случайности, непостижимой нелепости, а то и бюро-
кратической условности.
Каждодневная угроза ареста обостряет эмоциональную жизнь
героя, его нервные реакции и аналитические способности. Он пыта-
ется понять этот механизм, постичь его логику, нащупать какую-
нибудь причинно-следственную нить в таинственной игре, превра-
тившей его в безликую фишку. Где-то в здании на большой площа-
ди, очевидно, ждет своего часа «серая шапка с черным штампом
«хранить вечно» и с моей фотографией на обороте. Откуда они
только взяли мою фотографию...» Когда это началось? С каких пор
я попал в их бинокль?» «Что это было: донос товарища на странице
из ученической тетради, рапорт на официальном бланке или теле-
грамма с красным ведомственным штампом?»
Подобные мысли растравляют его душу, притупляют разум, а
448
главное — парализуют волю. «Значит, так надо». «Наказание не-
минуемо». «Уже не было сил бояться... стало все равно». «Я устал.
Я теперь готов был ко всему». И что особенно важно: «Туман рав-
нодушия окутал меня, невозможность, непредставимость борьбы,
вялая и болезненно чудовищная покорность течению событий, бе-
зысходность тупика...» Воспаленное страхом воображение все вре-
мя проигрывает разные варианты того, как это может случиться.
«Неожиданный стук в дверь, и всегда первая мысль — они». «По-
звонят длинным-предлинным звонком. Или просто заберут с ули-
цы». «Или снимут с поезда». «Сначала я исчезну из домовой кни-
ги...»
Как же все-таки оно возникло и сформировалось — это ощуще-
ние фатальной обреченности? Ведь перед нами не робкий юноша, а
недавний фронтовик, много в жизни хлебнувший, зрелый человек.
Как можно было притерпеться к такой унизительной доле? Писа-
тель отвечает на этот вопрос со всей прямотой и трезвостью.
«Жизнь проходила от собрания к собранию, от компании к ком-
пании, и каждая последующая была тотальное, всеобъемлющее,
беспощаднее и нелепее, чем все предыдущие, вместе взятые. И все
время нагнетали атмосферу виновности, всеобщей и каждого в от-
дельности... И постепенно это ощущение этой постоянной, неисчер-
паемой, исступленной виновности и страх перед чем-то высшим
стал вторым я, натурой, характером».
Сталин в романе лишь несколько раз упоминается, но его незри-
мое присутствие как инициатора и носителя великого страха ощу-
щается на каждой странице. Его образ словно бы растворен в тек-
сте романа, и читатель понимает, что все политические злодейства
и послевоенные кампании против «вейсманистов-морганистов», не-
счастных языковедов и и врачей-вредителей» — его рук дела. Что
именно от него поступали директивы на изъятие людей. И что он
сам находился под постоянным гнетом содеянного. Недаром древ-
ние говорили: кого боятся многие, тот сам многих боится.
В годы сталинщины гибридная культура исступленного почита-
ния и всеобщего устрашения отпечаталась на всем бытие общества.
Вырабатывались неповторимые формы управления делами, свои
способы манипуляции людьми, свои аппаратные традиции. Утвер-
ждалась особая эстетика поведения, особая лексика, особая атмо-
сфера повседневной жизни.
В этом смысле режимность Арбата могла служить наглядным
выражением сталинского режима вообще. Как Невский проспект
во времени Гоголя — выражением николаевского режима. Порой
известный всем район приобретает у Ямпольского черты какого-то
тревожного новоявленного демонизма. Район становится выразите-
льной метафорой всеобщего поднадзорного существования. Боялись
все, и, быть может, генералиссимус не меньше других. Отсюда —
«топтуны».
«Топтуны», с одной стороны, показаны в их бытовой либо ве-
домственной специфичности, а с другой — напоминают участников
какого-то ритуального действа, мрачной мистерии, чреватой порой
для всех, даже для случайных очевидцев.
Кажется, не было для Ямпольского как художника большей от-
15-3959 449
рады, чем привести в прямую связь земное и возвышенное, бытовое
и метафизическое, пресно-тривиальное и загадочно-абсурдное. Ино-
гда он намеренно акцентирует второй из парных компонентов. Раз-
вивая, скажем, тему покорности своего героя, Ямпольский делает
упор на алогизме всего случившегося с ним. Почему? Потому, навер-
ное, что проник в глубины его трагедии, которая в том и заключа-
лась, что любое сопротивление сталинскому режиму не могло быть
расценено народом иначе, нежели посягательство на самое для него
святое. Безумие режима делало сопротивление ему тоже безумием.
Так писатель объясняет пассивность своего несчастного героя, пре-
бывающего в шоковом состоянии политического недоумения.
«Московская улица», конечно, не фантастика, а самая что ни на
есть реальность нашего послевоенного бытия. Даже когда перед на-
ми оказывается густонаселенная коммуналка, где портреты жиль-
цов составляют существенную часть фрески, ибо являют собой в
сумме некий социальный микрокосм, окружающий героя. Для
этой среды, чье бытие разъедено страхом, характерна прежде всего
ее удручающая атомарность. Отсутствие каких бы то ни было ду-
ховных связей и общих интересов, полная нравственная разобщен-
ность, взаимный антагонизм, гнетущая неустроенность — вот тот
суммарный, лишенный традиций, нестабильный мирок, который
составляет вместе с режимной улицей единую систему сообщаю-
щихся сосудов.
В этих главках, как, впрочем, и в других, Ямпольский охотно
прибегает к гиперболе, что на поверку соответствует официальному
стилю описываемого времени.

<< Пред. стр.

страница 58
(всего 73)

ОГЛАВЛЕНИЕ

След. стр. >>

Copyright © Design by: Sunlight webdesign